Небесный Технарь 1

Перевод выходил безрадостно ясный. Пациент кончился. Начался чернорабочий.

Удивительно, но эта мысль меня не придавила. Обидела? Да. Насторожила? Очень. Но под обидой сразу зашевелилась рабочая жилка. Чернорабочий ходит там, куда чистого мастера не пустят. Носит ведра, лезет под столы, слушает трубы, видит пятна и следы, пока старшие спорят наверху. Прав мало, зато маршрутов много. И если уж начинать снизу, смотреть под ноги надо внимательнее всех.

К концу лазаретный пол стал темнее и ровнее. До по-настоящему чистого отсюда было как до капитанского мостика. Но серую пыль я собрал, пятно у двери снял, а в щели под столом нашел маленькую металлическую скобу. Тиш увидел ее в моей ладони, чуть было не присвистнул, но вовремя вспомнил про запрет на свист. Забрал скобу, повертел, фыркнул и кинул в отдельную чашу. Я намотал на ус: здесь даже найденный на полу обрезок сначала показывают старшему и только потом решают, куда его деть.

Тиш снял с меня защитную ткань и полосы с ладоней, сложил их в грязное ведро. Агата позволила мне выпить полкружки воды. Настоящей, без золы. Пил медленно, почти благоговейно. Потом она сунула в руку плоскую галету, родную сестру вчерашнего строительного материала, и жестом велела есть на ходу.

Тиш принес мне чужую рубаху. Старую, серую, залатанную на плече. Ту самую, из свертка Закира. Когда ткань легла на кожу, внутри опять дернулось что-то неприятное. Она села по плечам так точно, что я невольно опустил глаза на заплату. Шов пах дымом, потом и нижней сыростью. Зато рубаха прятала повязки и возвращала мне вид рабочего человека, а не лазаретного груза. Жестяная миска отправилась за пазуху.

Агата открыла дверь. Коридор встретил шумом. После лазарета здесь было шумно и тесно: голоса перекрывали друг друга, люди протискивались у стен. По доскам бежала дрожь. Где-то впереди стучал молоток. Сверху тянуло холодом, снизу жирным теплом. Голоса пересекались, но я уже вылавливал в них крошечные понятные островки. Вода. Пол. Кир. Ххарра. Сделаю. Юнга. Фома.

Тиш снова повязал мне нос и рот тканью, обмотал ладони чистыми полосами и сунул ведро со щеткой. Показал вперед, потом вверх. Агата добавила короткую фразу.

Главное я понял. Мыть не только лазарет. Следы карантинного прохода уходили к палубному люку.

Ноги двинулись сами, пока голова возмущалась. Из лазарета я вышел через узкую переборку на жилой уровень, где пахло чужой чистотой, закрытыми дверями и дорогой тканью. Доски здесь были ровнее, стяжки отполированы плечами людей с папками, футлярами и правом проходить первыми. Я держался ближе к стене. Стоило выйти на середину, как плечи сами сжимались в ожидании окрика или тычка от встречного.

Через несколько шагов запах переменился. В коридор ворвался ветер. Настоящий. Холодный, резкий, с солью и мокрыми снастями. Где-то хлопнула ткань, потом громко скрипнула петля люка. Тиш толкнул дверь плечом, и я впервые вышел на открытый участок своим ходом, с ведром и щеткой. Я еще помнил падающую мачту и потому сперва посмотрел вверх. Карьерный рост, что ни говори.

Небо ударило в лицо.

Я успел забыть, какое оно большое. Лазаретный иллюминатор давал только полоску синевы, а первая палуба осталась в памяти криком, кровью и чудовищем из разлома. Сейчас боя вокруг не было. Корабль шел рабочим ходом. Над головой тянулись паруса, темные от пропитки, с красноватыми нитями по швам. Тросы уходили к мачтам, блоки лениво поворачивались, где-то постукивала снасть. Слева за фальшбортом распахнулась высота.

Я подошел на полшага ближе, и тут же пожалел.

Внизу плыли облака. Целыми белыми полями, разорванными зелеными провалами леса. Корабль отбрасывал огромную тень. Она шла по верхушкам деревьев темным вытянутым пятном, перескакивала через серые скалы, растекалась по дымке и снова собиралась. Земля казалась чертежом, который положили слишком далеко от глаз.

Страх высоты вцепился в живот ледяной скобой. Тело Закира эту высоту знало, и все равно ее боялось. Или уважало. В цеху я стоял на мостиках и лазил по фермам, но там внизу был бетон. Плохой, твердый, окончательный. Здесь внизу лежал целый мир, до которого падать пришлось бы так долго, что успеешь составить акт и дважды пожалеть о нехватке перил.

Рядом Тиш дернул меня за рукав. Да, точно. Пол.

Палуба у люка была в серых следах. Вчерашний ящик протащили по холстине, но пыль все равно просыпалась. На досках остались тонкие дорожки, местами с синим поблескиванием, которое пропадало, стоило посмотреть прямо. Агата не зря отправила сюда мыть. Пыль от странной вещи лучше убрать раньше, чем ее разнесут сапоги, ветер и любопытные юнги.

Я встал на колени у люка и принялся за дело. Здесь щетка шла иначе. Доски суше, щели глубже; Тиш сначала пролил дорожки зольной водой, и я собирал мокрый налет к тряпке. Ветер бил в глаза солеными брызгами. Тиш прижал ведро ногой. Палубники проходили мимо скользящими взглядами. Один задел меня бедром и бросил короткое слово. Голова пропустила смысл, тело приняло приказ. С дороги. Просьба и злость тут ни к чему. Просто порядок. Юнга убирается с прохода, как стружка из-под резца.

Я переставил колени ближе к переборке. У люка была узкая решетчатая площадка, выступавшая сбоку за корпус. Ветер бил в уши. Паруса над головой тянули с низким напором. Сквозь решетчатый настил виднелись темные боковые площадки, стабилизаторы или что-то при них. Вблизи корабль напоминал старый летающий завод: дерево, металл, костяные вставки и над всем этим переплетение снастей. Боковые плиты держали горизонт, кормовые кольца гнали воздух, паруса ловили поток. Все вместе работало грубо, шумно и на удивление уверенно.

Грязь упрямо забивалась в щели, зато взгляд нашел развлечение поинтереснее. Сквозь решетку палубы я видел, как тень корабля идет по земле. Если считать не свои шаги, а мелькание деревьев внизу, можно прикинуть скорость. Высота неизвестна. Масштаб леса тоже. Зато есть длина собственной тени, есть прохождение через просеку, есть ритм качки и время между двумя крупными скальными выступами.

Я замер со щеткой в руке. Тиш тут же шикнул.

— Пол, — напомнил он.

— Пол, — согласился я и снова провел щеткой, но глаза уже жили внизу.

Сначала тень носа легла на одинокую скалу. Потом по ней прошла корма. С боковой площадки я видел край носа и кормовые снасти. На глаз, по пролетам ограждения, набиралось метров шестьдесят с носовым жалом. Ошибиться мог изрядно. Время между носом и кормой я считал по ударам сердца, хотя пульс после лазарета то учащался, то сбивался. Выходило быстро. Очень быстро для такой тяжелой кирпичной физиономии.

Я прикинул грубо. Потом еще раз. Если с длиной я угадал, крейсерский ход выходил около сорока, а то и пятидесяти километров в час. Для парусника с винтами и старым корпусом такой ход отдавал наглостью. Красивой, дорогой, прожорливой наглостью.