Повелитель удачи

Он захлопнул дверь с грохотом. Мира и Гарольд остались на крыльце, глядя на закрытую дверь и чувствуя себя униженными и растерянными.

Они переглянулись. В этом взгляде читалось понимание: после такого отказа никто в городе не возьмёт ребёнка, кроме них самих, и это было одновременно и пугающе, и обнадёживающе. Мира крепче прижала корзину с Корбином к груди, и в этот момент страх и сомнения исчезли, оставив лишь спокойную, твёрдую решимость.

— Пойдём домой, Гарольд, — сказала она, и в голосе не было сомнений. — У нас есть дом, который нужно сделать более уютным, и, кажется, теперь у нас есть ещё один сын. Мы не отдадим его никому.

Гарольд молча кивнул, понимая: удача ребёнка привела его именно к ним, и они не имеют права его отдавать — это было бы предательством того, что они пережили вместе. Они развернулись и зашагали обратно по улицам, где уже кипела работа: люди таскали доски, сбивали заборы, выносили мокрый хлам. Никто не разговаривал — все слишком устали и злились на бурю, чтобы тратить силы на пустые слова, и эта тишина была красноречивее криков. Мира посмотрела вниз: Корбин в корзине даже не проснулся, словно ничего не случилось, и его спокойствие успокаивало её.

Прошло несколько дней. У Риона не нашлось родственников, которые пришли бы за телом, поэтому его похоронили на местном кладбище вместе с другими жертвами бури. Вейлы знали лишь то, что он сам рассказал за тот вечер, но этого хватило, чтобы считать его своим и взять на себя заботу о похоронах. Мира настояла на простом деревянном надгробии, Гарольд сам вырезал на нём имя. Многие приходили посмотреть на место, где внезапно, без видимых причин, умер никому не известный путник, переживший бурю; это вызывало любопытство.

Слухи расползлись быстро: их разносили соседи, видевшие, как он упал на мокрую брусчатку, и те, кто слышал его последние слова. Эти слова передавались из уст в уста. Долго ещё говорили на рынке, у колодцев, в тавернах о загадочном человеке, пережившем бурю и внезапно погибшем посреди улицы на ровном месте. Его последние таинственные слова — «Из-за меня ему понадобилась помощь...» — повторяли как заклинание, не понимая смысла, но чувствуя, что в них кроется что-то важное.

В итоге Рион добился того, чего хотел: его имя стало известно, о нём заговорили. Но не так, как он мечтал. Не как о великом маге, чьи навыки изменили науку, и не как о герое, не испугавшемся опасности, а как о жертве неизвестных обстоятельств, о странном чужаке, который пережил то, что должно было его убить, и умер тогда, когда должен был выжить. Это стало его истинным наследием. А потом о нём забыли — но не навсегда, а лишь на двенадцать лет, и эта цифра была весьма неслучайной.

Глава 7

Двенадцать лет спустя...

Серое утро едва разгоняло туман над дорогой. Внизу, в долине, петлял старый тракт, соединявший два крупных торговых города, — древняя магистраль, по которой ходили караваны из одной столицы в другую. Грузовозы гильдии Зеннат курсировали по ней регулярно, но здесь могли появиться не раньше чем через несколько часов — если, конечно, не лопнуло колесо или не застряли в грязи на переправе.

На скалистом обрыве, нависавшем над дорогой, догорал костёр. Ветер разносил запах сырого дерева и промокшей земли. Дым стелился низко, цепляясь за камни и коряги, которыми бандиты укрывались от утренней сырости.

Двое мужчин дремали, привалившись к сёдлам и натянув капюшоны на лица; их дыхание вырывалось паром и таяло в холодном воздухе. Третий сидел поодаль, на плоском камне, и сосредоточенно правил лезвие ножа о точильный камень. Сухой, монотонный скрежет вплетался в шум ветра, придавая происходящему размеренность, почти сонную.

У самого огня, вытянув замёрзшие руки к тлеющим углям, сидел Привал и чувствовал, как тепло медленно возвращается к пальцам. Он вернулся из заключения всего три дня назад и до сих пор не мог отогреться. В тюрьме холод пробирал до костей, но здесь, на открытом ветру, ощущался иначе — забирался под плащ, под рубаху, сводил мышцы. Привал размялся, хрустнул шеей, провёл ладонью по лицу, стирая усталость, и окинул лагерь взглядом: ничего не изменилось, пока он грелся.

Взгляд Привала зацепился за фигуру в стороне — незнакомый силуэт сидел на камне, отвернувшись от костра, и что-то делал с оружием. Он нахмурился, пытаясь вспомнить, видел ли этого человека раньше, но память подсказывала: нет. За время его отсутствия в банде появились новые лица. Привал перевёл глаза на Ведро, который сидел рядом и жевал чёрствый хлеб, отламывая кусок за куском, погружённый в свои мысли. Привал пихнул его локтем и кивнул в сторону незнакомца.

— Это кто? Новый? — спросил он хрипло; голос ещё не до конца проснулся.

Ведро не сразу ответил. Прожевал кусок, вытер рот рукавом и только потом взглянул в ту же сторону.

— Да, новенький, — произнёс он негромко. — Шеф его привёл, с месяц где-то уже с нами.

Привал вскинул брови и перестал греть руки — новость застала его врасплох. Шеф редко приводил кого-то сам, обычно этим занимались другие, и уж точно никогда не приближал к себе новичков.

— Шеф привёл? Сам? — переспросил он. — Не узнаю я этого типа. Из какой он банды? Только не говори, что раньше работал один, — таких сразу гнать взашей.

— Нет, не одиночка, — Ведро откусил ещё хлеба. — Банда у него была. Накрылось всё. Еле ноги унёс, когда жарко стало.

Хмыкнув и проведя ладонью по щетине, Привал потянулся к фляге. Отвинтил крышку, сделал глоток — вода оказалась холодной, с привкусом железа. Протянул флягу Ведру. Тот взял, глотнул и вернул, вытирая губы.

— Откуда он? — спросил Привал, снова кивая в сторону незнакомца.

— Из Уэстенда, — Ведро оживился. — Дыра город. Говорят, лет двенадцать назад буря всё снесла. Один дом устоял. Байка, поди.

Ведро размял плечи и подбросил в костёр сухую ветку. Угли вспыхнули, на секунду осветив его лицо — шрам через левую щёку, глубокие тени под глазами, обветренную кожу, — и снова погасли, оставив лишь тлеющий жар.

Услышав про Уэстенд, Привал усмехнулся и покачал головой: он слышал об этом городишке, но ничего примечательного там не водилось.

— Уэстэнд, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Неужто нашёл там, что плохо лежит? А от нас ему что надо?

— Денег, наверное, или от кого-то прячется, — Ведро развёл руками. — Шеф не рассказывает, а я не спрашиваю.

Привал снова уставился на незнакомца. Тот сидел неподвижно, наклонив голову, и рука его двигалась с механической точностью: нож о камень, нож о камень — размеренно, без нетерпения, без суеты. Это спокойствие вызывало у Привала странное беспокойство: обычно такие люди не попадают в банды случайно.

— Позову-ка я его, — решил Привал после недолгого раздумья. — Расспрошу, что за птица.

Он поднялся, стряхнул листья с одежды и шагнул в сторону незнакомца, но Ведро коснулся его плеча — настороженно, почти предупредительно.

— Погоди, не спеши, — остановил он. — Сначала глянь на это.

Сунув руку во внутренний карман, Ведро достал помятую, сложенную в несколько раз листовку и протянул Привалу. Тот повертел её в руках — бумага грубая, пахла типографской краской и сыростью, будто её долго носили за пазухой. Развернув листовку, Привал поднёс её ближе к огню и увидел текст и схематичный портрет — нечёткий, смазанный, но достаточный, чтобы узнать человека при встрече.

Он пробежал глазами по строкам, и брови его поползли вверх: сумма, указанная внизу, была немаленькой — такие деньги не платят за мелкого воришку или случайного прохожего. Привал тихо присвистнул и опустил листовку.

— Ничего себе, — выдохнул он. — Кому-то он здорово насолил, раз такую награду назначили.

— Угу, — отозвался Ведро и сунул руки в карманы плаща, пряча их от холода.

Привал снова посмотрел на незнакомца. Тот по-прежнему сидел на камне и теперь, кажется, проверял лезвие на остроту, проводя по нему пальцем. Солнце поднималось над горизонтом, и в первых лучах силуэт становился чётче. Привал разглядел его лицо — спокойное, почти безразличное к тому, что его изучают.

Имя из листовки уже вертелось на языке, но Привал в последний момент осёкся, не в силах вымолвить ни слова. Он стоял, приоткрыв рот, и не сводил глаз с незнакомца.

Заметив его замешательство, Ведро нахмурился.

— Ну? — поторопил он. — Зови, чего стоишь?

Привал замялся, чувствуя, как слова застревают в горле.

— Не из полиции он? — понизил он голос почти до шёпота, чтобы не услышали спящие, и оглянулся, проверяя, не подслушивает ли кто. — Вдруг это подстава, а награда — лишь приманка?

Ведро фыркнул и покачал головой: вопрос показался ему глупым.

— Нет, точно нет, — он крошил хлеб. — Я сам там был. Он такую кашу заварил — город на ушах стоял. А мы в итоге с прибылью ушли. Полицаи так не умеют, у них кишка тонка.

Привал нахмурился, переваривая услышанное.

— Так ты говоришь, сам видел, как он это провернул? — переспросил он. — Мало ли, может, ему один раз повезло.

Он вздохнул и снова потёр лицо ладонью — щетина колола пальцы.

— Лёгкие деньги были бы, если сдать его властям. Награда немаленькая, и никто бы не узнал, что это мы.

Ведро усмехнулся снисходительно, словно уже слышал эту мысль и знал, чем она кончается.

— Думали уже, — ответил он спокойно. — Шеф сказал, он нам полезнее здесь, чем в казематах или на виселице. Так что не суетись и не лезь с этим.

Привал в очередной раз окинул взглядом фигуру у костра. Незнакомец перестал править клинок и теперь смотрел в сторону дороги, где туман рассеивался, открывая вид на долину. В его позе чувствовалась уверенность человека, который знает, что его не тронут.

— Дело своё знает хоть? — спросил Привал.

— На словах — очень даже, — ответил Ведро и усмехнулся. — Посмотрим, что на деле покажет, когда грузовоз подойдёт.

Привал снова полез в карман, достал листовку и долго разглядывал портрет и текст, беззвучно шевеля губами. Он видел имя, напечатанное там, и знал, что может произнести его в любой момент. Но вместо этого сложил бумагу, сунул обратно за пазуху и перевёл взгляд на незнакомца — долгий, изучающий, словно пытался заглянуть ему в душу.

— Эй, Уэстэнд! Да, ты, новенький! Иди сюда!

Голова новичка вздрогнула от окрика. Движения замедлились, нож на мгновение замер в руке — будто он раздумывал, стоит ли отвлекаться. Он посмотрел на Привала: в его взгляде было любопытство, смешанное с лёгким удивлением, но без страха или тревоги.

Потом он поднялся с камня и направился к костру — спокойно, не торопясь. В походке чувствовалась уверенность человека, который не считает себя ни незваным, ни лишним.

Привал повернулся к Ведру.

— Уэстэнд? — переспросил тот. — Серьёзно, сразу даёшь погоняло?

— Сразу, — ответил Привал твёрдо. — Старое имя ему здесь не нужно, оно осталось там, в прошлой жизни. Теперь он наш и будет Уэстэндом. А сейчас пусть докажет, что заслуживает доверия. Если не докажет — я лично с ним разберусь.

Когда новичок подошёл, Привал оглядел его с ног до головы, отмечая каждую деталь: одежду, оружие, походку, выражение лица. Тот выглядел спокойным и собранным, лицо ничего не выражало — ни враждебности, ни страха, ни желания понравиться, лишь спокойствие. И это спокойствие одновременно внушало доверие и настораживало.

— Значит, ты тот самый, — заговорил Привал. — Шеф тебя хвалит, это я слышал. Теперь ты Уэстэнд, запомни, и не вздумай тут выпендриваться.

Незнакомец молчал, глядя на Привала и ожидая, и в его молчании не было ни вызова, ни напряжения — он просто ждал, зачем его позвали.

Ведро кивнул в сторону Привала:

— Это Привал. Недавно вернулся из заключения, так что не в курсе всех новостей.

Привал усмехнулся, подтверждая слова товарища.

— Я пока не понял, хороший ты парень или нет, но время покажет, так что не торопись. Иди, дождись грузовоза, скоро он должен появиться.

Новичок кивнул, развернулся и пошёл обратно к своему камню, не сказав ни слова. Его молчание показалось Привалу почти вызывающим, хотя тот понимал: возможно, это лишь обычная осторожность. Проводив новичка глазами, Привал перевёл внимание на листовку, лежащую под плащом, и погладил бумагу рукой, словно проверяя, что она всё ещё при нём.

— Уэстэнд, — прошептал он себе под нос. — Теперь ты наш, и старой жизни у тебя больше нет.

Ведро снова придвинулся к костру и подбросил в огонь сухую ветку, потом уставился на дорогу внизу, где туман продолжал рассеиваться. Уже можно было разглядеть старый тракт, по которому скоро должен пройти грузовоз. До его появления оставалось всего несколько часов.

Глава 8

Шестью месяцами ранее...

Стоя на пороге своего всё ещё целого дома, Гарольд смотрел, как младший сын Корбин натягивает слишком большой для него сапог. Мира, жена, суетилась рядом, поправляя воротник его рубахи.

— В прошлом месяце там мальчишка в омут упал, — говорила она уже в третий раз. — Держись подальше от глубоких мест, ладно?

Гарольд молчал, но челюсть сжал так, будто сам собирался идти с сыном и охранять его от всех опасностей мира. Корбин кивал, хотя было видно: мыслями он уже на улице.

Прислонившись плечом к дверному косяку, стоял старший брат Корбина, Лейтан.

— Мама, ты же знаешь, он у нас самостоятельный, — заметил он. — Но если полезет в воду, я его сам за шиворот вытащу. Не переживай так.

Затем, кивнув в сторону брата, он продолжил, и в голосе его прозвучало нечто такое, от чего Гарольд нахмурился ещё сильнее.

— Скучно в Уэстенде, — вздохнул Лейтан. — Вот бы рвануть куда-то. Чтобы раз — и деньги, а потом до старости ноги на стол. Представляешь?

Взгляд Миры, брошенный на старшего сына, выражал такое же недоумение, будто он только что предложил ограбить банк.

Лейтан нёс свою старую удочку — видавшую виды, с потёртой рукоятью и леской, перевязанной в трёх местах, — а для Корбина прямо по дороге мастерил вторую, из тонкой ветки и бечёвки, которую стащил у соседки. Корбин нёс сачок и ведёрко с наживкой, с надеждой поглядывая на брата.

— На, держи. Только червей сам добывай — я свои руки для более благородных дел берегу, — протянул он конструкцию Корбину.

Скривившись, Корбин удочку всё же взял. Братья остановились у старого вяза и принялись копать. Мальчик морщился каждый раз, когда пальцы касались холодного скользкого червя.

Когда братья вышли к реке, на знакомом берегу уже сидели двое. Олдрик Болден, сын владельца рафинерии, важно восседал на складном стульчике, который принёс за ним дворецкий. Рядом стояла Сенра, дочь мэра, и внимательно смотрела на воду. Слуга, высокий худой мужчина в безупречном камзоле, держал в руках редкий в этих местах предмет — зонт, хотя солнце едва проглядывало из-за облаков, а дождя не было и в помине.

На мгновение Корбин замер и обернулся к Лейтану. Тот пожал плечами.

— Ну, пойдём поздороваемся.

Олдрик поднял голову с таким видом, будто его прервали в разгар важных государственных дел. Он улыбнулся той улыбкой, которая означала: сейчас будет сказано нечто, от чего собеседнику станет неловко.

— А, соседи! — воскликнул он. — Как вовремя. Помните бурю? Когда наша крыша удачно приземлилась на ваш дом? Моя семья всё ещё ждёт благодарности. Ваш домишко стоит только из-за нас.

Он окинул Корбина, а затем Лейтана самодовольной улыбкой.

Услышав эту тираду, Лейтан медленно выпрямился и уставился на Олдрика так, будто тот сморозил невообразимую глупость.

— При всём уважении, тогда нам стоит благодарить бурю — это она подбросила нам вашу крышу. Вы же не предложили нам ничего полезного.

Олдрик открыл рот, чтобы возразить, но Лейтан уже отвернулся и принялся разматывать снасть. Сенра тихо хмыкнула и спрятала улыбку. Дворецкий неодобрительно покачал головой.

Из-за спин мальчиков Сенра шагнула вперёд и встала между ними.

— Мы все тогда были несмышлёными карапузами, о чём вы говорите? Давайте оставим это в прошлом — память такая штука, иногда лучше не ворошить.

Она посмотрела на Корбина и кивнула в сторону свободного места на берегу.

Лейтан прекрасно понимал, что во время бури он как раз карапузом не был — ему тогда исполнилось восемь. Тот вечер, когда к ним нагрянул внезапный гость, он отлично помнил, но решил промолчать и не портить намечающееся примирение.

— Место рядом свободно, — сказала Сенра. — Рыба сегодня, говорят, добрая — сама на крючок просится. Но если не клюнет, хотя бы тихо посидим.

Олдрик пожал плечами и вернулся к своему удилищу, делая вид, что ничего не произошло.

Корбин постоял немного в стороне, переминаясь с ноги на ногу, а потом шагнул к Олдрику.

— Тут и правда не занято? — спросил он с осторожностью.

Слуга тут же нахмурился и сделал шаг вперёд, собираясь возразить, но Лейтан опередил его, дёрнув брата за рукав.

Олдрик махнул рукой.

— Садись, конечно. Только если рыба уйдёт — я буду знать, кто виноват.

Дворецкий закрыл рот, но продолжал сверлить Корбина взглядом, будто тот только что сел на трон без разрешения.

Устроившись рядом с Олдриком, Корбин оглядел его снасть — толстая леска, блестящий крючок, аккуратно насаженный червь. У Корбина всё было проще — тонкая ветка, бечёвка и крючок, который Лейтан смастерил по дороге.

Олдрик поинтересовался:

— Ну что, червяки уже на крючке, или так и будешь на них смотреть?

Корбин покосился на ведёрко, в котором копошились серые скользкие создания, и поморщился.

— Выкопал — да. Но насаживать? Нет уж. Они холодные и какие-то... слишком живые. Пусть живут.

Олдрик поднял бровь, а Лейтан только фыркнул.

— Я же говорил — пора быть самостоятельным.

Олдрик задумался на мгновение, а потом его лицо просветлело той самой улыбкой, от которой у дворецкого начинала дёргаться щека.

— А знаешь, есть идея — лови так, без наживки, — предложил он, изо всех сил сдерживая смех. — Вдруг рыба сама заинтересуется — что это за блеск такой в воде? Будет научный эксперимент.

Терпение сопровождающего лопнуло.

— Мастер Олдрик, может, всё же не стоит? Дети знатного рода обычно не устраивают таких шуток.

Олдрик взглянул на дворецкого с невинным видом.

— Я не шутил. Это эксперимент.

Сенра, сидевшая немного в стороне, тихо вздохнула и покачала головой.

Корбин опустил глаза на свою удочку, потом на ведёрко с червями. Затем взял прут, не притронулся к червям и закинул пустой крючок в воду. Олдрик открыл рот, собираясь сказать что-то вроде «я же пошутил», но Корбин уже удобно устроился и смотрел на поплавок с таким видом, будто делал всё правильно с самого начала.

Лейтан перестал копаться в земле и уставился на брата с выражением человека, давно привыкшего к таким фокусам.

— Ну-ну, — пробормотал он и вернулся к своим червям.

Тогда никто на берегу не знал, что под перекатом, в глубокой тени подмытого берега, уже неделю держалась стая эфирных окуней — той самой редкой рыбы, что светилась изнутри и ценилась в столице на вес золота. В этом месте реки она ничего не ела. То ли вода была для неё слишком холодной, то ли привычная добыча не поднималась так высоко против течения, но окунь проходил мимо любых наживок равнодушно, и потому на удочку здесь его не ловил никто и никогда. Ниже по течению гильдия рыболовов вылавливала его сетями, а у города он оставался лишь слухом, красивой байкой для приезжих.

Но в то утро в реку вмешалась сила, которая не спрашивала ни у рыбы, ни у людей, чего они хотят.

Одна из рыбин — крупная, с серебристой чешуёй и тяжёлым осторожным нравом — проходила под перекатом, когда в воду опустился тонкий блестящий предмет. Для любой другой рыбы он остался бы безразличной мелочью — не еда, не добыча, не опасность. Но сила, что вела Корбина с самой поляны, коснулась и реки. Она не создала ничего нового — лишь повернула на самую малость то, что уже было у рыбы: её осторожность, её привычку охранять свою воду. Блеск металла в толще вдруг перестал быть безразличным. Рыба увидела в нём угрозу — тонкую юркую тварь, которая пришла в её воды и затаилась. И тогда окунь, не знавший в этой реке ни голода, ни страха, сделал то, чего не делал никогда, — метнулся к блестящему предмету, чтобы напасть первым, и с размаху заглотил его, рассчитывая раздавить врага челюстями.

Прошло минут десять. Олдрик поймал маленького окунька, Сенра — ничего, Корбин сидел неподвижно, как статуя. А потом его поплавок нырнул так резко, что удочка чуть не вылетела из рук.

— Есть! — крикнул он, но тут же понял, что рыба слишком большая: удилище согнулось дугой, леска натянулась до предела, а Корбина потащило вперёд.

Олдрик Болден вскочил со своего места, выронив снасть.

— Держи её! — закричал он, хотя Корбин и так держал изо всех сил.

Дворецкий бросился вперёд, забыв про зонт, который так и остался лежать на траве.

В тот же миг Лейтан отшвырнул червей и подбежал к брату, схватив удочку сверху. Слуга, несмотря на безупречный камзол, встал на колени у самой воды и тоже ухватился за леску.

— Тянем вместе! — скомандовал он, и в его голосе впервые за день не прозвучало ни капли неодобрения.

Сенра отступила на шаг, чтобы её не забрызгали. Рыба билась, вода кипела, и постепенно из глубины начала подниматься большая голова — чешуя блестела на солнце, рот жадно открывался и закрывался.

Сглотнув, Олдрик выдохнул, не сводя глаз с рыбы.

— Это... это же деликатес!

Рыбу вытащили на берег. Она оказалась огромной — почти с руку длиной, с блестящей серебристой чешуёй и важными, даже немного обиженными глазами. Корбин отступил на шаг и посмотрел на неё с обидой.

— Можно я её отпущу? — тихо спросил он. — Она не виновата, что ей на крючок захотелось.

Дворецкий, всё ещё стоя на коленях, замер и поднял на мальчика изумлённый взгляд.

— Отпустить? Молодой человек, это рыба, которую в столичных резиденциях подают под серебряными крышками. Её весной ловят по специальному разрешению, а вы хотите вот так взять и...

Он не договорил, потому что Корбин уже наклонился, будто и правда собирался вернуть рыбу в воду. Но Лейтан, хмыкнув, положил руку ему на плечо.

— Погоди, братец. Деньги в семье не лишние.

Дворецкий, опомнившись, поднялся, отряхнул колени, поправил камзол и с достоинством вытащил кошелёк.

— Молодой человек, — обратился он к Корбину, — вы поступили... необычно. Но благородство не измеряется серебром. За зрелище я обязан заплатить.

Он отсчитал монеты и передал их старшему из братьев — Лейтану. Корбин же с лёгкой грустью провожал взглядом рыбу, которую дворецкий бережно поднимал с земли, чтобы отнести её мэру.

На берегу повисла тишина. Олдрик уставился на пустые руки Корбина, потом на своё ведёрко с крошечным окунем и молчал.

С берега раздался смех Лейтана — он хохотал так, что чуть не упал в воду.

— Ну, братец, ты даёшь! — выдавил он сквозь смех. — Сам того не зная, поймал деликатес для мэра!

В глазах Сенры мелькнуло одобрение, хотя на губах застыла едва заметная улыбка.

Олдрик наконец глянул на своего окунька, который теперь казался совсем крошечным по сравнению с трофеем Корбина, и вздохнул. Он хотел сказать что-то колкое, но передумал и лишь криво усмехнулся.

— Ну, по крайней мере, мой эксперимент удался, — пробормотал он себе под нос. — Иногда клюёт и без наживки.

Опустившись на траву, Корбин положил удочку рядом и вгляделся в реку. Вода уже успокоилась, и ничто не напоминало о только что разыгравшейся битве, кроме мокрых штанов и сбитого дыхания.

— Хороший был день, — произнёс он тихо, ни к кому не обращаясь.

Лейтан хлопнул его по плечу.

— Ещё бы. Теперь лет пять будут припоминать. Для нашего города — событие.

Солнце выглянуло из-за облаков, и на воде заиграли блики. Дворецкий тем временем бережно завернул рыбу в белый платок, который достал из внутреннего кармана, и прижал свёрток к груди, как прижимают нечто хрупкое и ценное. Он не оглянулся на зонт, забытый на траве, и не оглянулся на детей. Он шёл быстро, чуть ли не вприпрыжку, и на губах его играла редкая для него улыбка — не дежурная, не снисходительная, а настоящая, довольная улыбка человека, который уверен, что принёс хозяину нечто исключительное.