Абиссинец 1890. Том 9

Дядя вытащил второй лист бумаги.

— Это послание тоже через атамана передай. Пусть отстучат в Лончаково, на имя Кравцова, надо сообщить чтобы не всполошились от смерти Андрея, Саша у него непраздна, не дай бог весть дойдет…

Дядя долго что-то писал, потом сложил письмо и отдал Фараону.

Ракитин убрал бумаги.

— Но сперва с Кедром проститься надо.

На похороны со всеми хлопотами и дорогой ушло часа четыре. Костя купил у станичного плотника готовую домовину, договорился насчет могилы на кладбище за станицей и пригласил батюшку.

Кедра обмыли, одели в чистое и уложили в гроб. Семен простился с ним перед отъездом, и остался караулить Векшина, а мы повезли товарища на кладбище, объехав станицу лесной дорогой.

Возле могилы причитали две старухи-плакальщицы, но когда батюшка начал отпевание, смолкли.

После отпевания мы простились с ним, закрыли домовину и опустили в могилу. Бросили по горсти земли, потом взялись за лопаты. Поставив деревянный крест, постояли еще немного и вернулись на стоянку.

У навеса Фараон с Костей уложили на подводу два завернутых тела. Ракитин проверил, чтобы руки убитых не выглядывали из-под ткани, сел рядом с Костей. Подвода скрылась между деревьями, и вскоре скрип колес затих.

Я вернулся за перегородку. Кремень ушел на наблюдательные пост, через два часа я должен был его сменить.

Дядька сел на бревно напротив портного.

— Сними с него повязку, — обратился он к Семену.

— Теперь рассказывай, Игнат. Сколько лет ты знаешь этого связного?

Векшин кашлянул, огляделся и начал свой сбивчивый рассказ.

— Я больше десяти лет на них служу. Поначалу-то и не знал, во что лезу. Заказ чужой принять, сверток придержать до приезда, да так по мелочи всяко. В основном за людьми пришлыми смотрел. Появится новый покупатель — велят сообщить. Чего тут такого? У меня люди всякие бывают.

— Бывало, год от них никого, а то и два. Думаешь, все, забыли. Живешь себе, работаешь. Потом опять стук в дверь. Другой уже человек от них приходит, про тебя все знает, и дела твои из прошлого.

— И так больше десяти лет?

— Больше, — подтвердил Векшин.

— Платили исправно. С тканью помогали, долги закрывали. Случалось, купец расчета не дает, а после их разговора сам приносит. Я еще благодарил, дурак. Потом сукно предложили взять, крупную партию. Хорошее, дешево. Взял, часть пустил в работу, часть продал. А оно чужое оказалось.

Векшин притих.

— Догадывался?

— Да кто ж хорошее сукно за такую цену отдаст, — выдавил портной. — Только я думал, что это их сукно. Мало ли откуда взяли.

— Значит, понимал уже все.

— Они это дело в ход не пустили, да только потом пришли и показали расписку мою. Сказали, коли не договоримся, все наружу вылезет: и хозяин того сукна, и бумаги, и свидетели. А меня — на каторгу. Вот после того на крючок и посадили. А мне куда деваться, детей кормить надо. Да я еще и в их делах замаран был.

— Когда нас у лазарета вынюхивал, чего о детях-то не подумал? Мы же могли тебе просто башку прострелить.

— А у меня другого выбора нет. Куда ни крути, либо вы, либо они. Я же не отпираюсь, знал, что дурное дело. Но сам за нож не брался.

— Игнат, мне этого мало.

Дядька говорил спокойно, держа в руке свой тесак. Портной затараторил:

— Они таких, как я, эрму называют. По-нашему — глаза и уши. Занимаешься своим ремеслом, но всегда вокруг смотришь и слушаешь. Кто приезжих у себя принимает, каких приезжих, сколько казаков в станице, где какие посты и секреты. Работаем по одному, промеж собой не общаемся. Да и не знаю, если честно, есть ли еще кто-то, кроме кузнеца.

— А этот, с конюшенного двора?

— Их синьши называют. Вестник, значит. Они сведения забирают, поручения приносят. Таких тоже несколько было. Кто ими распоряжается, не ведаю. На этом мое общение с ними заканчивается. От нас и к нам все идет только через синьши.

Аркадий Игнатьевич что-то записал.

— Тех, кто убивает, сыши зовут, — продолжил портной. — Они в школе выучены. Им и погибнуть за порученное дело положено, коли иначе не выходит. Мне так объясняли. Нас с ними не сводили. Но точно знаю, что мы у них под присмотром.

Я слушал, глядя на лежавшую рядом винтовку Кедра. Дядя вчера говорил о неприметных людях, годами ожидающих приказа. Вот такой и сидел сейчас перед нами. Шил станичникам справу, помогал выбрать сукно, знал, у кого дети подросли, кто на службу поступил. Да примечал, когда нужный человек вернулся домой.

— Как поручения получал?

— Через мастерскую. Принесут жилет перешить, подкладку заменить. С вещью записка. Обратно так же забирают. Не всегда даже тот, кто приносил. Бывало, хозяин уехал, за него возница зайдет. Я готовый заказ отдам, он дальше повезет.

— Они знали, что передавали?

— Нет, не думаю. Иных я после ни разу не видел. Человек едет, его и просят с оказией забрать. У нас разве мало так передают? Дальше по станицам, по стоянкам, до самой Хабаровки вещи возят. Только где они потом оказывались, я не знаю.

— Вчера на конюшенный двор ты сам побежал. Почему не дождался, когда к тебе придут?

— Срочно велено было. Узнать, живы ли те двое, и сразу сообщить. Я записку отдал, он прочел и к лазарету пошел. Проверять, видать.

Дядька перевернул страницу блокнота.

— За кем еще тебе было велено наблюдать?

— В бумагах все записано, в мастерской они лежат. Приметы. Кто как выглядит, чем прежде занимался, где служит, родственники. По каждому подробностей больше, чем я про свою жизнь знаю. Имена, прозвища. Больше пятнадцати человек, всех сейчас и не упомню.

Дядя перестал писать.

— Кого из списка точно помнишь?

— Вас. Аркадий Игнатьевич Громов. Исмаил. Из Африки вернулись, здесь людей готовите. В подчинении напрямую у Корфа. Ниже Хабаровки лагерь есть, там Кречет распоряжается. Высокий, в плечах широкий, борода короткая, с проседью.

Я аж приподнялся. Не верилось, что какой-то портной столько про нас знает.

Векшин продолжил:

— Сыч еще был. Сухощавый такой. С ним двое, Бурый и Монах. Про Монаха помню: большой, бородатый, руки здоровенные. И Шлыков в бумагах был. И ваш племянник, который из Африки пришел. Семен Бирюков, пластун, прозвище Рыжий, с усами...

Сема сидел боком к портному и с не меньшим удивлением смотрел на Аркадия Игнатьевича.

— Тот, который сейчас уехал, тоже там есть, — добавил Векшин. — Никита Федорович Ракитин. Фараон. Лет сорока, плечистый, усы коротко стрижены. Из Африки вернулся.

О прежней службе Ракитина я сам только в лазарете узнал. А у станичного портного, оказывается, все ходы записаны.

— Где лежат бумаги? — спросил дядя.

— Сундук под рабочим столом. В нем обрезки, старые подкладки. У задней стенки нижняя дощечка вынимается. За ней полотняный чехол, там все. Я покажу, только вы меня туда одного не посылайте.

— Кроме тебя, кто о тайнике знает?

— Никто, надеюсь.

Аркадий Игнатьевич записал место и вернулся к прежнему:

— Когда получил описания?

— В начале месяца.

Векшин ненадолго задумался.

— Жилет, значит, я заканчивал, — наконец прохрипел портной. — Серый, с черной спинкой. За него первого мая рассчитались, я еще ткань в тот день покупал. А бумаги на другой день принесли, я уже за новый заказ сел. Да, точно, на другой день. Жилет к тому времени забрали.

— Второго мая?

— Выходит, второго. В первых числах, тут я не путаю.

Мы тогда уже шли из Благовещенска в Хабаровку. Ни засады на дороге к Графской, ни боя с той троицей, ни похищения Ильки еще не случилось. А описания наших людей уже разлетелись по всей Уссури.

Нас заранее высматривали. И, видать, давно.

— Кто эти сведения собирает? Тоже ваши эрму, как ты их назвал?

— Возможно, но мне принесли уже готовые записи. Велели выучить и, если кого замечу, передавать сообщения.

Дядя отложил карандаш. Векшин опустил голову.

— Кажись, все, что знал, сказал. Да только сейчас понимаю, что мне ведь и под караулом не спастись.

— Почему же?

— Потому что срок придет. Хоть в холодную посадите, хоть за десять замков. Они меня перед этим делом выпить заставили. Сказали: яд, действует медленно. Прежде такого не было, господин хороший, ни разу за все годы. А тут сказали: дело особое, чтобы отступить не вздумал. Велели выпить при них, после объяснили, что теперь раз в неделю другое средство получать должен. Оно действие яда на время ослабляет. Сказали, как задание закончится, противоядие дадут. Не получу — скоро помру, да так, что сам смерти просить стану.

Векшин заговорил быстрее, голос опять срывался.

— Последний раз пять дней назад дали. Через два дня еще принесут. А я здесь. В мастерской нет меня, записки ваши покажу, тайник выдам. Кто же после этого лекарство оставит?

Дядя выслушал его до конца.

— Опиши, что давали.

— Бурая бутылка была. Плоская, в ладонь поместится.

— Да на хрена мне бутылка, напиток опиши.

— На просвет желтовато-коричневая жидкость. Спиртом пахло, травами еще. Горечь такая...

— Ладно, запах трав по описанию не определишь. А второе что давали?

— Его в маленьком флаконе приносят. Стекло светлое, сам квадратный. Под пробкой синяя бумажка зажата, узенькая. Я ее всякий раз видел.

— Жидкость такая же?

— Нет, светлее гораздо. На слабый чай похожа. Постоит, на дне соринки темные собираются. Мелкие совсем.

— Один раз сразу не получилось выпить. Клиент пришел, я флакон под стол убрал. После достал, а они на дне. Сперва не было, я бы приметил. Не думайте, я глядел, что мне пить дают. Только отказаться-то кто бы мне позволил?

Векшин замолчал, тяжело дыша. Дядя еще раз перечитал записи. Не знаю, поверил ли он рассказу, но приметы бутылочек и жидкостей внес в блокнот.

— Кто лекарство приносил?

— Высокий. Нос с горбинкой, под правым глазом бородавка. Брови светлые. По-нашему говорит, без выговора.

— Знакомы давно?

— До этого дела не видел. Заходит в мастерскую, флакон оставит, скажет, когда ждать следующего, и прочь. Разговоров не разводит. Я пробовал спросить, откуда едет, так он мне велел своим шитьем заниматься, и язык поукоротить.

Портной поднял голову, будто старался заглянуть дяде в лицо.

— Вы же можете его взять. Через два дня придет. Этот точно знает, чем меня поит. Только меня не выгоняйте.

— Разберемся, — ответил Аркадий Игнатьевич.

Векшин хотел что-то сказать, но дядя поднял ладонь и снова принялся писать.

— Интересная картина получается.

— Так вы верите?

— Верю, что запугали тебя, чтобы сбежать не удумал. Настой ромашки тебе налили. Да чагой поят каждый раз или другим каким настоем. Известный трюк.

Портной зашевелился на своем месте.

— Они говорили...

— Я уже понял, что они говорили.

Дядька убрал блокнот на колено.

— Еще вот что. У сборщика иглу нашли. У тех, которые на дороге наших встретили, тоже. У тебя ее нет. У кузнеца не было. Почему?

— Нам такое не давали. Я за плату помогал, он тоже. Нас иначе держат, я уже рассказывал. Мы же с ними не воспитывались, и вряд ли кто из нас по доброй воле себя травить будет.

— Сборщик оттуда?

— Да, ихний он. С ним совсем по-другому обращались. Они на смерть идти выучены, а я-то что? Я простой портной, господин хороший.

Векшин продолжил тише, словно опасаясь, что его сейчас слышат:

— Про яды он однажды сказывал. В Хэйсунъюане их много веков изучают. Что одному можно дать, другому нельзя. Какой сразу убивает, какой пожить подольше позволяет, но потом все равно убьет. А есть такие, что людей в безвольные куклы превращают. Я потому и поверил. Откуда мне знать, как оно на самом деле?

Семен переступил возле столба. Портной сразу повернул голову на звук.

— Кузнец ведь тоже без иглы был. Такой же, как я...

— Ты-то за свою жизнь хватаешься, а он, даже когда я с него кожу живьем снимал, ни слова не сказал, — продолжил Аркадий Игнатьевич. — Чего он сильнее смерти боялся?

— За семью, — прохрипел Векшин. — Он как-то обмолвился. Я спросил, чего родных сюда не перевезет. Работа есть, место тоже найдется. А он говорит: не мне решать, где им жить. Сделаю, что велено, будут живы. Не сделаю, худо будет.

— А те, которые без языков, где живут? Тоже по мастерским?

— Нет, они люди лесные, не знаю я их стоянок. Кому, где работать велено, там и держатся. Некоторые давно здесь. Про них вообще мало что известно. Откуда появляются, я не знаю.

— Если здешних перебить, сколько времени пройдет, прежде чем замену пришлют?

— Если записок не дождутся, начнут выяснять. Может, несколько дней пройдет. А может, с соседней станицы кто раньше подойдет. Я вам срока не назову. Только после вашего послания они точно не отступятся. Они своим именем дорожат, вы теперь для них дело чести.

Портной наклонился вперед.

— Вы только не думайте, что они на рожон полезут, если сейчас с вами не получится у них. Могут отойти. Неделю, две ждать, месяц, год, пока человек не расслабиться. А после домой вернется, к жене, к детям. Они через того, кто ему дорог, и подберутся.

Когда дядя закончил расспрашивать, Семен снова завязал портному глаза и отвел за дальний конец сруба. Илька остался возле него, выбрав место, откуда был виден и проезд. Кремень по-прежнему смотрел за лесом.

Я выбрался из-за перегородки.

— Думаете, опять к губернатору подбираются? — спросил я, когда дядя подошел ближе. — Красные повязки ведь от той засады пошли. Унтербергера тогда не взяли, теперь сперва нас решили убрать. Или до Корфа добраться хотят.

— Думал об этом. Только странно было бы нас предупреждать о своих намерениях.

Семен присел рядом со мной.

— А фальшивки?

— По ним тоже странно. Охотиться на нас, чтобы мы не разыскали все фальшивки? — ответил дядя. — Тогда помимо фальшивок еще что-то должно быть, более крупное.

— Китайские власти могли школу нанять?

Аркадий Игнатьевич помолчал.

— У них переговоры с нами идут. Новые убийства только прибавят нашим доводов, чтобы на них давить. Но мало ли кто там решил по-своему поступить.

— Значит, до этой школы все-таки добираться придется, — проворчал Рыжий.

— И что ты там найдешь, Семен? Тех, кому заплатили за работу. А тот, кто заплатил, останется здесь и других наймет. Нам заказчик нужен. Но прежде надо путь расчистить.

Фараон с Костей вернулись после полудня. Костя вел лошадь шагом, Ракитин сидел сзади, возле лежавшего пленного.

Китайца устроили подальше от столбов.

Ракитин подошел к дяде.

— В общем, сделали, как ты приказывал. Доктор в холодную сперва не пускал. Пришлось твою бумагу показать. Он, конечно, взъелся, просил сказать, что он всего этого не знает.

Дядя выслушал, не перебивая.

— Четверых сегодня за станичным кладбищем прикопают. Рисунки мы с них срезали. С атаманом объяснился. Где оставили двоих, я ему сказал. Он, конечно, нашими методами возмущен. Но уговорились, что через несколько дней его люди снимут тела, если те, кто Кедра положил, раньше не заберут.

Фараон вынул небольшую стопку бумаг. На верхнем листе были фамилии, даты и несколько столбцов цифр.

— Это по фальшивкам?

— Да. У лавочника десятка нашлась, за припасы получил. Еще работникам при расчете подозрительную бумажку выдали, но там пока проверяют. Кто платил, когда, за что — все записано. Людей опрашивают.

Дядя пробежал взглядом по записям.

— От кого плательщикам деньги пришли?

— Это пока выясняют. По первому случаю человек установлен, но до него еще добраться надо. По второму пока только предположения.

Аркадий Игнатьевич сделал пометку возле фамилии.

— Предупреждения передал? — спросил дядя.

— Да, сегодня же в Лончаково отправят.

— Благодарствую. Вот, Абиссинец, теперь ваши хоть будут знать, что вы в целости.

Я, услышав выдохнул, вспомнив о Саше, а Фараон продолжил:

— Пленного перед дорогой доктор осмотрел и намекнул: если что, сюда его больше не везти. Говорит: «Прикопайте его, где под кустом, чтобы мороки не было».

Дядя кивнул, сложил бумаги и убрал в саквояж.

— Давай-ка эту живопись китайскую рассмотрим.

Мы подошли к китайцу. Ракитин стянул с него рубаху.

На коже переплетались дракон, цветы и тонкие извилистые линии. Над драконьей головой чернели три точки.

Аркадий Игнатьевич присел рассмотреть художества.

— Вот это везде повторяется.

Под цветком шла изогнутая полоска, далее она огибала голову дракона.

— И здесь есть. — Фараон указал на бок пленного.

Я наклонился. Два изгиба, а дальше небольшие зубцы вдоль одной стороны.

— На речку похоже. А это горы могут быть.

Дядя попросил принести карты из своего саквояжа и подвести Векшина, но повязку с него не снимать.

— Что про рисунки на телах душегубов слышал, Игнат? — спросил дядька.

— Они по рисункам принадлежность к школе среди своих узнают и ступени в иерархии определяют. Большего не знаю.

Дядя развернул карту. Несколько раз осмотрел рисунок, сопоставляя его с реками на китайской стороне. Потом вернулся к одному из притоков и провел пальцем вверх по течению.

— Смотрите. Здесь река дважды заворачивает. А вдоль нее гряда идет. Прямо как у него. И вот смотри, получается, что дракон — это, возможно, место, где располагается их школа. То есть они так выходцев из этой школы узнают.

Он обвел пальцем немалый кусок карты.

— До самой школы отсюда сколько? — спросил Фараон.

— Эко ты шустрый. Это пока предположение, его проверить следует. Таких поворотов на реках хватает.

Аркадий Игнатьевич отметил район карандашом и свернул карту.

— Это отдельно. Для проверки.

Пока Фараон натягивал на пленного рубаху, дядя взял берданку Кедра и подошел к портному:

— Ты говорил, что до этих безъязыкатых вам не было дела и что вы работали только через связных. Тогда как они оказались у кузнеца?

— Не знаю, может, следили за вашим человеком.

Дядя провел ладонью по прикладу.

Я еще ночью вспоминал, как мастеровой выскочил на меня с сумой. На выученного бойца он не походил.

— Одним кузнецом там точно не обошлось, — сказал Фараон. — Кедра у мастерской взяли и оттуда вывезли. Значит, бойцы уже рядом были.

— Или он знал, где их найти, — ответил Аркадий Игнатьевич. — И нашли они друг друга быстро. Пока мы за сборщиком у конюшенного двора смотрели.

Дядя положил берданку возле себя и достал обе записки, от портного и от кузнеца.

— Сборщик ведь действительно сведения забирал, — напомнил Семен. — И Векшин давно с ним знаком.

— Забирал, Семен. Это мы и сами видели.

Аркадий Игнатьевич задержал палец на записке о посещении Панеровского и резко вскинул взгляд на Фараона.

— Вот же суки изворотливые! Того, с конюшенного двора, нам подсунули для отвода глаз. Кузнец был настоящим связным.

Глава 8. Когда горит под ногами

— Мы за сборщиком сами пошли, — напомнил Фараон.

— Верно, не за того ухватились, — согласился дядя. — Увидели, что он у Векшина записку принял, потом у кузнеца так же, и решили, что он тут всему голова. Свою работу связной выполнил справно, к лазарету проверять ходил, для достоверности. Только вот Кедра взяли возле кузницы. Там же обезоружили, винтовку оставили, а его увезли. Для кузнеца, который просто за прохожими приглядывает, многовато совпадений получается.

Фараон потер глаза, ненадолго прикрыв их ладонью.

— Мы мастерскую не обыскали толком. Винтовку нашли и за Кедром кинулись.

— Где сума кузнеца?

Я вытащил ее из нашей поклажи. При первом обыске ее уже проверяли на оружие. Теперь я расстелил поддевку и выложил все: свернутую сменную одежду, хлеб в рушнике, кошель.

Прощупал одежду, подкладку сумы, вытряхнул из углов крошки. Дядя проверил кошелек и бросил его обратно.

— Видно, что из станицы уходить собрался, — сказал Семен. — Да только куда?

— Вот это нам и предстоит выяснить.

Я сложил одежду. Ни записки, ни адреса, ни клочка с расчетами.

— Кузницу проверим, но только как стемнеет, — решил Аркадий Игнатьевич. — А отсюда пора уходить. Слишком часто подводу гоняли. Пропавших уже наверняка хватились, начнут по следам искать.

Фараон подозвал Костю, и они ушли проверить место за вырубкой. За время их отсутствия мы собрали вещи. Берданку Кедра я уложил поверх узлов.

Вернувшись, Костя рассказал про охотничью избу в лесу. От дороги она закрыта молодняком и кустами.

— Дальше тоже колея есть, — сказал Костя. — Если понадобится, подводу выведем. Только к самой избе через бурелом придется пробираться.

Фараон отправил Ильку вперед, Семен подхватил Векшина.

— Куда вы меня?

— С нами поедешь. Ногу подними, на колесо становись.

Китайца уложили рядом с ним, под голову подсунули свернутую одежду. Я подождал, пока подвода отойдет, и двинулся следом с Кремнем.

Илька вернулся, когда подвода подходила к развилке. Поднял ладонь, дождался, пока Костя придержит лошадь, и показал вправо:

— Там девки из станицы. Возле берез собрались.

Фараон прошел вперед, заглянул за поворот и вернулся к нам:

— Костя, пока здесь постойте. Я посмотрю, как обойти.

Он скрылся между деревьями.

—Абиссинец, гляньте, что там происходит, только аккуратно, не спугните. — Скомандовал дядька. Мы с Семеном отошли от подводы к поваленной ели. Я присел за ствол, Илька устроился рядом.

Между деревьями виднелась небольшая поляна. Девушки пригнули ветви молодой березы, и перевязывали лентами. У корней стояли корзины, рядом на траве расстелили белое полотно. Русая девчонка придерживала ветку, пока ее подруга поправляла узел.

— До Троицы еще три дня, — негромко сказал Илька. — Чего они сейчас-то березу наряжают?

— Так Семик сегодня. Седьмой четверг после Пасхи. Девки кумиться вышли, — пояснил Семен. — Сейчас венки завьют, потом пировать сядут. Каждая из дому что-ни будь принесла, вот и гуляют вскладчину. Береза у них деревце девичье, молодое. У нее себе хорошую долю просят, полям урожаю. На Троицу придут ветки расплетать, чтобы так связанными оставлять нельзя.

Русая отпустила ветку, проверила, держится ли, и поманила подругу. Они встали с двух сторон зеленого кольца, поцеловались через него, потом достали платочки и обменялись. Остальные заиграли песню.

Илька посмотрел на Семена.

— Теперь кумы?

— Ага. Кумовья после крестин бывают, сам знаешь. А эти девушки между собой кумятся. Дружить обещают, друг дружке помогать, не браниться. Что подарила, то пока у подруги и останется. На Троицу раскумятся, подарками обратно разменяются.

— И после опять браниться?

Рыжий усмехнулся:

— Ты у них спроси. Только сначала куму себе найди, чтоб было кому за тебя заступиться.

Я прикрыл рот ладонью. Илька ткнул меня локтем и снова повернулся к поляне.

Из-за берез показался парень с большой корзиной. Русая подошла к нему, помогла поставить ношу на полотно. Он выпрямился, поправил пояс и остался возле нее, пока остальные заглядывали в корзину.

— Дуня, а кувшин где? — спросила девушка с желтой лентой в косе.

Русая повернулась к парню:

— Матушка разве квасу не дала?

— Дала. Да куда бы я его-то еще взял? Тут и без него руки оттянул.

— Так сходи. Мы пока разложим.

Он посмотрел на корзину, потом на Дуню.

— Может, после?

— Пить сейчас захотят. Ступай, я тебе пирога оставлю.

Парень постоял еще немного, но Дуня уже повернулась к подругам. Пришлось ему идти обратно. Дуня проводила его взглядом, а когда подруги засмеялись, отмахнулась от них и взялась развязывать узел на корзине.