Повелитель удачи

— Не удалось, — тихо сказал он. — Не хочет его оставлять.

— Жаль. — Мира покачала головой. — Но, может, оно и к лучшему. Так малышу будет надёжнее, чем с человеком, который его не хочет.

Гарольд кивнул, но в груди осталось странное, тяжёлое чувство. Он не мог понять — правильно ли они поступили, попытавшись отговорить Риона, или просто не сумели его переубедить.

Ночь тянулась медленно, отмеченная лишь треском поленьев да редкими ударами ветра. Вейлы уложили Риона на лавке у печи. Он разглядывал, как огонь пожирает дерево, и обдумывал планы. Завтра он уйдёт из этого городка. Нужно добраться до столицы — пешком или на попутном зеннатском грузовозе. На поясе — меморикс с записями тварей и бури.

Если он найдёт торговца с декодером, покажет кристаллы и получит столько денег, что вряд ли сможет всё унести, — о нём заговорят. Его имя должно попасть в столичные новости, а не быть записанным в одной из ветхих книг учёта персонала Башни. Главное — не сбиться с тракта и не застрять в размытой колее. Плащ к утру подсохнет, сапоги выдержат. Тепло от печи приятно согревало спину, а запах дыма смутно напоминал о лаборатории в Башне.

Буря постепенно стихала. Ветер, ещё час назад сотрясавший стены, теперь лишь едва слышно постанывал в щелях. Дождь перестал барабанить по крыше.

К утру ветер утих совсем. Из-за разорванных туч пробился тусклый, но чистый рассветный свет. Дом перестал дрожать, стало тихо — только редкие капли срывались с карниза и падали на мокрую землю.

Буря позади. Гарольд дал слово помочь отыскать дом для Корбина, и Рион решил, что этого достаточно. Теперь ничто не мешает ему идти к столице и начинать там новую жизнь. В этот раз — без начальников, присваивающих все его труды.

Рион бережно убрал меморикс за пазуху, поправил плащ, который за ночь почти высох у печи. Сапоги он поставил сушиться к огню ещё с вечера — кожа потрескалась, но держалась. Он наклонился, стянул их с подставки у печи и начал неспешно шнуровать, обдумывая маршрут.

Затем выпрямился, отряхнул одежду и кивнул Вейлам, стоявшим у печи.

— Благодарю за ночлег и кров, — произнёс он, подходя к двери. — На этом мы расстанемся, хотя, возможно, вы ещё обо мне услышите.

Он обернулся — быстро, словно хотел что-то добавить, но слова застряли в горле. Мира стояла у печи, прижимая корзину к груди так, будто боялась, что он передумает и заберёт её.

Супруги поблагодарили его в ответ, а Гарольд протянул мешочек с деньгами, ничуть об этом не жалея. Рука его на мгновение задержалась в воздухе — он смотрел на Риона так, словно хотел спросить что-то важное, но не решился.

Рион кивнул и вышел, не оглядываясь.

Глава 5

Влажный послегрозовой воздух ударил в лицо, и Рион глубоко вздохнул, чувствуя, как лёгкие наполняются прохладой после душной духоты дома, где он провёл всю ночь. Город лежал в руинах: повсюду валялись сорванные крыши, разбитые стёкла и снесённые заборы, а мокрые мостовые были усеяны мусором, который ветер разбросал по округе, словно играя в жестокую игру. Рион медленно обвёл взглядом окрестности и с удивлением отметил, что из всех домов уцелел лишь тот, из которого он только что вышел, — и это казалось почти невероятным.

Корбин остался в тёплом доме под присмотром Миры и Гарольда, а Рион снова был один, наедине с собой и своими планами, которые вынашивал ещё в Башне. Впервые за всё путешествие эта мысль не принесла облегчения. Где-то в глубине души шевельнулось странное, почти чужое чувство, похожее на тоску. Рион предпочитал его не замечать, потому что оно мешало сосредоточиться на главном. И всё же плечи распрямились сами собой, будто с них сняли невидимый груз, давивший все эти дни, пока он нёс корзину с младенцем через полный опасностей лес. С корзиной в руках он был словно прикован: каждый шаг приходилось рассчитывать, каждую кочку — обходить, каждую минуту — прислушиваться, не заплакал ли ребёнок, не замёрз ли, не проголодался ли. Это постоянное напряжение изматывало до предела. Он не спал ночами, боясь его разбудить, и ел урывками, одной рукой укачивая ребёнка, пока другая сжимала скудные остатки еды. Теперь он свободен, и это чувство должно было радовать, но почему-то казалось пустым.

Рион зашагал по пустынной мокрой улице. Каждый шаг отдавался в груди тупой, ставшей уже привычной болью, и от этой привычности становилось только тревожнее: он не знал, сколько ещё таких толчков выдержит его сердце. Впереди ждала столица с её высокими башнями и шумными площадями, где каждый второй носил мантию мага и смотрел на прохожих свысока, как на муравьёв. Там его ждали деньги, связи, слава — всё, чего он был лишён десять лет в Башне, пока его имя исчезало из отчётов, а чужие — появлялись в заголовках. Меморикс должен был стать ключом к признанию, а записи на кристаллах — прославить его имя по всему континенту. Особенно та первая запись, сделанная ещё до выхода из разорённого лагеря, до того, как он понял, что остался совсем один: без союзников, без поддержки, без единой души, способной разделить его путь.

Он шёл по улицам и переулкам, стараясь не смотреть по сторонам, чтобы не видеть следов бури: каждый обломок напоминал о хрупкости человеческой жизни. Внезапно боль в груди сдавила так, что дыхание сорвалось на короткие, рваные вдохи, а перед глазами заплясали тёмные пятна. Колени ударились о мокрую брусчатку, пальцы соскользнули с камня, оставляя грязные полосы, и холодная вода пропитала штаны. Обычно в такие моменты случайность подставляла выступ, чтобы он не упал, или ветер стихал на секунду, давая передохнуть. Но сейчас всё было иначе. Его сковала глухая, безразличная тяжесть, не оставлявшая ни малейшего шанса на спасение. Механизм, на который он полагался все эти дни, дал осечку. И Рион впервые по-настоящему испугался — не за свои планы, а за саму жизнь, утекавшую из него, как вода сквозь пальцы.

Он попытался встать, но ноги не слушались, будто превратились в вату. Рухнув обратно на мокрую брусчатку, он почувствовал, как холод пробирается сквозь одежду, и осознал: это не очередной спазм, который через минуту отпустит, сменившись привычной ноющей болью. Это был конец. Тело отказывалось подчиняться, темнота подступала к глазам, воздух выходил из лёгких и не возвращался. Рион умирал здесь, на пустынной улице захолустного городишки, о котором никто никогда не слышал, и это было до смешного нелепо. После Шепотного леса с его тварями, после магической вспышки, убившей всех его коллег, — умереть вот так, без борьбы, без свидетелей, без смысла, просто от того, что сердце отказалось биться.

Когда сознание начало угасать, пришла мысль: нужно понять, что пошло не так, иначе его смерть будет не просто бессмысленной, но и глупой. Он не узнает, где совершил ошибку. Он обязан был проверить и вспомнить каждую деталь: защита, которую давала ему эта странная удача, не могла подвести без причины. Значит, он что-то упустил в расчётах, что-то важное, что могло бы всё объяснить и, возможно, спасти его.

Сквозь звон в ушах, похожий на скрежет лезвия по стеклу, продрался голос Гарольда: ещё несколько часов назад тот напоминал, что именно малыш приносит удачу в их дом. Теперь эти слова звучали как приговор. Рион стиснул челюсти, пытаясь отогнать эту мысль, но она цеплялась за сознание, как репейник. Ладони, впившиеся в холодную воду на мостовой, не врали: он чувствовал, как уходит та самая сила, что вела его по лесу, защищала от тварей и направляла монету. Если защита и правда была привязана к ребёнку, то его собственное выживание в лесу, монета, падавшая решкой, буря, обошедшая его стороной, — всё это было не его везением, а побочным эффектом чужой силы, которая осталась в тёплом доме Вейлов, вместе с Корбином.

Он заставил себя выдохнуть, и спина слегка распрямилась. Взгляд упёрся в глубокую трещину между плитами, похожую на карту, по которой он не хотел идти, но должен был. Паника попыталась подступить, но Рион загнал её обратно, как загоняют воду в щели, и сосредоточился на главном: нужно проверить условия контракта, с которого всё началось, — договора с демоном, заключённого на поляне, когда все вокруг были мертвы. Он старался отследить, кто и что сказал первым, каковы были правила, при каких условиях состоялся тот странный разговор. Его разум, привыкший к лабораторной точности, начал восстанавливать картину событий. Без эмоций. Только цифры. Только факты. Только холодная логика, которая всегда его выручала.

И тогда перед ним, чётко и без спешки, проступила поляна, где когда-то разбили лагерь исследователи, сбежавшие из Башни: латунные цилиндры, меловые символы, густой запах озона, смешанный с лесной сыростью. Он не ждал озарения и не надеялся на чудо, привыкнув полагаться только на собственный ум. Он просто открывал архив памяти, чтобы найти ошибку в расчёте, шаг за шагом, пока образы не начали тускнеть, уступая место более ранним воспоминаниям, которые он старательно прятал от себя.

Перед глазами возник алтарь с латунными цилиндрами, светящимися кристаллами и меловыми символами, пульсирующими в такт чужой магии, словно живое сердце. Вокруг суетились маги, каждый был занят своим делом, а сам Рион стоял в стороне, наблюдая за подготовкой к ритуалу, который должен был изменить всё. Он знал, что это очередная их безумная затея. Его лицо, ещё не такое бледное и измождённое, выражало холодную отстранённость человека, который не собирается рисковать понапрасну. «Я не верю в их безумную затею, — думал он. — Они накличут на себя беду, и мне лучше держаться подальше, чтобы не оказаться в центре взрыва».

К нему подошли родители Корбина — спокойные, умиротворённые, с плетёной корзиной, в которой лежал их сын, укутанный в шерстяное одеяло. Они выглядели так, будто уже смирились со своей участью. Они сделали то, о чём давно договорились: передали ему ребёнка и все деньги, которые могли пригодиться в столице, потому что сами не рассчитывали выжить после ритуала. Задача Риона была проста: подняться на воздушный корабль, зависший над лагерем, и отправиться с младенцем в столицу, выполнив последнюю просьбу коллег. Но он уже знал, что не сможет просто улететь.

Он увидел себя на грузовой платформе серебристого корабля Зенната, парившего над поляной. Тросы тянули её вверх, отрывая от земли, а ветер трепал волосы. Вскоре он оказался внутри стальной конструкции, пахнущей маслом и магией, и уже готовился к отлёту, но что-то внутри сопротивлялось. Он не планировал сразу лететь в столицу: оставалось неоконченное дело, важнее любого обещания. Он хотел заполучить магические артефакты, которые должны были появиться после активации алтаря. Чтобы преуспеть за пределами Башни, нужен был стартовый капитал, и в его случае это были не деньги, а магические инструменты. При побеге из Башни захватить что-то ценное не удалось — всё осталось за стенами, под присмотром магистра Валериуса, который не упускал возможности присвоить чужие открытия.

Единственная по-настоящему уникальная ценность должна была возникнуть здесь, на поляне, в момент активации алтаря, когда магия достигнет пика и что-то изменится в самом мире. Рион рассчитывал быть рядом, чтобы забрать всё, что останется. Однако забрать её было непросто не потому, что маги не отдали бы ему артефакты, а потому, что эксперимент был смертельно опасен: все, кто окажется рядом с алтарём в момент вспышки, вполне могли погибнуть. Он не хотел повторить их судьбу.

Но был нюанс. Рион вёл собственные расчёты: магия теряла силу с расстоянием, и достаточно было держаться подальше от алтаря во время активации, чтобы избежать смерти, по крайней мере, в теории. А пережив первичный всплеск, он сможет забрать из лагеря нечто по-настоящему ценное, когда маги уже не смогут ему помешать.

Для этого нужно было сойти с корабля, что оказалось не так просто. Экипаж не собирался менять правила. Рион попросил высадить его в лесу недалеко от поляны, но те упёрлись: ребёнка нельзя перевозить без сопровождения взрослого, а его деньги никого не убеждали — сумма была слишком мала для отдельного рейса. Либо он летит с ребёнком в столицу, либо они высаживаются оба прямо здесь, в лесу, и он сам решает свои проблемы. Пришлось подчиниться, хотя это ломало все планы: он не хотел брать младенца в опасную зону.

Спустившись с корзиной в высокую траву, он отнёс её к крупному дубу на краю поляны и спрятал в корнях, накрыв листьями и ветками, чтобы никто не нашёл малыша до его возвращения. Это было единственное, что он мог сделать для его безопасности. Сам же Рион вернулся к краю поляны и занял позицию на рассчитанной ранее границе: достаточно близко, чтобы магия задела его, но достаточно далеко, чтобы не погибнуть от того, что его коллеги собирались выпустить в этот мир.

Алтарь вспыхнул, маги встали в круг, читая древние формулы, и их голоса слились в единый гул, наполнявший воздух вибрацией. От конструкции разлились потоки фиолетовой магии — пульсирующие, расходящиеся концентрическими кругами, которые с каждой секундой становились всё ярче и разрушительнее. Рион почувствовал, как воздух вокруг накаляется.

И тогда ему пришла в голову тревожная мысль: магический удар, погубивший коллег, мог повредить и его внутренние органы. Он не чувствовал боли, но это ничего не значило. Проверить себя сейчас он не мог — не было ни инструментов, ни знаний для такой диагностики. А значит, думать об этом бесполезно. Нужно было сосредоточиться на другом. Например, на том, что осталось от лагеря.

Рион выпрямился, стряхивая с плаща сосновые иглы и обгоревшие стебли, и огляделся в поисках чего-то ценного. Воздух всё ещё дрожал от остаточного гула, но к нему добавилось что-то новое: пространство у края поляны начало сгущаться, словно кто-то невидимый вытеснял собой реальность. Волосы на затылке встали дыбом. Резкий запах озона перебил лесную сырость, температура упала так резко, что холод пробрал до костей. Рион замер. Из сгущающейся тьмы начала оформляться фигура, которая росла и становилась всё более отчётливой.

Висящий в воздухе сгусток тьмы, едва заметный на фоне леса, вдруг оформился в высокую тёмную фигуру, возвышавшуюся над ним. Сердце Риона пропустило удар. Перед ним стоял демон почти вдвое выше человека, его тело состояло из сгустков тьмы, которые то сжимались, то разжимались, словно он дышал. Вместо лица была пустота, в которой мерцали две точки света, похожие на глаза, и они смотрели на Риона с холодным любопытством. Рион не отступил. Он потянулся к поясу, нащупывая знакомые грани меморикса: это был его единственный шанс запечатлеть встречу, которая могла принести ему славу.

Ему нужно было доказательство, чтобы продать его дорого и прославиться как один из немногих, кто встретил демона и выжил. Запись устранила бы любые сомнения. Он поднял линзу, и демон замер, позволяя зафиксировать своё изображение на кристаллах, словно не имел причин мешать. Это казалось странным, но Рион не стал задавать вопросов.

— Я один из тех, кто воздвиг алтарь, — произнёс Рион ровным голосом, сохраняя привычную интонацию лабораторного отчёта, хотя внутри всё дрожало от напряжения. — Мы показали тебе путь в этот мир. Исследования указывают, что сущности вроде тебя привязывают сознание к тому, кто открыл им дорогу, и защищают его в ответ.

Глава 6

Рион держал линзу, направленную на демона, и ловил каждый сдвиг плотности воздуха, каждое колебание тьмы, выдававшее возможный ответ. Его разум лихорадочно пытался предугадать реакцию. Ответ пришёл не через уши, а прямо в череп — слоистый, лишённый человеческих обертонов звук, который раздавался одновременно внутри и снаружи, проникая в глубины сознания.

— Я помогу тому, кто не сможет прожить без моей помощи.

Фраза застыла в голове Риона. Он слегка опустил устройство, но не отступил: сейчас решалось его будущее, и требовалось убедить демона, что именно он достоин помощи. Рион тут же принялся доказывать, начав с самого начала: десять лет в нижних ярусах Башни, где его идеи присваивали, а имя исчезало из отчётов. Теперь, снаружи, без стен и магии, его ждут голод и бедность, если не получить поддержки.

Аргументы выстраивались в чёткую цепочку, продуманную заранее, ещё до появления на поляне. Он надеялся, что холодная логика убедит существо. Уцелел он потому, что умел просчитывать риски и не лезть туда, где ждала неминуемая гибель. Но за стенами Башни одного разума мало — нужна сила, которую он не мог получить сам, и он просил о ней демона. Рион говорил тихо, отмеряя каждое слово с той же тщательностью, с какой когда-то сводил отчёты для магистра Валериуса. В голосе не было мольбы — только сухая оценка условий, холодный расчёт, призванный убедить.

Демон не кивнул, не сделал жеста — лишь слушал, и в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах. Рион чувствовал, что его слушают, но не понимал, каков будет вердикт. Когда последнее слово сорвалось с его губ, голос демона отозвался вновь, и в нём прозвучала странная отстранённость, словно решение уже принято.

— Мне нужно завершить иные дела.

Давление в воздухе исчезло мгновенно. Рион остался один среди выжженных участков травы и звенящей тишины, которая казалась ещё более пустой, чем раньше; последние силы покидали его. Он ощутил лёгкое разочарование: общение с потусторонней сущностью оказалось слишком кратким, он не успел узнать ничего нового, и планы рушились на глазах. И всё же на него не напали, он до сих пор был жив — и это уже стоило ценить, хотя внутри зарождалась тревога.

Рион стоял неподвижно, пытаясь осмыслить произошедшее. В голове снова и снова звучали слова демона о том, что он поможет тому, кто не сможет прожить без его помощи, и он анализировал их без конца. Тогда он не сомневался, что речь шла именно о нём: сбежавший из Башни маг без единого заклинания и без денег не сможет прожить достойно — по крайней мере, так он считал. Стало быть, демон должен помочь ему. Или нет? Вопрос остался без ответа, и теперь, лёжа на мокрой брусчатке, он начинал понимать, что ошибался.

Воспоминание схлынуло так же внезапно, как и нахлынуло, оставив Риона на мокрой после бури мостовой — он корчился на коленях и хватал ртом воздух, который никак не наполнял лёгкие. Сознание ускользало, но вместе с тем прояснялось, принося пугающее понимание, которое он так долго отгонял. Теперь оно было неотвратимым, как сама смерть.

С холодной ясностью вспыхнули слова демона, пообещавшего помочь лишь тому, кто не сможет прожить без его поддержки. Теперь Рион видел их в новом свете, и его ошибка стала очевидной.

Из всех, кто оказался на поляне, уцелели только Рион и младенец. Вопрос был в том, кто нуждался больше, и ответ оказался жестоким. Рион начинал понимать: он мог обойтись и сам — взрослый мужчина, знающий, как добыть еду, избежать опасностей, найти дорогу к людям. Он не был беспомощным. А младенец, лежавший в корзине посреди леса, наполненного монстрами, без чужой помощи не протянул бы и дня. Это было очевидно любому, кто смотрел на него, но Рион не хотел этого признавать.

В памяти всплыло, как он поднимался на корабль с Корбином на руках и хотел оставить ребёнка там, чтобы тот летел в столицу один, пока сам Рион вернётся к лагерю к началу ритуала. Таков был его план. Но экипаж не позволил: либо он сопровождает ребёнка до столицы, либо они высаживаются оба прямо здесь, в лесу. Пришлось подчиниться, высадиться, вернуться к поляне, оставить ребёнка в укрытии и идти к алтарю, чтобы успеть к активации. Каждый его шаг был продиктован эгоизмом.

Рион сам создал угрозу для Корбина, вынеся его из безопасного корабля и вернув в опасный лес, полный тварей и магии. Это был его собственный выбор, сделавший младенца нуждающимся. Именно поэтому сила дала защиту тому, кто нуждался больше. Не ему, а ребёнку, который без неё не выжил бы и дня. Теперь эта истина обжигала.

Всю дорогу он считал Корбина досадной обузой, которая замедлит путь к столичной жизни с её лабораториями, знакомствами и признанием, ради которых он терпел унижения десять лет. Младенец был помехой, которую нужно сбыть с рук при первой возможности; все силы уходили на то, чтобы выполнить обещание родителям и забыть о ребёнке, как о дурном сне. Теперь пришло осознание: всё кончено.

Он поставил корзину на пол чужого дома и вышел за дверь, не оглянувшись, — и тем самым отдал единственное, что держало его в живых последние два дня: силу, что отводила тварей, роняла монету нужной стороной и перезапускала сердце каждый раз, когда оно замирало. Теперь, лёжа на мокрой брусчатке, он понял: он не избавился от груза, а всего лишь отдал свою удачу, и забрать её обратно уже не мог.

Сознание угасало. С трудом он выдавил короткую фразу, слыша её как бы со стороны, будто говорил кто-то другой; голос звучал хрипло и слабо.

— Я сам вынес его из корабля и вернул в лес... Из-за меня ему понадобилась помощь...

Он попытался подняться, но ноги не слушались, тело предательски отказывало именно сейчас, когда он наконец всё понял. Отчаяние охватило его. Он рухнул на камни, цепляясь пальцами за скользкую поверхность, из угла рта потекла алая пена, смешиваясь с грязной водой на мостовой. Теперь он знал: приступ, которого он так боялся все эти дни, настиг его. На этот раз не помогут ни таблетки, ни удача — он сам отрезал себя от источника силы. Где-то рядом послышался встревоженный голос, доносившийся словно издалека, пытавшийся пробиться сквозь туман.

— Эй, парень! Ты чего? Плохо тебе? Чем помочь-то?

Но Рион уже не отвечал. Воздух перестал наполнять лёгкие, сердце замерло в последний раз, не дождавшись спасительного толчка.

В это время в тёплой комнате у печи Мира и Гарольд приходили в себя после пережитого ужаса: ветер выл за стенами, стены дрожали от каждого порыва. Теперь в доме висела тишина, нарушаемая лишь редкими каплями с крыши и потрескиванием догорающих поленьев, дававших тепло и свет — островок уюта среди хаоса. Мира крепче прижала к себе Лейтана, который наконец проснулся и испуганно озирался, не понимая, что происходит. Гарольд перевёл взгляд с жены на корзину, где мирно посапывал Корбин, и в его глазах появилось что-то новое, чему он не мог подобрать слов, но что чувствовал всем сердцем.

— Мы и вправду уцелели, поверить не могу, — тихо проговорил он, всё ещё сомневаясь: их дом остался целым, пока вокруг всё рушилось, и это казалось чудом.

Мира кивнула, руки её слегка дрожали от напряжения, но она старалась держаться спокойно ради детей.

— Эта развалина — единственное, что у нас есть, — произнёс Гарольд, помедлив и переводя взгляд на корзину. — А ребёнку нужен дом побогаче. Мы не сможем дать ему всё, что нужно для достойной жизни, и это меня тревожит.

— Не только это, — заметила Мира, и в её голосе прозвучала твёрдость, которой раньше не было, когда речь шла о чужих детях. Материнский инстинкт уже пробудился к этому малышу, и она не могла отдать его кому попало, чувствуя, что за одну эту ночь он стал частью семьи. — Мы не будем отдавать малыша абы кому. Новые родители должны о нём позаботиться, уделить внимание и заботу, а не просто взять из жалости.

— Кому-то, у кого проблем поменьше, чем у нас, — согласился Гарольд, понимая, что она права, хотя внутри ещё боролись сомнения.

Мира кивнула. Через час, когда буря окончательно утихла, они вышли на улицу, чтобы оценить масштаб разрушений. Вокруг царило сплошное разорение: покосившиеся ограды, сорванная кровля, осколки оконных рам. Повсюду люди с инструментами принимались за срочный ремонт; на лицах читались усталость и тревога за потерянное.

— Гарольд... — тихо произнесла Мира, оглядываясь и не веря глазам: увиденное превосходило все ожидания. — Посмотри. У всех всё разрушено, а наш дом...

Гарольд проследил за её взглядом и медленно кивнул. Внутри разрасталось тихое изумление, смешанное с благодарностью. Среди всеобщего хаоса их дом стоял целым и невредимым — единственный на улице, защищённый упавшей крышей рафинерии, вставшей как щит.

— Меньше всего проблем сейчас у нас, — закончил он за неё. В голосе звучало не торжество, а тихое изумление перед тем, как удача обошла их стороной, и он понял: это не случайность.

Они направились к зданию мэрии: Рион просил найти дом для ребёнка, и супруги решили выполнить просьбу как можно скорее, пока буря не принесла новых бед. Мира сжала губы, уже зная, что их ждёт отказ: после такой бури мэру не до чужих проблем, он вряд ли станет слушать бедных соседей. Дверь приоткрылась, из щели выглянуло усталое, раздражённое лицо помощника мэра, не давшего им рта раскрыть.

— У мэра нет времени! — выпалил он, даже не взглянув на них; голос его был резким и нетерпеливым. — Половина города без крыш, другая половина в развалинах! Если вы не ранены, разбирайтесь сами!