Небесный Технарь 1

— Живой, — прохрипел я по-русски, сам не зная, кого убеждаю. — Пока живой.

Слов она не поняла, но интонацию уловила. А потом дошла очередь до смолы. Хорошо хоть не в живот: только висок, щека и плечо. Рану промыли чем-то таким ядреным, что технический спирт рядом сошел бы за детский компот. Зубы с хрустом впились в подсунутый ремень.

Смола плотно прилипла к коже. Зашипела; края пореза стянуло так сильно, что я впился ногтями в простыню, чувствуя каждую царапину под горячей пленкой. Боль пошла тошнотворной волной, но в ней чувствовалась правильная, честная работа. Реакция шла, кожа закрывалась. Чтобы не заорать, я привычно включил счет.

Раз. Тягучая, а под собственным весом все же течет. Два. От крови схватывается быстрее. Три. После застывания горечь уходит, тянет дымом. Четыре. Слишком толстая пленка, пожалуй, лопнет на первом движении. Пять. Тот, кто придумал этот похожий на двухкомпонентный состав, был либо гений, либо человек, которому позарез не хватало нормального врача. На шестом счете боль отпустила. На седьмом я сообразил, что женщина пристально за мной наблюдает.

Она следила за моим дыханием и тем, с каким остервенением я грызу ремень. Я лежал привязанный к койке, мокрый от пота, и медленно разжимал зубы. Счет помог: я уже мог различать движения ее пальцев, пока боль понемногу стихала. Тиш заглянул мне в лицо, осторожно забрал ремень и кивнул. Захотелось принять этот кивок за одобрение. Хотелось сказать ему, что на Земле за тюбик такой смолы слесари передрались бы ключами до первой крови. Но язык лежал во рту мертвым грузом.

Дверь распахнулась, впустив человека в строгом темном кафтане. Чистые манжеты, чернильное пятно на пальце. Вид у него был такой, будто его занесло сюда прямиком из чистой части корабля, где полы не липнут к подошвам. С порога он начал выговаривать женщине: говорил тихо и ровно, но чего-то требовал и указывал пальцем в сторону раненых. Она ответила тихо: положила ладонь на край стола и обронила пару веских слов. Я старался понять спор по их рукам и взглядам.

Чернильный показал на ходячего раненого, потом вверх, к палубе. Требовал вернуть его на работу? Женщина подвела его руку к окровавленной повязке, сама встала перед койкой и покачала головой. А потом демонстративно сняла со шкафа белую полоску, и чернильный подавился словами. Тряпка работала как печать! На заводе бумага с подписью начальника могла остановить отгрузку и отменить любой здравый смысл. Здесь ту же власть имела чистая ткань в руке медика. Дико, а все же по-своему правильно.

Чернильный кивнул и ушел. Выдохнуть она позволила себе только после того, как за ним закрылась дверь. Налила воды. Но не мне. Сначала парню с перевязанной шеей. Потом мужику со стола. Потом старику у стены. До меня очередь дошла последней. Я уже успел решить, что воду разливают по чину, а мой чин исчерпывается определением «странно выживший огрызок юнги». Потом она сама придержала мне подбородок и дождалась, пока я проглочу. Может, очередь зависела от ран. Капли я считал жадно.

Тиш приподнял мне голову, и на миг в щель между его плечом и обшивкой я увидел окно. За мутным стеклом плыло небо. Синее, настоящее. По нему тянулись облака, а внизу проплыл край острова, висящего в пустоте. Всего секунда. Потом Тиш заслонил иллюминатор.

Этой секунды хватило. Что-то внутри со щелчком встало на место. Подо мной и правда летел корабль. Вокруг гудели котлы, пульсировали жилы света, ходили люди с ключами и своими нормами выработки. Мир был чужой, но работал по законам механики, а значит, в нем можно разобраться. Пусть не сегодня. Но сама мысль, что тут есть понятный порядок, держала меня крепче любой молитвы.

У дальней стены зашипела смола. Тиш убрал чашу и принялся вытирать пол. Вода и кровь стекали в желоб столешницы, оттуда в ведро. Взгляд сам зацепился за слив. Уходил он не просто в тару: под столом пряталась решетка с запорным язычком, и, когда ведро переполнялось, Тиш отводил язычок ногой, спуская излишки в трубу под полом. Труба была с медным кольцом и все теми же выбитыми знаками.

Я присмотрелся: слив с клапаном? Если кровь и смола идут по одной трубе, отложения быстро сузят проход. Может, трубу греют или промывают чем-то едким? Отсюда и кислая химическая горечь в воздухе? Хотелось увидеть, что Тиш льет в ведро перед промывкой. Пока я различал только медное кольцо и его ногу на язычке.

Я поймал взгляд Тиша, скосил глаза на трубу и, насколько позволял ремень, сложил пальцы кольцом: что там внутри? Тиш проследил за моим взглядом, нахмурился и задвинул ведро ногой поглубже под стол. Потом ткнул пальцем в меня, в койку и в потолок. Перевода не требовалось: лежи и смотри вверх.

Стоп. Лежу с расколотой головой, среди помирающих матросов, и вместо паники самозабвенно изучаю устройство лазаретной канализации. Хотя узел, надо признать, сделан с умом. А у любого мастера есть законное право на маленькие радости, особенно в день, когда тебя убило током.

Женщина вернулась с чистой повязкой, проверила пульс, перевернула мою ладонь. Пальцы у этого тела были худые, но не совсем никчемные: на подушечках наросла грубая кожа от канатов. До прежних моих рук им, конечно, было как детскому напильнику до прокатного стана. Но какая-то память в них жила: когда Тиш уронил металлический зажим, кисть сама дернулась поймать. Не поймала. Зато дернулась хлестко.

Женщина это заметила. Усмехнулась, бросила что-то Тишу, тот фыркнул. Перевод напрашивался сам: раз пациент ловит железки, значит, помирать передумал. Диагноз практичный. Я попробовал улыбнуться в ответ, но щеку прострелило болью, и я тут же скривился. Получилось, должно быть, очень благодарное лицо.

Следующий час рассыпался на лихорадочные куски. Внесли кого-то без сознания, с замотанной рукой. Женщина жестко промывала рану, покрикивая на палубника, который лез со своими переживаниями. Тиш подавал смолу. Потом кто-то в бреду начал повторять чужие имена. Она подошла, влила в горло отвар. Снова холодная рука на горячем лбу, успокоительное, проверка дыхания. Молитву она произнесла уже потом, закончив с повязкой и отваром.

Над головой гудели стеклянные трубки. Иногда свет слабел. Где-то в брюхе корабля поднимался ровный гул, свет наливался синим, потолочные стяжки потрескивали. Ухо само цеплялось за эти вибрации. Гудело не от одного двигателя, а от нескольких узлов, и работали они вразнобой: один тон, второй, а третий вступал на крене. Стоило судну завалиться на бок, по доскам пробегала дрожь. Где-то перекидывали питание.

Называть этот корабль корытом было бы преступлением. В памяти всплыла палуба, мачты с толстенными тросами. Старый, латаный-перелатаный летучий завод. Дай мне сейчас лист картона, рука сама принялась бы чертить кинематическую схему. Помер бы над чертежом, но с чувством глубокого профессионального удовлетворения.

Бумаги, ясное дело, не дали. Дали глоток воды и горькую каплю на язык. Химическая дрянь ударила в нос, тело сразу обмякло, боль отступила на полшага. Женщина проверила ремни, один ослабила. Кисть смогла повернуться, и эта малость показалась настоящей роскошью.

— Спасибо, — выдохнул я.

Интонацию она уловила.

Женщина опустилась на табурет и потерла переносицу. Только теперь я разглядел, как она устала за этой бесконечной работой. Она сидела сгорбившись, опустив плечи. У нее самой подрагивали пальцы. У Тиша под глазами залегли тени. Ткани в шкафу осталось мало, ведро с отработкой так никто и не вынес. За дверью громыхали сапоги, корабль качало на ветру, а с палубы все время требовали прислать кого-нибудь на помощь.

Женщина поднялась к раненому, у которого снова промокла повязка. Тиш подал ткань, придвинул воду. Смолу они отмеряли по ложке; хватит ли ее на следующего, я уже начинал тревожиться. Но свою порцию получил даже я, едва способный поднять голову. От их понятных, последовательных действий становилось спокойнее. Закончив перевязку, женщина вернулась на табурет и на миг закрыла глаза. Я лежал рядом и пытался разобраться в незнакомом порядке.

Женщина открыла глаза и поймала мой взгляд. Притвориться спящим не вышло. Она произнесла четко:

— А-га-та.

Палец лег ей на грудь. Потом она коснулась моей ключицы.

— Кир.

Я сумел слабо кивнуть, хотя комната поехала вбок. Имя удержалось, маленькая, но крепкая опора, за которую пока можно было держаться.

— Агата, — повторил я.

Женщина довольно кивнула. Проходивший мимо Тиш бросил что-то насмешливое. Агата, не глядя, запустила в него тряпкой. Тряпка шлепнула парня по плечу, он фыркнул и пошел дальше.

Вот оно. Живые люди. Усталый санитар, которому прилетает тряпкой за болтовню. Врач, что держится на одном рабочем упрямстве. Дефицитная вода, промышленная смола. И мир от этого стал чуточку менее сумасшедшим.

За стеной ударил колокол. Агата подошла к двери, сняла с внутреннего крючка белую полоску и повесила ее снаружи. На секунду в щель ворвался ветер: запах каната, дым, соль. Небо. Высоту я почувствовал кожей. Потом дверь захлопнулась. За переборкой шумел ветер; от его порывов деревянно-стальная махина вздрагивала и меняла крен.

Сон накатывал тяжелой волной. Чтобы удержаться, я стал перебирать в уме, что успел понять. Корабль летит. Лазарет на жилой палубе. Яркость света зависит от нижнего гула. Смола схватывается от крови. Из нее выйдет отличный герметик, если она не жрет металл. Здешнее клеймо светится пятнами. Если тепло уходит в рукоять, пригодился бы переходник с тепловым разрывом. Только сначала надо увидеть стержень вблизи и понять, что за синее свечение по кромке. Знакомая ошибка: разглядел краешек чужого инструмента и уже готов переделывать за мастером. На своем заводе я бы такого советчика сперва к верстаку позвал.

Губы слабо дернулись в ухмылке. Щека тут же отозвалась болью. Ладно, улыбаться будем в следующую смену. Рядом Агата вполголоса считала с Тишем остатки: вода, ткань, смола. Она касалась по очереди чаши, ткани, склянки. Говорила тихо, устало. Я не понимал ни слова, но слышал повтор и пробовал сопоставить звуки с предметами. За этот рабочий ритм сознание и уцепилось, как рука за страховочный поручень.

Перед самым провалом в химический сон жидкость в трубке вспыхнула ровнее. Свет лег на белую тряпку у двери, на руки Тиша, на профиль Агаты. Лицо человека, который брал нужный инструмент, смотрел на рану и помогал. Такому мастеру и вахту доверить не страшно. И плевать, что инспекция по охране труда за один вид их жаровни прикрыла бы весь этот летучий завод к чертовой матери. На этой здравой мысли меня и выключило.

Глава 3

Утро на летучем корабле началось с того, что мне в рот сунули кусок строительного материала.

Проснулся я от скрипа дерева и голубого света под веками, живой, кажется, только из чистого упрямства местной медицины. Лазарет за ночь притих, но спокойнее от этого не стал. Ночная горячка схлынула и оставила после себя тяжелый дух крови, спирта, смолы и мокрых тряпок. Так густо пахнет в раздевалке после аварийной смены, когда чай уже разлили, а люди только начинают считать, кто еще стоит на ногах.

Корабль шел ровно. По здешним меркам. То есть койка подо мной мягко проваливалась и снова всплывала, трубки с синей жидкостью гудели в полтона, а где-то глубже в корпусе тянулся низкий дрожащий звук. Он то нарастал, то пропадал, будто в брюхе корабля что-то большое и тяжелое никак не могло раскачаться до ровного хода.

Ремни с меня сняли еще ночью. Один остался свободной петлей на груди, скорее для порядка, чем для дела. Правая щека ныла, виски стучали, под ребрами сидела тупая боль. Зато рука двигалась. Пальцы слушались, хоть и дрожали. Я сжал их в кулак, разжал, провел большим пальцем по подушечкам. Чужая кожа. Чужие старые мозоли. Свежая ссадина на предплечье, видно, от палубы, когда я уходил из-под крюка. Сил оставалось мало, зато я уже чувствовал, как напрягается кисть и насколько крепко могу сжать пальцы.

У койки появилась Агата. Теперь я знал, как ее зовут, и держался за это имя, как за поручень. Невысокая, плотная, волосы под светлой косынкой, темные круги усталости под глазами. Фартук сегодня был почище, но чистота выглядела временной, как вымытый пол перед следующей тележкой с окалиной.

Она наклонилась, коснулась пальцами моего века, проверила зрачок, потом без предупреждения нажала куда-то под ребро. Из меня вырвался выдох, будто там провернули гвоздь.

Агата довольно кивнула. По ее лицу было видно, что такой звук она считает хорошим признаком. Пациент уже сердито смотрит на врача. Видимо, до осмотра был повод ждать от меня меньшего.

— Кир.

Ее палец ткнул меня в грудь.

— Кир, — согласился я.

Получилось хрипло, но уже не как у дырявого меха. Прогресс. На заводе за такой прогресс мне выдали бы три новые заявки и напомнили, что раз дышишь, значит, отдыхаешь слишком долго.

Агата поднесла к моему лицу маленькую деревянную кружку. К воде я потянулся слишком жадно. Она тут же убрала кружку выше. Взгляд у нее стал такой, что спорить расхотелось даже без общего языка. Ладно. Я перестал тянуться, сглотнул и выдохнул. Только тогда она снова поднесла кружку.

Мне дали три глотка. Каждый прошел по горлу чистым холодом и горьким травяным хвостом. Потом Агата сунула мне в руку плоскую серую лепешку. Первый укус едва не отозвался в виске: челюсть встретила сопротивление. Лепешка поддалась с таким усилием, что я испугался за зубы. Во рту она рассыпалась сухой пылью с привкусом муки и соли; крупные крошки пришлось долго размачивать. Выдай нам такой материал в цеху на прокладки, я бы попросил сертификат. Очень возможно, эта дрянь держала бы давление лучше паронита.

Я был так голоден, что доедать все равно собирался до последней крошки. Приходилось жевать медленно, пережидая боль в челюсти. Агата наблюдала. Следила за глотком, переводила взгляд на живот, на руку с лепешкой, на дрожащие пальцы. Я старался проглотить спокойно: очень хотелось, чтобы после этого осмотра она разрешила добавку.

Рядом Тиш мыл стол. Имя санитара я тоже запомнил. Худой, узкоплечий, с заляпанным фартуком и глазами человека, который за ночь видел слишком много ран и слишком мало сна. Он скреб столешницу солью и чем-то серым, похожим на золу, потом плескал горячей водой, сгонял мутную жижу в желоб, проверял ведро и снова скреб. Движения быстрые, привычные, без театральной брезгливости. Так он готовил стол к следующему раненому, вычищая каждую щель.

Сам лазарет я понемногу собирал по кускам. Чистая вода стояла в узкой чаше на верхней полке; грязная уходила в ведро и в трубу под полом. Белая ткань лежала отдельно, под сухой дощечкой. Смола пряталась в закрытом шкафу, куда Тиш лазил только после короткого кивка Агаты. А у двери висела все та же белая полоска, и рядом с ней знак из перьев и тонкой нитки. Знак напоминал мне отметку о допуске. Пока тряпка на двери, здесь командует лазарет. У нас такую власть имела табличка «не включать, работают люди»; тут ее заменяла чистая тряпка в руке медика. Смешно, а работало.

За стеной скрипнули сапоги. По коридору кто-то прошел тяжелым шагом, следом другой, легче. Голоса через доски звучали неразборчиво. Ловились не слова, а повтор. Один и тот же резкий выкрик заставлял Тиша поднимать голову. Другой, подлиннее, заставлял Агату морщиться и коситься на дверь. Третье, короткое, люди говорили перед тем, как подвинуться.

Языка я еще не понимал, зато тело иногда дергалось раньше мысли. Стоило за дверью прозвучать одному хриплому окрику, пальцы сами сжались вокруг лепешки. Рефлекс был чужой. Мальчишеский. В нем сидели ожидание подзатыльника, привычка держаться у края прохода, знание, что отвечать надо сразу, пока приказ еще звучит. На свою худую кисть я посмотрел уже внимательнее.

— Ну и что ты помнишь, малой? — прошептал я по-русски.

Пальцы, естественно, не ответили. Только крошка лепешки застряла под ногтем.

Агата услышала голос, нахмурилась, подошла, забрала у меня остаток лепешки, покрутила перед глазами и вернула. Сказала что-то короткое. Судя по тону, доесть можно, а попытка подавиться будет расценена как личное хамство. Я кивнул. Осторожно. Мир качнулся и устоял. Голова уже не раскалывалась молнией, а стучала ровным тупым молотком. Терпимо. Для нового тела даже неплохо.

Через несколько минут дверь лазарета приоткрылась, и в щель сунулось лицо. Мальчишка, примерно ровесник этого тела. Большие темные глаза, острые скулы, слишком тонкая шея. На запястье намотан обрывок фитиля. В руках он держал небольшой сверток из грязной ткани, прижатый к груди так крепко, будто внутри лежало золото или чужая последняя пайка.

Тиш тут же шикнул на него. Мальчишка втянул голову в плечи и торопливо зашептал. Агата обернулась от шкафа, смерила его взглядом с ног до головы. Она подалась к двери — я решил, что сейчас выгонит гостя. Потом посмотрела на сверток. На меня. Снова на сверток.

— Се-ня.

Имя она произнесла с нажимом, предупреждая не то его, не то меня. Сеня. Запомнил.

Мальчишка проскользнул внутрь боком. Так двигаются люди, привыкшие вечно быть лишними на проходе. Ступни ставил тихо, локти прижимал, смотрел ниже лица, куда-то в грудь. Увидев мои открытые глаза, застыл. Я тоже смотрел, потому что в его лице вспыхнуло такое узнавание, от которого внутри стало холодно. Он видел прежнего хозяина тела. Закира. Мальчишку, который здесь уже жил, таскал ведра, получал окрики, ел у задней двери камбуза и, похоже, привык отводить взгляд первым. А теперь на него смотрел я, взрослый мужик из заводского цеха, оказавшийся в чужом худом теле.

Сеня сглотнул.

— За... кир? — выдохнул он.

Имя ударило неожиданно сильно. Я его знал. Оно держалось на самом краю чужой памяти, на обрывке холода, на том пустом месте в груди, куда я провалился. Но услышать его живым голосом оказалось хуже. До этой секунды Закир был фактом. Поврежденным телом. Пустой оболочкой. А теперь у него появился человек, который принес сверток и боялся разглядеть в его глазах что-то неправильное.

Я медленно коснулся пальцем груди.

— Кир.

Сеня моргнул.

— Закир, — повторил он упрямо и тут же осекся, глянув на Агату.

От Агаты прилетело что-то резкое. В ее голосе прозвучало имя, которое я уже ловил. Кир. Потом еще слово, похоже на приказ отстать от меня или говорить тише. Сеня быстро закивал.

Он подошел к койке, положил сверток на край и развернул. Внутри лежала вся жизнь прежнего хозяина этого тела: помятая жестяная миска, темная от времени деревянная ложка, старая рубаха с портовой заплатой на плече да горсть мелочи. Обрывок веревки, щербатый гребень без половины зубьев, пустой, но аккуратно завязанный кожаный мешочек. Я разглядывал эти вещи и медлил: что взять первым, как показать Сене, что он принес их не зря?

У меня, взрослого, добрая половина этого барахла отправилась бы в мусор не глядя. А для мальчишки, который спит где придется и ест что останется, каждая мелочь была на счету: миской он занимал место в очереди у котла, ложкой не хлебал горстью, в пустой мешочек когда-нибудь можно было что-то спрятать. Небогато. Зато свое.

Я осторожно взял миску. Металл тонкий, дрянной, много раз правленный. На дне виднелась нарочно сделанная царапина, короткий знак вроде кривой буквы. Может, чтобы уберечь от кражи. Может, чтобы узнавать свою в куче таких же нищих мисок. Сеня следил за моей рукой. Я провел пальцем по царапине, стараясь запомнить знак. Здесь узнавали эту миску и ее хозяина; кто-то ждал его у котла, кто-то сберег для него вещи.

— Ты всё сберёг. Спасибо, Сеня.

Русские слова прозвучали тихо. По тону Сеня понял, что я благодарен. Угол его рта дернулся. Похоже на облегчение: товарищ смотрит странно, но все-таки смотрит живыми глазами.

Он быстро заговорил. Слова посыпались шепотом, гортанные, резкие, с проглоченными концами. Я ловил отдельные звуки. Закир. Агата. Тиш. Еще короткое слово, похожее на «вода». Или на «ведро». Потом имя, от которого кожа на спине сжалась.

Цефир.

В лазарете это слово уже звучало ночью. После него люди замолкали. Теперь Сеня выдохнул его совсем тихо, почти без голоса, и сделал маленький жест двумя пальцами у груди. Будто что-то вынули. Или закрыли пустую дыру.

Память тела откликнулась сама. Холод между ребрами. Запах мокрой доски. Страх, от которого ноги каменеют. Чужой страх. Мальчишеский. До обидного маленький.

Я сжал миску сильнее.

— Нет, Сеня. Я здесь, смотри. Дышу и говорю с тобой.

Русские слова повисли между нами пустым звуком.

Сеня дернулся, отрицание он понял скорее по интонации. И снова зашептал, на этот раз медленнее. Пальцем показал мне на грудь, потом куда-то вверх, потом опять сделал жест у ребер. Не коснулся ли тебя Цефир? Или коснулся? Или сколько от тебя осталось после него?

Ответа у меня не было. Объяснение застряло бы на первом слове. Даже стань язык вдруг понятным, попробуй расскажи мальчишке, что прежнего хозяина тела забрал здешний ветер смерти или что-то очень похожее, а на пустое место прилетел ремонтник с Земли, потому что на его заводе решили сэкономить на нормальной запчасти. Звучало бы хуже любого бреда после удара по голове.

Поэтому я сделал единственное, что мог. Постучал костяшкой по груди. Показал на миску. Потом на Сеню. И кивнул. Вышло криво, но смысл был простой. Живой. Вещи принял. Тебя слышу.

Сеня долго смотрел. Потом выдохнул и присел на край табуретки, которую явно не имел права занимать. Тиш тут же цыкнул. Сеня подскочил, как пружина. От Агаты, даже без взгляда, хватило одного короткого слова: Тиш замолчал, а Сеня сел обратно, теперь на самый край, готовый сорваться при первом движении старших.

Я вернулся к свертку. Под рубахой что-то тихо щелкнуло. Звук маленький, сухой, металлический, так перекатывается в ящике тонкая втулка. Пальцы сами раздвинули ткань. На дне свертка лежал цилиндр.

Небольшой, длиной с мой большой палец. Серый металл без блеска, будто его долго носили у тела. Снаружи почти гладкий, только на одном торце узкая щель, а вдоль бока тянулся тонкий шов, до того ровный, что я сперва принял его за царапину. Цилиндр казался простым ровно до того мига, пока я не поднес его ближе к свету.

В глубине щели мелькнула гравировка. Я наклонил цилиндр: тонкие линии шли по внутренней стенке, ровными рядами, как дорожки на детали после точного резца. Хорошая подача, строгий шаг, одинаковая глубина — такое я привык видеть у станка. Слишком ровные для украшения, слишком мелкие для грубой метки владельца. Я повертел цилиндр. Свет из потолочной трубки поймал край, и внутри на миг проступил целый круг крошечных насечек. Да чтоб вас. У нищего юнги в тряпке лежала вещь, сделанная точнее половины оборудования в нашем ремонтном участке.

Сеня увидел, что я нашел цилиндр, и побледнел. Резко потянулся к моей руке и прижал ее вниз. Похоже, боялся, что цилиндр заметят.

Цилиндр оказался у меня в кулаке раньше, чем я решил зачем. Сработала обычная рабочая осторожность: нашел в куче хлама точную деталь непонятного назначения, сперва придержи ее до осмотра. Материал, шов, возможная пружина, след напряжения. А уж потом отдавай тому, кто сумеет удержать.

Сеня замер. Мы смотрели друг на друга. Мои слова шли мимо него, его мимо меня. Зато оба прекрасно понимали одно: эту штуку лучше держать подальше от чужих глаз, и прямо сейчас. Почему? Хороший вопрос. Разумных причин прятать чужой цилиндр от женщины, которая только что удержала меня на этом свете, у меня не было. Но в груди под повязкой всплыло чужое, слабое, испуганное знание. Закир прятал. От Фомы. От старших. Может, от всех.

Я осторожно сунул цилиндр под край рубахи, где ткань стягивал ремешок у пояса. Плохой тайник. Лучше не нашлось. Сеня облегченно выдохнул. Тиш обернулся на звук, и Сеня тут же схватил миску, сунул мне в руки и затараторил. Теперь шепот звучал почти сердито. Я поймал повтор. Фо-ма. Еще слово. Потом жест вниз. Угол. Сон. Миска. Складывалось в простую схему.

Внизу есть человек по имени Фома. Он держит место, миску и, судя по лицу Сени, чужие ребра тоже. Отлично. Новый мир становился все больше похож на родной завод. Чем непонятнее оборудование, тем вернее где-то рядом сидит человек, который считает себя главным по ключам от бытовки. Фому я, кем бы он ни был, заочно недолюбил: цеховых держателей ключей от бытовки я и на Земле не жаловал.

Я попробовал спросить про цилиндр, показал глазами на пояс, потом развел пальцы.