Цена выхода из леса

Мира Ранская

Цена выхода из леса

От автора

Есть знания, которые спасают жизнь. Есть знания, которыми удобно владеть в одиночку. Иногда это одно и то же знание — и тогда спор о помощи быстро превращается в спор о власти.

В этой истории лес не злой и не добрый. Он держит слово буквально: заблудившийся может раньше времени вернуться за умение, которое сам назвал, понял и согласился отдать. Но честно названная цена ещё не становится лёгкой или справедливой. Человек может согласиться от страха, голода, заботы о близких. Тот, кто знает больше вариантов, получает власть над его выбором, даже если не произносит ни одной лжи.

«Цена выхода из леса» — роман о травнице, семейном доме и ремесле, которое невозможно отделить от памяти рук. Здесь спасение не отменяет утрату, открытое знание не гарантирует мудрости, а отказ от сделки не делает человека виноватым перед теми, кто его ждёт.

Мне хотелось написать о границе между помощью и распоряжением чужой жизнью. Эту границу легко потерять, когда торопишься сделать добро. Найти её снова можно только там, где другой человек сохраняет право понять, выбрать и сказать «нет».

Глава 1. Тропа, которой не было

Корзины стояли посреди тропы, будто люди поставили их отдохнуть и забыли вернуться.

Шесть штук. Две плетёные из тёмной лозы, три берестяные, одна с новым ореховым ободом. В первой лежали лисички, ещё влажные от росы. Во второй — нож, краюха хлеба и свёрнутая красная нить. Остальные были пусты.

Варвара присела, не переступая через рассыпанные грибы.

— Не трогай, — сказала она.

Ясна уже протянула руку к ножу, но остановилась.

— Я только посмотрю клеймо.

— Глазами.

На костяной рукояти темнела буква «М». Нож принадлежал Марене, ткачихе с нижней улицы. Красную нить та всегда носила с собой и завязывала на ручке корзины, чтобы дети не спутали её с чужой.

Ясна выпрямилась. Ей было двадцать, и она давно не нуждалась в напоминаниях, как вести себя у лесной межи. Но сегодня пальцы у неё дрожали.

— Марена собирала сыроежки у Двух Пней. Здесь ей делать нечего.

— Здесь никому из них делать нечего.

Варвара назвала корзины по плетению. Ореховый обод делал кузнец Боривой: толстые пальцы не слушались тонкой лозы, поэтому верх он стягивал деревом. Узкие смоляные полосы принадлежали братьям Тишу и Климу. Зелёный лоскут был Велениным. Последнюю корзину, прямую и некрасивую, плёл землемер Радогост, не доверявший вещам, которые нельзя поставить рядом с мерной палкой.

Шестеро взрослых вышли утром разными дорогами.

Все корзины оказались здесь.

Старая тропа к Лисьей прогалине шла правее, между берёзой с двойным стволом и камнем, похожим на согнутое колено. Варвара ходила по ней с детства. Сегодня камень лежал на месте, берёза белела в трёх шагах, но земля между ними заросла папоротником по пояс. Ни сломанного стебля, ни следа подошвы.

Зато слева начиналась новая тропа.

Она была узкой, сухой и чистой. На мягкой хвое не лежало ни одной ветки. Корни по краям выступали ровными дугами, словно кто-то обмёл их веником. Тропа уходила туда, где по всем деревенским картам стояло Чёрное мочило — топкое место, которое обходили даже зимой.

Ясна шагнула ближе.

Варвара схватила её за локоть.

— Я не переступила.

— Уже выбрала ногу.

Племянница посмотрела вниз. Правая ступня действительно стояла носком к новой тропе.

— Лес зовёт?

— Лес ничего не делает одним голосом. Иногда зовёт. Иногда показывает то, что ты сама хочешь увидеть.

— Я хочу увидеть Марену.

— Поэтому отойди.

Они попятились до межевого столба. Когда-то столб был ростом с Варвару; теперь сгнил до плеча и наклонился к деревне. На стороне леса вырезали три листа, на стороне людей — открытую ладонь. Варвара положила свою ладонь в выемку. Дерево оказалось холодным, хотя солнце уже поднялось над крышами Кромки.

— Шестеро вошли? — спросила она.

Лес не отвечал словами. В глубине один за другим хрустнули шесть сучьев.

Ясна выдохнула.

— Живы?

Тишина.

— Не спрашивай одним словом о шести людях, — сказала Варвара. — Даже человек так не ответит честно.

Она достала из поясной сумки белую полынь, растёрла лист между пальцами и коснулась межевого столба. Полынь не была платой. Запах помогал не спутать лесную мысль со своей: горький, холодный, узнаваемый.

— Марена Мшистая вошла на своих ногах?

Один хруст.

— Боривой Железник вошёл на своих ногах?

Один хруст.

Так Варвара спросила о каждом. На имени Радогоста лес ответил не сразу. Сначала зашуршал папоротник, потом хрустнула ветка далеко слева.

— Что это значит? — прошептала Ясна.

— Что лес слышит имя. Больше ничего.

— Надо идти за ними.

— Надо позвать связку и узнать, куда выходят корни. Если войдём вдвоём, на тропе станет восемь корзин.

Они уже собирались отступить, когда из леса донёсся свист.

Три короткие ноты, одна длинная. Деревенский зов: «Я здесь».

Ясна рванулась вперёд. Варвара удержала её обеими руками. Свист повторился, сбился и перешёл в плач.

Плакал ребёнок.

— Это Лучик, — сказала Ясна. — У него передний зуб выпал, он на высокой ноте воздух теряет. Я слышу.

Лучик, восьмилетний сын мельника, не числился среди утренних сборщиков. Он должен был носить щепу у отцовского двора.

— Лучезар! — крикнула Варвара, не сходя с человеческой стороны межи. — Не иди на мой голос. Стой там, где стоишь. Что под ногами?

Плач смолк.

— Корень.

— Какой?

— Большой.

— Это я поняла. Сухой или мокрый?

— Сухой. Тут светится.

Ясна прижала ладонь ко рту.

Светились корневые узлы, в которых лес держал отданные умения. Варвара видела их дважды. Первый раз, когда старик Белян отдал умение различать голоса своих овец и вышел после трёх суток блуждания. Второй — когда молодая повитуха назвала цену слишком широко и вместе с умением переворачивать ребёнка в утробе потеряла ловкость обеих рук. Устин тогда сказал, что она сама произнесла слова. Словно это делало его совет безупречным.

— Лучезар, ты видишь тропу к нам?

— Вижу. Она назад идёт.

— Не ступай. Сначала посмотри по сторонам. Есть взрослые?

Мальчик шмыгнул носом.

— Тётка с косой сидела. Потом ушла за деревья. Дядька ругался. Ещё кто-то стучит.

Марена носила косу до пояса. Стучать мог Боривой, проверявший лес молотком, будто всякая беда была плохо подогнанной подковой.

— Как ты попал внутрь?

— За котёнком пошёл.

— Котёнок где?

— Убежал домой.

Ясна выругалась вполголоса.

— Значит, тропа открывалась у мельницы.

Новая тропа могла выставить начало в любом месте вдоль межи. Пока они бежали сюда по следу сборщиков, ребёнок вошёл с другой стороны.

— Лучезар, тебе холодно?

— Нет.

— Болит что-нибудь?

— Коленка. Я упал. Тётя Варя, я выйду?

Варвара не ответила сразу.

Лес Отдающий мог разомкнуть тропу через час, неделю или весной. Иногда заблудившийся находил выход сам, ничего не потеряв. Иногда слышал деревню за тремя соснами и старился между ними на целую зиму. Раньше срока лес возвращал за умение.

Только за своё. Только названное. Только если человек понимал, что больше никогда не сможет сделать то, что отдаёт.

Восьмилетний мальчик понимал слово «никогда» хуже, чем расстояние до завтрашнего завтра.

— Мы будем тебя выводить, — сказала Варвара. — Пока сядь на корень. Не ешь ягод. Не трогай светлые узлы. Если увидишь взрослого, позови, но не сходи с места.

— Я уже трогал.

— Что именно?

— Узел. Он тёплый.

— Рука цела?

— Цела.

— Отпусти его.

— Я отпустил.

Из леса донёсся другой звук. Низкий, похожий на скрип двери под землёй. Новая тропа дрогнула. Папоротник по краям развернул листья к мальчику, которого Варвара не видела.

— Оно спрашивает, — сказал Лучик.

— Что?

— Что я умею.

— Ничего не называй.

— Я сказал, что умею свистеть.

У Варвары пересохло во рту.

— Какими словами?

— Просто. Я умею свистеть громко, с пальцами. Папа научил.

— Лес спросил, отдашь ли ты это умение?

— Спросил.

— Ты ответил?

Тишина длилась слишком долго.

— Я сказал, если домой.

Ясна закрыла глаза.

— Лучезар, послушай меня внимательно, — сказала Варвара. — Лес может вернуть тебя сейчас. После этого ты никогда не сможешь свистеть с пальцами. Ни тихо, ни громко. Даже если отец покажет снова. Ты понимаешь?

— А без пальцев?

— Пока не знаем. Ты назвал только свист с пальцами?

— Да.

— Повтори точные слова.

Мальчик повторил. «Умею свистеть громко, засунув два пальца в рот, как папа на мельничном дворе».

Граница была узкой. Не всякий свист, не музыка, не дыхание, не память об отце. Варвара почувствовала облегчение и тут же разозлилась на себя. Ребёнок всё равно отдавал часть прожитой жизни, а она уже считала цену удачной.

— Ты можешь не соглашаться, — сказала она. — Мы принесём еду. Будем искать тебя. Тропа может открыться сама.

— Когда?

— Не знаю.

— До ночи?

— Не знаю.

— А мама знает, где я?

— Сейчас узнает.

Лучик всхлипнул.

— Я хочу домой.

— Я слышу. Скажи ещё раз, что потеряешь.

— Свист. Тот, папин. Навсегда.

— А что получишь?

— Выйду сейчас к вам.

— Тебя никто не заставляет?

— Нет. Только я боюсь.

Лес заскрипел снова.

Варвара стиснула межевой столб. Страх не делал согласие свободным, но лес не умел отличать страх перед тьмой от приказа человека. Он слышал точность. Понимание. Произнесённое «да».

— Я отдаю умение свистеть громко с двумя пальцами, как папа на мельничном дворе, — сказал мальчик. — Получаю тропу домой сейчас.

На новой тропе что-то вспыхнуло.

Свет прошёл под корнями от глубины леса к меже. Не огонь — бледная зелень весеннего сока. Папоротник лёг на землю. Между стволами появился Лучик: грязный, с разодранной коленкой, обе руки прижаты к груди.

— Иди шагом! — крикнула Варвара. — Не беги.

Он побежал.

Тропа качнулась под ногами. Корни потянулись к его щиколоткам, но мальчик перескочил последний и упал на человеческой стороне. Ясна подхватила его, Варвара перерезала ножом длинную траву, обвившую сапог.

За межой новая тропа сразу потемнела. Папоротник поднялся. В глубине между корнями засиял ещё один узел — маленький, яркий, пульсирующий в такт дыханию Лучика.

Мальчик заревел и уткнулся Ясне в плечо.

— Всё, ты вышел, — сказала она. — Ты дома.

— Не всё, — ответила Варвара.

Она осмотрела колено, зрачки, язык, заставила назвать своё имя, мать, двор и вчерашний ужин. Лучик отвечал правильно. Только всё время касался губ пальцами.

— Попробуй не сейчас, — попросила Варвара.

Он уже засунул два пальца в рот и выдохнул.

Получилось влажное шипение.

Лучик переставил пальцы, вытянул губы, набрал больше воздуха. Шипение стало громче, но нота не родилась. На третий раз мальчик закашлялся.

— Я забыл как.

— Ты помнишь, как делал?

— Вот так. — Он снова показал. — Я же делаю.

— Помнишь, но не умеешь.

— Папа научит.

Варвара не сказала, что отец не научит. Не здесь, у пустых корзин, пока лес слушает каждое слово. Но лгать тоже не стала.

— Пойдём к нему. Потом попробуете вместе.

Со стороны деревни уже бежали люди. Первым — мельник без шапки, за ним мать Лучика, Дарья и Ратибор с мотком верёвки через плечо. Дальше шли семьи пропавших. Кто-то успел ударить в малый колокол, и теперь Кромка стекалась к межевому столбу.

Мать Лучика вырвала сына у Ясны, обняла, оттолкнула, оглядела и снова обняла.

— Где ты был? Что отдал? Кто позволил?

— Я сам, — сказал мальчик. — Свист. Только папин свист.

Мельник побледнел.

— Ерунда. Заново покажу.

Он сунул два пальца в рот. Свист прорезал воздух так резко, что люди вздрогнули. Лучик улыбнулся, повторил движение и снова только зашипел.

Отец показал медленнее. Как сложить язык. Куда поставить пальцы. Как втянуть щёки. Мальчик видел, понимал и не мог заставить тело выполнить знакомое.

— Устал, — сказал мельник. — Дома получится.

Никто не стал спорить.

Маренин муж поднял её корзину.

— Она там?

— Лучик видел женщину с длинной косой, — ответила Варвара. — Ещё слышал стук. И шестеро вошли разными местами, но лес собрал их корзины здесь.

— Значит, есть одна тропа.

— Значит, корзины на одной тропе. Люди могут быть на разных.

— Веди нас.

Ратибор уже разматывал верёвку. Он вбил бы колья, связал людей и вошёл первым, если бы ему дали одно ясное место для удара. Но новая тропа исчезла. Перед ними снова рос папоротник, нетронутый и старый.

Варвара показала, где стоял Лучик.

— Мы дождёмся ответа связки, проверим три входа и пойдём шестью людьми. У каждого будет обратная верёвка и запас еды.

— Пока вы проверяете, Марена назовёт лесу первое умение, какое вспомнит.

— Поэтому позовём её от межи.

— Ты мальчика чуть не оставила там из-за правильных слов!

Маренин муж шагнул к Варваре, но Ратибор встал между ними.

— Она вывела его.

— Он сам заплатил.

— Именно, — сказала Варвара. — Сам. Мы не можем отдать за Марену то, что принадлежит ей, и не можем решить, без какого умения ей жить.

— Устин может.

Имя старшего раздвинуло толпу лучше окрика.

Устин Вейник шёл от деревни не спеша. На нём был серый цеховой плащ, застёгнутый деревянной пряжкой в форме раскрытого корня. За ним двое подмастерьев несли длинный ларь. Варвара знала этот ларь: внутри лежала деревянная книга зароков, где записывали принятые лесом названия.

Устин остановился возле корзин и сразу увидел новый узел в глубине.

— Кто назвал цену без свидетеля цеха?

Мать Лучика прижала сына крепче.

— Он потерялся. Варвара говорила с ним.

— Варвара состоит в цехе?

— Я травница, — сказала она.

— Не всякий, кто знает травы, умеет назвать границы ремесла.

— Цена была узкой. Свист с двумя пальцами, которому научил отец.

Устин посмотрел на мельника.

— Покажи мальчику.

Тот показал. Лучик попытался. Воздух с шипением вырвался между пальцами.

— Память сохранена, движение утрачено, — заключил Устин. — Лес принял точное название.

Он произнёс это так, словно проверял хороший шов.

— Там шестеро, — сказал муж Марены. — Открывай книгу.

Устин положил ладонь на крышку ларя.

— Открою для каждой семьи после записи обязательства.

— Какого ещё обязательства?

— Поиск потребует цеховых людей, запасов, свечей, мазей и знаний, которые собирали не один век. Три года работы на лекарственном огороде с каждого спасённого либо равная доля землёй.

По толпе прошёл шум.

— Ты сначала выведи, — крикнул кто-то.

— Сначала семья подтверждает цену моей помощи. Лес учит нас не прятать условия.

Варвара смотрела на закрытый ларь. Устин не лгал. Он заранее назвал, что отдаёт и что хочет получить. Магия честного обмена позволяла быть жестоким совершенно открыто.

— А если семья не согласна? — спросила она.

— Ждёт естественного выхода.

— Или ищет без тебя.

Устин перевёл взгляд на неё.

— Без книги ты не отличишь умение узнавать одну траву от умения узнавать ядовитое. Не поймёшь, где название потянет память учителя, а где только движение пальцев. Открытое незнание калечит не хуже тайной цены.

— Тогда открой книгу, чтобы знали не только твои люди.

— Нож тоже полезен. Ты не раздаёшь ножи детям.

Лучик услышал и спрятал руки за спину.

— Он не ребёнок для твоего примера, — сказала Варвара. — Он человек, который уже заплатил.

Устин кивнул подмастерьям.

Те вынули из ларя четыре окрашенных кола и вбили по краям исчезнувшей тропы. Между кольями натянули жёлтый шнур с цеховыми узлами.

— До полудня вход закрыт, — объявил старший. — После полудня идут только цеховая связка и те, чьи обязательства записаны.

Ратибор сжал верёвку.

— Лес не твой.

— Лес — ничей. Вход на деревенской земле, а за безопасность у межи отвечает цех.

Варвара посмотрела на столб. Его человеческая сторона с открытой ладонью почти сгнила. Корни под ним приподняли землю, и в щели показалась другая зарубка — старая, тёмная, уходящая под мох в сторону деревни.

Межа когда-то проходила не здесь.

Она проследила линию взглядом. Зарубка указывала прямо на дальнюю улицу Кромки, где за орешником стоял дом Лозиных.

Устин заметил, куда она смотрит.

— Не сейчас, Варвара.

— Что не сейчас?

— Разговор о твоей земле.

Он знал.

В лесу снова застучал Боривой. Три удара, пауза, ещё три. Ратибор ответил, ударив рукоятью топора по межевому столбу.

Устин натянул жёлтый шнур поперёк тропы.

Шестеро живых людей услышали деревню.

Деревня услышала их.

Между ними встали закрытая книга и цена, которую назначил человек.

Глава 2. Цена простого свиста

Лучик проснулся от свиста мельничного колеса.

Так он сказал Варваре, когда она пришла к ним на рассвете. На самом деле свистело не колесо, а щель в раме: ночной ветер тянулся через неё тонкой нотой, и мальчик, ещё не открыв глаз, сунул пальцы в рот, чтобы ответить. Тело вспомнило желание раньше головы. Воздух прошёл между пальцами с мокрым сипом.

Тогда Лучик закричал.

Теперь он сидел на лавке возле печи, завёрнутый в отцовский полушубок, хотя в доме было жарко. На столе перед ним лежали две деревянные свистульки, камышовая дудка и вырезанная мельником дощечка. На дощечке отец углём нарисовал рот, язык и два пальца. Рядом стояла миска с водой. По мокрым кругам на столе Варвара поняла, что упражнялись они давно.

— Ещё раз, — сказал мельник.

Его звали Савел, но в деревне чаще говорили просто Мельник, будто ремесло родилось раньше человека и терпеливо ждало, когда тот до него дорастёт. Сегодня ремесло сидело на нём плохо. Рубаха была застёгнута через одну петлю, волосы слиплись от муки, на щеке темнела царапина. Он, должно быть, всю ночь то ходил к меже, то возвращался показывать сыну свист.

— Не надо ещё раз, — сказала Варвара.

— Ты послушай. Сейчас почти выходит.

Савел посадил Лучика прямо, велел упереться ногами в пол и сам показал движение. Губы в кольцо. Язык назад. Два пальца на первую косточку. Короткий сильный выдох.

Свист ударился о печную заслонку.

Лучик повторил всё точно. Варвара видела, как напряглись его щёки, как лёг язык, как грудь выдала воздух. Получился только сип.

Мальчик посмотрел на неё с надеждой, которую она не заслужила.

— Я неправильно язык держу?

— Правильно.

— Тогда почему?

Варвара села напротив. Хотелось взять его за запястья, убрать пальцы от распухших губ, сказать, что на сегодня хватит. Но мальчик спрашивал не о боли.

— Потому что умение ушло в лес.

— Я всё помню.

— Память и умение — не одно. Ты помнишь, как отец свистит. Помнишь, что сам делал вчера. Можешь показать порядок. Но когда нужно собрать язык, пальцы и дыхание в одно движение, они больше не находят друг друга.

Савел стукнул ладонью по столу. Дудка подпрыгнула.

— Руки у него целы. Язык цел. Лёгкие целы. Значит, научится.

— Другому свисту, может быть. Этому — нет.

— Откуда ты знаешь? Старик Белян овец потом различал.

— По биркам на шее. Он выучил метки, рост, походку. По голосам не различал до смерти.

Мельник отвернулся к окну. Щель снова запела от ветра. Лучик быстро накрыл уши полами полушубка.

Его мать Лада стояла у печи, обхватив себя за локти. Ночью Варвара велела ей дать мальчику тёплой воды, промыть колено и не заставлять повторять утраченное. Лада выполнила только первые два совета.

— Может, узел развязать? — спросила она. — Если найти тот корень. Ты же видела свет.

— Узлы не верёвка.

— Но они откуда-то берутся. Значит, можно снять.

— Я не знаю ни одного человека, которому вернули принятое умение.

— Устин знает?

Вопрос прозвучал слишком быстро. Не надежда — уже выбранная дверь.

Варвара посмотрела на Лучика. Он следил за взрослыми, переходя взглядом от одного лица к другому. При нём нельзя было делать его потерю загадочной болезнью, которую старший цеха исцелит за правильную плату.

— Если бы цех умел возвращать узлы, в Кромке не было бы людей с лесными утратами. Устин умеет подбирать более узкое название до обмена. После — нет.

— Он не сказал, что нет, — возразил Савел. — Ночью сказал: утром посмотрит мальчика и сверится с книгой.

— За что?

Лада опустила глаза.

Мельник ответил:

— За два мешка ржаной муки сейчас и по мешку с каждого осеннего помола три года.

Варвара медленно вдохнула. Ночной ветер протискивался в дом, шевелил муку на подоконнике. Белая пыль ползла по дереву к тёмной щели.

— За то, чтобы посмотреть?

— За запись о точном названии. Чтобы знать, что ещё зацепило.

Лучик высвободил голову из полушубка.

— А оно могло ещё что-то забрать?

Савел метнул в Варвару сердитый взгляд: вот, напугала.

— Ты назвал свист узко, — сказала она мальчику. — Мы уже проверили дыхание, речь, глотание. Ты можешь свистеть в глиняную свистульку?

Лучик взял птичку, налил в неё из миски воды и подул в хвост. Раздалась дрожащая высокая нота. Он вздрогнул, потом подул ещё раз, тише.

— Могу.

— Можешь дуть на горячее молоко?

Он надул щёки и подул себе на ладонь.

— Могу.

— Напой вчерашнюю песню.

Лучик спел две строки про лисий хвост. Голос не пострадал. Только на месте припева он замолчал: прежде там был отцовский свист.

— Лес взял то, что ты назвал, — сказала Варвара. — Не больше. Книга может подтвердить это чужими примерами, но не сделает утраченное меньше.

Лада подошла к сыну и поправила полушубок. Её пальцы двигались заботливо и бессмысленно: закрыть грудь, разгладить ворот, спрятать кисти. Лучик не замёрз. Ему требовалось от матери действие, и она нашла хоть какое-то.

— Зачем ему твой свист? — спросил мальчик.

Варвара не стала делать вид, что знает.

— Не знаю. Может быть, лесу ничего от него не нужно. Узел остаётся на корне, потому что цена должна где-то храниться.

— Он теперь будет свистеть?

— Корень не станет мальчиком.

— Тогда глупая цена.

— Да, — сказала Варвара. — Для нас глупая.

Савел резко встал.

— Не говори ему так. Он вышел. Он сделал всё правильно.

— Он не виноват. Это не значит, что потеря стала пустяком.

— Я и не говорю, что пустяк.

Он говорил именно это со вчерашнего дня. Ерунда. Заново покажу. Устал. Дома получится. Но признать это вслух означало бы признать и другое: когда сын спросил, идти ли ему по светлой тропе, отец не стоял рядом. Никто не стоял.

В дверь постучали трижды, не дожидаясь ответа, вошёл Устин.

За ним протиснулся худой подмастерье Рем с деревянной книгой под мышкой. На ларе у межи книга казалась большой, но в тесном мельничном доме стала ещё больше. Две доски тёмного вяза, стянутые кожаными ремнями, с корешком из множества тонких планок. Каждую запись выжигали на отдельной дощечке и вставляли между обложками. Книга не боялась сырости, зато весила как ребёнок.

Лучик увидел её и спрятал пальцы под полушубок.

Устин снял плащ, аккуратно сложил на сундук и только тогда поздоровался.

— Губы покажи.

Мальчик посмотрел на мать. Та кивнула.

Устин осмотрел язык и нёбо, велел подуть на нитку, спеть, надуть щёки, выпить воды. Повторил почти всё, что уже сделала Варвара, но ни разу не объяснил зачем. Рем тем временем раскрыл книгу на лавке и перебирал планки. Они постукивали одна о другую сухо, как семена в коробочке.

— Вот, — сказал подмастерье.

Устин прочёл выжженные строки, провёл ногтем по краю дощечки.

— Громкий свист с двумя пальцами. Четыре прежних обмена. В трёх сохранены пение, речь, дыхание и свист через предмет. В одном человек больше не смог подозвать собаку тем же движением, даже без звука.

— Почему? — спросил Савел.

— Он назвал не звук, а умение подзывать.

— Лучик назвал папин свист, — сказала Лада.

— Я слышал от свидетелей. «Умею свистеть громко, засунув два пальца в рот, как папа на мельничном дворе». Привязка к месту и учителю может оставить ещё один край.

Савел побледнел.

— Какой?

— Проверим на дворе.

Они вышли к мельнице. Утро было серым, водяное колесо медленно тянуло тёмные лопасти из заводи. На брёвнах настила лежала крупа инея. Лучик шёл между родителями и смотрел под ноги.

Савел остановился там, где обычно звал работников с дальнего берега. Сунул пальцы в рот и свистнул. От сарая отозвался пёс, на мостках поднял голову работник.