Небесный Технарь 1

Тиш стоял на пороге как раз напротив низкого края. Сорвется такая цепочка — груз пойдет в сторону тяжелого угла, прямо ему в колени. Я потянулся с табуретки, так что ребра отозвались, дернул Тиша за рукав и показал: левее. Он нахмурился, глянул на ящик и все-таки отступил на полшага. Цепочка выдержала. А привычка не стоять под тяжелым краем, похоже, переехала в это тело вместе со мной.

Ливия достала из футляра тонкую красную ленту. Не ткань Агаты. Другая, сухая, жесткая, с блестящей нитью по краю. Она обвела лентой одну из защелок, поставила на нее восковую каплю и прижала маленьким пломбиром. Движение вышло быстрым и уверенным. Воск принял знак. Ливия подняла пломбу к свету, проверила, потом кивнула чернильному.

Агата тем временем заставила носильщиков по очереди вытянуть руки. Смотрела ладони, ногти, глаза. Одного заставила снять перчатку, у второго понюхала рукав, третьему промыла царапину у большого пальца. Тот попробовал отмахнуться. Агата даже голос не повысила, просто посмотрела так, что мужик убрал руку обратно и дал промыть.

Вот он, здешний карантин. Никаких невидимых материй. Все руками. Грязная пыль на рукаве. Красная лента на ящике. Белая ткань у двери. Чужой мир, а техника безопасности, черт возьми, существовала. Порядок здесь обозначали тканью, воском и короткими командами; молитвенные жесты носильщиков этой работе пока не мешали.

Я почти уважительно хмыкнул. Сеня испуганно шикнул, но поздно. Ливия повернула голову. В линзе у ее глаза отразился голубой свет. Она чуть повернула голову, рассматривая меня сквозь стекло так же внимательно, как перед этим груз. Она увидела меня. Худого, перевязанного, сидящего у лазаретной двери с лицом человека, которому показали редкий механизм и попросили не облизываться.

Я медленно опустил взгляд. Из чистой осторожности. Пациенту, на которого вдруг посмотрело начальство у красной пломбы, лучше всего изобразить, что уже давно и увлеченно изучает собственные колени. Очень интересные колени. Между прочим, на правом обнаружилась старая ссадина, вполне достойная внимания. Ливия промолчала, но пауза осталась под кожей, как мелкая заноза.

Глава 5

Ящик поставили на низкий стол напротив лазаретной двери, у приемного люка, на отдельной холстине. Здесь осматривали людей и вещи с палубы, прежде чем пропускать дальше. Тиш подтянул край холстины до меловой черты и остался со стороны лазарета. Под ножки стола заранее подсунули толстые серые пластины. Изоляция. Или попытка изоляции. Я не знал, что здесь проводит местную силу, но пластины выглядели сухими, плотными и слишком дорогими для простой подкладки.

Чернильный назвал несколько слов. Носильщики отошли. Двое остались у стены. Третий сел на корточки и задышал в ладони. Четвертый тихо повторял чужое имя. Эвр.

Сеня рядом сжал лампу так, что костяшки побелели. Потом едва заметно коснулся пальцами лба. При Цефире пальцы от лба уходили к груди и дальше, в пустоту, а сейчас задержались у самых бровей, осторожно, близко к глазам. Похоже, так здесь берегутся от того, что лучше не понимать слишком быстро.

Крышку ящика сняли после проверки. Сначала Ливия провела над пломбой медной линзой. Потом достала короткий щуп с белым наконечником и коснулась им восковой точки. Наконечник остался целым, только на миг подернулся тонким инеем. Ливия посмотрела на иней, сказала одно слово. Чернильный записал. Агата велела Тишу подать отдельную чашу. Тиш поставил ее на край холстины и отступил. Только после этого открыли две защелки, и я затаил дыхание.

Крышка пошла вверх туго, с сухим шорохом прокладки. Внутри обнаружился кусок металла. На первый взгляд обычный, куда скучнее драгоценности, идола, кости чудовища или живой мерзости в банке.

Искореженный, темный, неровный. Сперва он показался просто обломком какой-то машины, прошедшей через пресс, пожар и очень плохой день. Потом глаза привыкли к отблескам, и в хаосе начали проступать линии. Кольцо. Второе кольцо внутри первого. Ось, смятая, но слишком ровная для случайного хлама. Полированная дорожка, перетертая с одной стороны. По внутренней кромке темнели ряды крошечных штрихов. Отсюда они казались тоньше лазаретных рун и цепочек на клеймах. Похожи на служебную надпись или маркировку, с какими-то острыми углами; разобрать подробнее из-за порога я уже не мог.

В центре застрял ротор. Маленький тяжелый маховик размером с добрую заводскую шайбу, сделанный с такой точностью, что у меня внутри все разом встало по стойке смирно. Даже искореженный, он не потерял вычищенной симметрии. Край обода гладкий, плотный, чистый. Поверхность темная, будто металл таким и вырастили прямо в форме. На одном участке ползла синяя искра, короткими холодными зубцами.

Мужик у стены что-то шепнул и снова помянул Эвра. Другой, с синяком, коснулся губ и груди. Чернильный нахмурился. Агата посмотрела на руки людей. Ливия наклонилась ближе, подняв линзу. А я перестал слышать всех. Передо мной лежала сломанная вещь. Пока носильщик шептал молитву, я следил за линзой Ливии и перекошенным ротором. Она уже проверяла то, к чему меня и близко не подпустят.

Я вцепился в эту форму так жадно, что ребра и слабость опять отступили. Два кольца. Внутренний подвес. Маховик в центре. Следы равномерного вращения. Синяя искра ходит по участку, где ротор должен держаться в зазоре. На внешней обойме виднелся подпал — тонкая дорожка по кругу. Похоже на нагрев от трения: словно деталь долго задевала соседнюю поверхность там, где между ними должен оставаться зазор.

Гироскоп.

Слово всплыло само, земное, сухое и прекрасное. Рабочий узел стабилизации: маховик на подвесе, который держит положение, когда корпус дергает, кренит или надо поймать точное направление. Куда его тут ставили, я пока только гадал: корабль, какая-нибудь большая машина, навигационный прибор или что-нибудь совсем безумное. Принцип узнавался с ходу. Масса крутится. Ось сопротивляется резкому повороту. Целый узел держит направление лучше любого испуганного матроса. Этот держал только память о нормальной работе.

Ротор перекосило. Одна сторона сидела глубже. По кромке обоймы темнела тонкая черная дуга, место сухого контакта. Между ротором и кольцом должен был оставаться зазор. Маленький, ровный, сволочно точный. Такой проверяют мерительным инструментом по всему кругу. За ученическое «и так сойдет» у нас отправляли перемерять с самого начала.

С таким перекосом я прежде всего проверил бы подшипник. Или то, что у них вместо подшипника. Из дверной щели был виден только один просвет; роликов и смазки там я не различал. Может, ротор висел в силовом поле, посреди обоймы? Магнитный подвес, если по-земному. Или местная штука с похожим действием. Тогда просадка поля объяснила бы перекос: ротор коснулся обоймы, от трения пошел нагрев, зазор выбрало окончательно. А рывок мог свернуть уже зажатую деталь. Проверить бы с обратной стороны.

Я так увлекся этой версией, что пальцы сами повторили в воздухе окружность и перекос. Сеня дернул меня за рукав, и я опомнился. Поздно, конечно. Ливия смотрела уже не на обломок, а на мою руку.

Пальцы зависли в воздухе, изображая внутреннее кольцо, ось и место, где ротор ушел в контакт. Очень полезный жест для человека, который собирался сидеть тихо. Прямо образец скрытности. Заводской мастер во мне с отвращением отметил брак поведения. Я медленно опустил руку на колено.

Ливия удержала вопрос при себе. Ее глаза задержались на мне дольше, чем положено на нижнем пациенте. Агата поймала этот взгляд, и лицо у нее сразу стало тверже. Между ними прошла короткая фраза.

— Кир, — отметила Ливия.

Она произнесла мое имя раздельно, словно собиралась его запомнить и позже спросить обо мне. Агата ответила резко, тем же правом, каким ночью осадила чернильного. Мол, этот мальчишка пока мой. Живой, слабый, с повязкой. Мой пациент. Слова оставались чужими, а смысл читался прекрасно. На родном заводе так медсестра выставляла начальника участка от койки, если тот приходил уточнить, когда пострадавший вернется на смену.

Чернильный кашлянул, и Ливия снова посмотрела на обломок. Поднесла линзу к синей искре. Искра дернулась, перескочила на место подпала и почти совсем погасла. Люди вокруг выдохнули так, будто кто-то убрал нож от их горла. Один палубник еще раз пробормотал имя Эвра.

Я едва не рассмеялся, но смех поднялся тихий, без злости. Просто картина складывалась до абсурда знакомая. Суровый палубник с крюком, шрамом через щеку и глазами, повидавшими за бортом всякое, шептал молитву над сломанной вещью. Остальные ждали Ливию. Я вспомнил, как у нас перед пробным пуском такой же здоровяк вполголоса уговаривал станок. А я сидел босой, перевязанный, голодный, в чужом подростковом теле и думал: дай мне токарный станок, нормальный резец, мерительный инструмент и помощника с крепкими нервами, и можно попробовать выточить временную втулку, вывести обойму, поймать зазор и посмотреть, оживет ли подвес.

Хотя нет. Сначала понять материал. Потом балансировку. Потом чем они держат поле. Потом где у этой штуки питание, а где командный узел, если он вообще отдельный. Потом убедиться, что при запуске ротор не выстрелит мне в лоб со скоростью диска от болгарки. Мечтать о ремонте, сидя на табуретке у лазаретной двери, было все равно что обещать Михалычу плавку в холодной печи.

Мне уже хотелось взяться за работу. Я смотрел на дорогую чужую деталь и прикидывал, как бы начал осмотр, если бы меня пустили к столу. Такую кладут на чистый стол, ругаются, ищут причину и держат начальство подальше от рук. Синий разряд снова прошел по ободу, и шепот вырвался сам.

— Ххарра.

Сеня тихо всхлипнул. Да. Не лучшее слово для карантинного стола, вокруг которого стоят Ливия, Агата, чернильный и абордажники. Зато совершенно точное. Если ротор перекосило и обойму пожгло, деталь и правда была ххарра. Отличное местное слово. Емкое. Производственное.

Агата повернулась ко мне очень медленно. Я машинально посмотрел на чашу, но она уже шла ко мне. Взяла за плечо, подождала, пока я переставлю ноги, и развернула от двери. Держала крепко, аккуратно, обходя повязку. Я понял: посидел, поглазел, теперь обратно на койку. Я попробовал еще разок взглянуть на обломок. Агата закрыла обзор собственным плечом.

— Кир, — позвала она.

Потом показала двумя пальцами на мои глаза, резко качнула ладонью в сторону ящика и показала на пол лазарета, где после носильщиков уже темнели мокрые следы, серые крошки пыли и тонкая красная нитка от чьего-то рукава. Агата подняла из угла короткую щетку, сунула мне в руки, и тут же забрала обратно, увидев, как дрожат пальцы. Подумала. Вместо щетки ткнула пальцем в койку. Сначала лежать. Потом пол. Язык тут можно и не знать, когда мысль подают таким внятным техническим чертежом.

Тиш помог мне встать с табуретки. Ноги оказались ватными. Сеня придержал лампу и смотрел на меня огромными глазами. В его взгляде мешались ужас, восторг и отчаянное желание спросить, почему я обозвал страшную вещь тем же словом, каким утром Ждан обозвал плохой щиток.

Я бы рассказал про зажатый ротор и нагрев подшипника — причины, которые привык искать в таких узлах. Заодно спросил бы, что проверяла Ливия своим щупом и почему на белом наконечнике выступил иней. Интересно же, что она там увидела. Но на такое объяснение мне не хватало ни языка, ни сил, ни права стоять у стола.

Тиш вернул койку на место, и меня снова уложили. Дверь осталась приоткрытой. Я видел только край карантинной холстины и ноги людей. Чистые сапоги Ливии. Пыльные сапоги носильщика. Ровные ботинки чернильного. Тишины там больше не было. Пошла работа. Щуп коснулся металла. Шуршала папка. Агата велела кому-то подать воду. Ливия произнесла несколько коротких слов, и один из абордажников тут же отступил от стола.

Корабль подо мной гудел. Где-то внизу старые узлы держали ход. Где-то сверху ветер бил в снасти. В коридоре люди осторожно разбирали кусок чужой машины, вынесенной из опасного места, и боялись ее сильнее раненого зверя. На животе у меня лежала жестяная миска Закира. Под рубахой тихо давил спрятанный цилиндр. Во рту держалось слово «ххарра», уже второе маленькое звено в цепочке нового языка.

Я закрыл глаза, но обломок не исчез. Кольцо. Второе кольцо. Ротор. Перекос. Черная дуга сухого контакта. Синяя искра у предполагаемого подвеса. Из всей картины я лучше всего запомнил след трения; хотелось разглядеть его снова и проверить свою догадку. Смешно. Утром я обрадовался плохой изоляции в коридоре. Теперь едва не влюбился в сломанный гироскоп и уже попался Ливии со своими жестами. Такими темпами через неделю я стану проситься не домой, а к ближайшему токарному станку. Только сперва надо выжить, выучить язык и заслужить право держать в руках что-нибудь тяжелее миски.

За дверью Ливия сказала мое имя еще раз. Тихо. Не мне, другому человеку. Агата ответила так же тихо, но с железом. Слов я не понял, зато понял другое. Меня заметили. И это разом радовало и пугало. Невидимого выметают вместе с мусором у переборки. Заметного могут позвать к механизму, спросить, что он там разглядел, и выдать шанс вперемешку с лишней работой и чужой злостью. Заметный получает все сразу.

Дверь лазарета скрипнула. Тиш вошел с тазом, поставил его у стены и принялся отмывать серую пыль с пола. Агата вернулась через минуту. В руках у нее была та самая короткая щетка. Она посмотрела на меня, на пол, снова на меня. Потом поставила щетку у моей койки, рядом с жестяной миской. Приказ на будущее вышел предельно понятным.

Я покосился на щетку. Потом на приоткрытую дверь, за которой на отдельном столе лежал лучший кусок чужой поломки из всех, что мне довелось увидеть после смерти. Ну что ж. В новом мире дорога к точным механизмам, похоже, начиналась с грязного пола. На родном заводе, честно говоря, бывало не сильно иначе, так что квалификацию я, можно сказать, уже подтвердил.

Щетка всю ночь стояла у койки, щетиной к моему лицу. Просыпаясь, я снова натыкался на нее взглядом и вспоминал про завтрашнюю уборку. Компания так себе, но выбор в новом теле пока был небогатый.

Впрочем, разглядывал я ее нечасто. Сон приходил кусками, короткими темными провалами между гулом корабля, шагами за дверью и шепотом людей у карантинной холстины. За стеной еще долго возились с обломком. Щупы звякали о металл, папка чернильного сухо шуршала, Ливия говорила ровно, будто диктовала опись. Агата отвечала реже, но тверже. В ее тоне держалось простое правило лазарета: пока вещь может заразить человека, вещь стоит ниже человека.

Два кольца, просевший подвес, перекос, контакт, нагрев. Красивая поломка. Из тех, ради которых в прежней жизни взрослые мужики забывали про обед и спорили о допусках с почти счастливыми лицами.

Я не выдержал. Когда шаги за холстиной стихли окончательно, я сполз с койки и, стараясь не тревожить ребра, прокрался к приоткрытой двери. Коробка стояла в полумраке, тяжелая, оплавленная, фонящая чужой силой так, что волосы на загривке шевелились. Я хотел рассмотреть подвес поближе и остановился у дверного косяка, перед меловой чертой. Тут цилиндр под рубахой потеплел. Я подхватил его ладонью и осторожно вытянул из-за ремешка.

Металл был теплым, ладонь терпела. Из узкой щели без звука ударил тонкий синий луч, скользнул по пыльному воздуху и развернулся перед лицом в многослойную светящуюся проекцию. Объемный чертеж. Я застыл, держа цилиндр на вытянутой ладони.

На ближайшем изображении различались вал, обойма и вложенное в нее кольцо. Я осторожно наклонил цилиндр. Рисунок повернулся, и стало видно сечение: вал проходил через два разнесенных опорных узла, между кольцами оставался ровный просвет. Вдоль оси тянулась стрелка. Еще две сходились к опорам — похоже, обозначали направление нагрузки. Размеры стояли чужими знаками. Я узнавал само устройство чертежа и злился, что прочесть его пока не могу.

За ним просвечивали другие листы: разрезы узлов, таблица со столбцами значков, несколько заштрихованных образцов. Составы сплавов? Режимы обработки? Я мог только гадать. В маленьком цилиндре хранилось столько изображений, что их не удавалось рассмотреть разом.

В коридоре стукнула доска. Я отпрянул от двери, и линии побледнели. Подождал, прислушиваясь. Тихо. Приблизил руку к косяку — чертеж снова стал четким. Значит, включение как-то связано с этим ящиком. Отсюда цилиндр получал силу? Я сделал полшага назад; дальние изображения рассыпались на бледные штрихи. Дальше проверять побоялся: синий свет был виден из прохода.

Я смотрел на эти линии и все сильнее боялся, что находку отнимут. Сеня боялся показывать ее старшим; меня здесь могли отослать за ведром посреди любого занятия. В голове уже рисовались допрос и расправа, хотя пока Агата меня лечила, а Ливия только присматривалась. Страх все равно сдавливал горло. Мне нужна свобода. Своя мастерская на берегу, статус вольного механика и нормальные станки. Уйти с этого корабля при первой возможности и самому решать, кому показывать цилиндр.

Я отступил еще на шаг. Последние линии погасли, и я убрал цилиндр за пазуху, сглотнул сухость в горле и вернулся на койку. К утру Ливия, пожалуй, заберет тяжеленный ящик с грузчиками в свой закрытый отсек. Тогда до этого случайного источника питания мне уже не добраться.

В новом мире мне вместо мела выдали щетку.

Утром Агата поставила передо мной ведро. Небольшое, деревянное, с темным железным обручем. Внутри плескалась вода с серой золой. Рядом легла тряпка, жесткая, волокнистая. Щетка вернулась с пола к моим ногам. Три предмета вместе складывались в такой понятный приказ, что знание языка становилось уже излишней роскошью.

Я посмотрел на Агату. Она стояла у койки, сонная, с темными кругами под глазами и белой полоской ткани на запястье. Вчера эта женщина спорила с Ливией у странного ящика и одним взглядом усаживала на холстину крепких палубников. Сегодня она проверила мою повязку, потрогала висок, заставила поднять руки, повернула ладони и кивнула с видом лекаря, уже поставившего в ведомости отметку «годен к работе с ограничениями».

— Кир.

— Кир, — подтвердил я.

Она ткнула пальцем в пол. Потом в ведро. Потом в серые следы у двери, где вчера прошли носильщики, карантинная холстина и чужая пыль. На полу виднелись разводы, мелкие крошки, темная полоса у порога и засохшее пятно, которое лучше не рассматривать до завтрака.

— Пол.

Слово прозвучало жестко, с коротким ударом языка. В теле что-то отозвалось. Не память смысла, скорее память приказа. Подросток, чьи руки теперь были моими, слышал это слово много раз, и обычно сверху вниз.

— Пол, — повторил я.

Агата прищурилась. Потом указала на ведро.

— Вода.

Это слово я уже ловил: у чаши, у кружки, у лазаретной полки. Теперь оно встало на место. Вода. Главная жидкость на корабле после крови, а если судить по тому, как ее выдавали, то и поважнее крови.

— Вода.

Получилось криво, но Агата не поморщилась. Даже уголок губ чуть дрогнул. Тиш, разбиравший у стола грязные чаши, тихо фыркнул. Агата мгновенно повернула голову, и санитар тут же обнаружил массу неотложных дел в тазу.

Я получил щетку.

Чтобы встать, пришлось сперва отдышаться. Свесить ноги и дождаться, пока комната встанет на место. Потом поставить ступни на доски, беречь правый бок, шею поворачивать плавно, взгляд опускать после паузы. Я держался за край койки, распрямлялся понемногу и все время прислушивался к боли. Раньше опирался бы на сильные руки и поднялся одним движением. Теперь нужно было привыкнуть к каждому шагу.

Когда колени приняли вес, корабль мягко ушел вниз, и тело ответило без моего участия. Ступня переставилась шире, плечо чуть развернулось к качке, пальцы ног нашли щель между досками. Закир знал палубу лучше, чем я знал это тело. В этом было неприятное чувство чужой жизни, но была и польза. От мальчишки мне достались ожоги, страх перед старшими и это уверенное движение. Я смог удержать равновесие.

— Живой.

Русское слово вырвалось само. Агата коснулась моего запястья и коротко ответила на своем языке. Я вспомнил этот звук: так она сказала ночью, проверяя мне пульс. Повторил за ней, потом добавил имя.

— Кир. Живой.

Агата услышала второе. Взгляд ее стал внимательнее, но мягче не стал. Она хлопнула пальцами по ручке щетки. Правильно. Философию после смены. Сейчас пол.

Тиш повязал мне нос и рот влажной тканью, показал на свои руки и обмотал мои ладони старыми чистыми полосами. Я опустился на колени. Доска тут же отдала холодом сквозь тонкую ткань штанов. Щетка оказалась тяжелее, чем выглядела. Вода с золой пахла дымом, мокрой тряпкой и чем-то щелочным. Первый взмах отозвался в ребрах, второй в виске, третий в ожогах. Зато после четвертого движение стало понятным. Смочить доску. Надавить. Провести по волокну. Собрать мокрую серую пыль тряпкой. Сменить угол. Воды лить мало, иначе доска разбухнет и по шву пойдет грязь.

Лазарет начал открываться иначе. Пока лежишь, видишь потолок, стол, руки Агаты и чужие раны. Пока моешь пол, видишь карту места. Где Тиш ставит ведра, там доски темнее. У стола желоб сбрасывает отработку в угол, оставляя мутный полумесяц. У лекарского шкафа пол почти чистый, там Агата держит чужие сапоги на расстоянии. У двери доска стерта пятками, зато выбоин почти нет: значит, людей сюда вносят быстро и кладут бережно. Рабочее место, где порядок держится на пользе и выживании.

Тиш подошел, поставил рядом второе ведро и что-то сказал. Я поймал только два слова. Вода. Кир. Остальное ушло мимо, но жест был ясен. Грязную воду туда, чистую не трогать. Перепутаешь, получишь не просто окрик, а, чего доброго, новую дыру в голове.

Русское «понял» уже поднялось к языку, но здесь оно не годилось. Тело дернулось и вытащило из глубины короткий местный ответ. Грубый, привычный, нижний.

— Сделаю.

Тиш замер с рукой на ручке ведра. Агата тоже обернулась.

Похоже, я попал в слово. Кривое, простоватое, зато живое. Так юнга отвечает старшему, когда спорить глупо, а задерживаться опасно. Крохотная деталь сказала больше длинной лекции. В этом мире у меня пока звучал голос мальчишки с ведром, а голос мастера сидел глубоко внутри и помалкивал.

Я повторил осторожнее.

— Сделаю.

Агата кивнула. Тиш выдохнул и ушел к столу. Новое слово легло на язык шершаво, но надежно. Сделаю. Пол. Вода. Кир. Ххарра. Небогатый словарь, зато на первую полноценную производственную смену уже хватало.

К середине уборки спина ныла, но тело перестало дрожать. Слабость осталась, зато под ней прорезался ритм. Щетка вперед. Сбор грязи. Полоскание. Выжим тряпки. Прежняя сила осталась в прошлой жизни, зато подростковая легкость позволяла гнуться ниже, переставлять колени быстрее, ловить качку почти без мысли. Странно радоваться умению мыть пол, но новое тело впервые давало не одну боль, а полезное движение. И на том спасибо.

Агата заметила. Она вообще замечала все, что имело температуру, кровь или шанс упасть. Когда я добрался до порога, она подошла и присела рядом. Проверять. Пальцы легли на повязку у шеи. Потом на предплечье, где подсохшая ссадина натянулась от работы.

— Боль?

Слова я не знал, но смысл прочитал по нажиму пальцев и по лицу.

— Есть, — выговорил я на местном, вытянув слово из чужой памяти почти на ощупь.

Она коротко кивнула, будто верный ответ ее устроил, и ткнула пальцем в меня.

— Юнга.

Глава 6

Агата произнесла это так же буднично, как перед тем «пол» и «вода». Назвала мое место и сразу указала, какая работа с ним связана. От этого, впрочем, было не легче. Оскорбление можно отбить. Назначение приходится менять работой.

— Юнга, — повторил я.

Агата показала на щетку.

— Пол.

Потом на ведро.

— Вода.

Потом на дверь.

— Фома.

Вот от этого слова тело сжалось само. Плечи ушли внутрь, живот подтянулся, пальцы крепче стиснули щетку. Агата заметила и спрашивать не стала. Видимо, вздрагивать на имя Фомы у здешних юнг входило в стандартный набор признаков жизни.

— Фома, — повторил я тихо.

Слово было сухое. В самый раз для человека, которого я еще не видел, но уже знал ребрами.

Агата выпрямилась и посмотрела на меня сверху. Потом медленно, очень отчетливо произнесла несколько фраз. Целиком я их не понял. Но куски встали рядом. Кир. Живой. Юнга. Фома. Пол. Вода. Сделаю.