Небесный Технарь 1

Сеня замотал головой так резко, что фитиль на запястье дернулся. Приложил палец к губам. Ткнул вверх. Мимо Агаты. Мимо Тиша. Вообще мимо всех старших. Ладно. Тайна принята на временное хранение. Инструкции, чертежа и гарантии к ней не прилагалось. Как обычно.

Агата подошла ровно в этот момент. Я успел положить миску на живот и сделать вид, что всю жизнь только тем и занимался, что лежал с невинным лицом. Вышло, судя по всему, неубедительно. Агата посмотрела на меня, потом на Сеню, потом на сверток. Прищурилась. Сеня сразу стал ниже ростом.

Она взяла из свертка рубаху, проверила швы, понюхала и поморщилась. Тиш получил короткое распоряжение, фыркнул, принес из угла чашу с водой и серую тряпку. Рубаху забрали. Миску оставили мне. Ложку тоже. Я проводил рубаху взглядом. Вещи тела уходили в лазаретный порядок. Часть вернется чистой. Часть, может, не вернется вовсе, если окажется слишком грязной для раненого. На корабле даже тряпка имела свой маршрут и свое начальство.

Агата снова повернулась ко мне. Подняла три пальца, потом показала на пол. Сперва я решил, что мне грозят выбросом с третьей палубы. Потом Тиш подхватил меня под локоть, и стало ясно. Я успел передать миску Сене.

Ходить.

— Ага, — выдохнул я по-русски. — Уже на обход посылают.

Смысла Агата не поймала, но по тону ей шутка, кажется, пришлась поперек. Она снова ткнула пальцем в пол. Пришлось подчиниться. Я крепко вцепился в край койки и начал приподниматься. Мир поплыл, потолочные трубки размазались голубыми полосами, к горлу подступила тошнота; я замер, боясь потерять только что съеденную лепешку. Тиш держал крепко и бережно. Сеня смотрел так, будто я вот-вот взлечу или рассыплюсь.

Ноги коснулись пола. Холодные доски, влажные. Под ступнями мелкие царапины и песок. Тело оказалось вдвое легче прежнего, но слабость делала эту легкость обманом. Я встал и сразу понял: центр тяжести теперь чужой. Плечи уже, таз легче, колени слишком быстрые и слишком ненадежные. Я привычно выпрямился, перенес вес на пятки и едва не упал: ноги дрожали и разъезжались по влажным доскам. Тиш удержал. Сеня тихо хрюкнул. Взгляд сам метнулся к нему, и он тут же спрятал улыбку. Ну хоть кто-то в этом лазарете оценил цирковой номер.

Первый шаг дался плохо. Второй лучше. На третьем тело вспомнило, что вообще умеет ходить по качающемуся полу. Не я вспомнил. Оно. Ступня сама искала доску поперек волны, колено чуть пружинило перед боковым креном, пальцы ног цеплялись за неровность досок. Закир, может, и был забитым голодным юнгой, но корабль знал ногами. Я шагнул еще раз, корабль тихо качнуло, и тело ответило раньше головы.

Вот это уже было интересно. В прежнем теле равновесие держалось на массе и привычке к лестницам. В этом все шло иначе. Легче, быстрее, тоньше. Боль мешала, слабость мешала, но под ними пряталась гибкость. Откормить это тело, выспать и не убить тяжелой работой, вышел бы отличный монтажник для тесных мест. Узкие плечи, быстрые пальцы, молодые связки. Не богатырь, конечно. Зато пролезет туда, где взрослый мастер только выругается и пошлет ученика. У чужого тела нашелся первый плюс. Маленький, тощий, но вполне рабочий. После смерти от удара током, считай, повезло с трудоустройством.

Агата следила за моей походкой. Глаза у нее снова стали внимательными. Она коротко сказала что-то Тишу, потом показала на дверь.

Тиш собрался вести меня обратно к койке, но из коридора донесся металлический треск. Несильный. Так дребезжит от вибрации плохо закрепленный кожух. Следом кто-то грязно выругался, голос мужской, злой и мокрый. Голова повернулась сама.

Дверь лазарета была приоткрыта. В щель виднелся коридор, узкий, темный, с ребрами балок вдоль стен. По потолку тянулись те же стеклянные трубки, только свет в них дрожал сильнее. У дальней переборки кто-то снял металлическую крышку с настенного щитка. Изнутри лился голубой отсвет.

Тиш отвлекся на Агату, которая велела ему принести что-то из шкафа. Сеня стоял рядом и тоже смотрел в коридор. На лице у него было обычное для нижнего человека выражение: любопытно, страшно, лучше бы не видел. Я сделал еще шаг. Потом еще.

— Эй!

Тиш шагнул следом. Вот это слово я понял без словаря.

Я поднял ладонь. Мол, вижу, живой, сейчас. И, конечно, пошел дальше. До двери оставалось четыре шага. Я шел медленно и у порога ухватился за косяк. За дверью работала незнакомая железка с неправильным звуком. Всю жизнь, услышав такое, я подходил посмотреть поближе.

Коридор встретил холодом. После жаркого лазарета воздух показался почти свежим: соль, мокрый канат, масло, кислый дым и тонкий металлический привкус, от которого сводило язык. Пол под ногами вибрировал. Справа за стеной шла труба, теплая даже сквозь дерево. Слева тянулись узкие двери, каждая со своей меткой, полоской ткани или царапиной. Длинный тесный проход, где люди протискивались с ведрами, окликали друг друга, уступали дорогу; запахи смешивались в сыром воздухе.

У открытого щитка стоял палубник. Имени я пока не знал, потом, наверное, узнаю. Сейчас он был для меня: мокрые рукава, широкая спина, грубые сапоги и раздражение человека, которому велели чинить то, что он с большим удовольствием пнул бы. Рядом на полу валялась снятая крышка. Из стены торчали медные жилы, скрученные в пучки и стянутые кожаными ремешками. На ремешках виднелись ломаные светящиеся метки, кое-где почти стертые.

А в центре щитка сидела черная коробка. Черная в полном смысле, матовая, гладкая, без единого винта и шва, будто кусок ночи вырезали по линейке и вставили в деревянную переборку. К ней через медные скобы и толстый шунт была примотана стеклянная колба. В колбе плавал кусок живой ткани.

Я замер. Кусок был размером с детский кулак, бледно-розовый, с темными прожилками. Он медленно сжимался и разжимался в синеватом растворе. От него отходили тонкие нити, похожие на сосуды или корешки. Нити входили в медные зажимы, а зажимы проволокой были примотаны к черной коробке и стенному распределителю.

Существо в банке дернулось, и свет в коридоре вспыхнул ярче. Я забыл про боль. Нет, серьезно. На пару ударов сердца головная боль, ребра, слабость, страх перед местной медициной и даже спрятанный под рубахой цилиндр отошли назад. Передо мной висела такая инженерная ересь, что мысль поднялась с койки заметно бодрее тела.

Черная коробка без винтов и лючка. Стеклянная банка с живым органом. Медь. Кожаные ремешки. Проволока. Светящиеся знаки. И все это вместе работало. Плохо, но работало.

Глава 4

Контакт между медной жилой и зажимом сделали через что-то вроде мягкой прокладки. Прокладка набухла от влаги, на ней зеленел окисел. Один ремешок ослаб, и весь пучок слегка подрагивал в такт корпусу. Проволочная скрутка терлась о край металлической пластины. Рядом темнел след перегрева, тонкий, но очень выразительный. Стой такое в нашем цеху, я бы сперва позвал электрика, потом мастера, а потом матом позвал бы обоих еще раз. Внутри поднялся чистый, светлый ужас профессионала. Кто так изолирует? Ну кто?

Живая банка висит на соплях впритык к распределителю. Влага, медь, вибрация, органика, перегрев. Все радости разом и в одном месте. Тут не нужны никакие злые духи. Тут хватит одного нормального крена, и пробой на корпус устроит такой праздник, что даже здешние боги попросят акт расследования.

Палубник дернул один из ремешков. Искра щелкнула синим. Он отдернул руку и выругался. Под пучком затлела деревянная кромка. Он подхватил с пола мокрую тряпку и потянулся загасить ее; между тканью и открытой медью оставалось совсем мало места.

Я вскинул руку.

— Стой!

Русское слово ударилось в коридор и пропало впустую. Палубник услышал только шум. Обернулся, увидел меня, нахмурился. Во взгляде было все, что здоровый мужик думает о босом перевязанном юнге, который выполз из лазарета и решил давать советы.

Шаг вперед вышел на одном упрямстве. Я ткнул пальцем в тряпку, резко помотал головой. Показал на мокрый край, на синюю искру, на медь. Свел пальцы, будто между ними проскакивает дуга. Палубник огрызнулся коротко и зло. Сеня за спиной втянул воздух, тело Закира само дернулось назад. Отступить не вышло. Заводская привычка оказалась сильнее чужого страха: если человек тащит мокрую тряпку к живому контакту, его надо остановить, даже если он вдвое шире тебя и одной рукой отправит обратно на койку.

На полу у крышки лежал сухой обрезок кожи, старый, жесткий, может, кусок прокладки или ремешка. Наклонился я слишком резко, и мир на миг потемнел. Переждал. Поднял обрезок двумя пальцами, показал палубнику, потом на подводящий зажим. К живой меди после той белой вспышки я лезть боялся. Палубник понял: разомкнул зажим за костяную рукоять. Свет в трубке погас; слабо светилась только колба. Палубник прижал тряпку к тлеющему дереву. Держась за сухой конец кожаного ремешка, я отвел пучок от пластины и вставил обрезок в зазор. Подтянутый ремешок прижал его к кромке.

Это была временная прокладка. Руки дрожали, инструментов и права на настоящую починку у меня по-прежнему не было. Я отступил, и палубник вернул рукоять зажима на место. Пучок перестал тереться о металл, синего щелчка больше не было, свет в трубке над головой мигнул и выровнялся. Палубник замолчал. Посмотрел на щиток. Потом на меня. Потом на кожу. Он приоткрыл рот, снова взглянул на ровный свет и сжал губы. Я ждал подзатыльника. Палубник только потер лоб рукавом. Должно быть, сердиться на босого советчика после такого результата стало труднее.

Тиш догнал меня из лазарета.

— Кир! — рявкнул он.

Ну вот. Это слово я тоже понял. За ним в дверях показалась Агата, в одной руке чашка, в другой чистая полоса ткани. Увидев меня у открытого щитка, она застыла. Лицо сделалось очень спокойным. Вот настолько спокойным, что я сразу понял, до чего мне плохо.

Палубник заговорил первым. Ткнул пальцем в щиток, потом в меня, потом в кожаный обрезок. Голос оставался злым, но в злости теперь слышалось другое. Он говорил отрывисто, поглядывая на ровно горящую трубку, словно докладывал о результате через силу.

Агата посмотрела на щиток. Потом на мои босые ноги. Потом на повязку. Потом на меня. Я развел руками, насколько смог. Мол, услышал треск, хотел только посмотреть. Оправдание вышло так себе, и от Агаты тут же прилетела короткая фраза. Тиш взял меня под локоть, уже крепче. Но я успел поймать еще один повтор: палубник, закрывая щиток, споткнулся об обрезок медного пучка, который сам же и бросил на пол, и выдал длинную, сочную ругань.

Слово ударило в ухо, в горло и куда-то глубже.

— Ххарра, — тихо повторили мои губы.

Не по-русски. Слово вышло само. Хрипло, криво, но местное. С коротким рычащим началом и вкусом во рту, будто плюнул на бракованную деталь.

Палубник замер. Сеня за спиной издал тонкий звук, не то смех, не то ужас. Тиш вытаращился. Агата на один долгий миг закрыла глаза.

Я сообразил, что вслух повторил, скорее всего, не самое приличное слово в языке. Зато смысл его был ясен, как заводская табличка после хорошей мойки. Ххарра. Примерно «дрянь». Или «брак». Или «кто это делал, тому бы руки отдельно выдать по ведомости». Прекрасное первое слово для знакомства с местной техникой.

Палубник вдруг хмыкнул. Не дружелюбно, но уже без желания убить на месте. Ткнул себя большим пальцем в грудь.

— Ждан.

Потом ткнул в щиток и повторил слово еще раз.

— Ххарра.

Я кивнул с полной серьезностью.

— Ххарра, — согласился я.

Сеня зажал рот ладонью. Агата произнесла мое имя так, что я сразу повернулся к койке. На заводе таким голосом отзывали человека от станка, когда он уже успел забыть и про ограждение, и про мастера за спиной. Меня повели обратно. Дорога заняла всего несколько шагов, но к койке я добрел мокрый от пота. Тело дрожало, ребра ныли, голова стучала. Под рубахой у пояса тихо и твердо лежал спрятанный цилиндр. У койки Сеня вернул мне жестяную миску Закира, и я прижал ее к животу. Во рту держалось первое местное ругательство. А перед глазами стояла черная коробка, живая колба, гнилая изоляция и тот маленький сухой обрезок кожи, что на несколько секунд выровнял коридорный свет.

Агата уложила меня без лишней мягкости. Проверила повязку у виска, резко подтянула край бинта, сунула чашку с горьким отваром. Я выпил. Спорить с женщиной, которая одной белой тряпкой может остановить весь корабельный порядок, было глупо. Особенно после самовольного похода к щитку.

Сеня стоял у двери и смотрел на меня уже иначе. Он все еще держался у косяка, зато теперь тянул шею, поглядывая в коридор. Когда я встретился с ним глазами, Сеня уже не отвел взгляд. Мне хотелось верить, что после починки он меньше боится перемены во мне. Я поднял миску и показал ему. Сеня кивнул. Потом быстро ткнул двумя пальцами в свои глаза, в меня, в дверь, за которой остался щиток, и прошептал мое имя.

— Кир.

Сеня выговорил короткое имя уверенно, глядя прямо на меня. Похоже, теперь он сам решил так меня называть.

Я кивнул в ответ и стал припоминать услышанное по порядку. К каждому понятому слову находились жест, предмет или ощущение; при повторе знакомый звук узнавался легче. Слова находились парами: имя к человеку, белая ткань к власти лекаря, миска к месту у котла, Цефир к пустоте в груди, Ххарра к плохой работе. Последнее, кстати, оказалось лучшим учителем: брак понятен без перевода.

Пока Агата убирала чашку, взгляд снова ушел к потолочным трубкам. Голубая жидкость в них шла ровнее, чем утром. Где-то в коридоре Ждан бурчал, возвращая крышку щитка на место. Тиш мыл руки и время от времени косился на меня, будто прикидывал, не привязывать ли теперь пациентов не ремнями, а якорной цепью. Глаза закрылись сами.

В темноте гудел корабль. Снизу шел ровный дрожащий звук. Сквозь веки синел свет трубок. У бедра лежала чужая миска. Под рубахой грелся точный цилиндр. Я беззвучно повторил первое слово, вспоминая мокрую медь и ругань Ждана. Здешних правил я пока почти не знал, зато уже сумел разглядеть ослабший ремешок и помочь с простой неисправностью.

Колокол ударил так, будто кто-то огромный приложил медный таз прямо к моим ребрам. Я проснулся рывком. Голубой свет в потолочных трубках дрогнул, вытянулся тонкими полосами, потом снова собрался в ровное свечение. Корабль под койкой шел иначе, чем утром. Напряженнее. В обычном гуле прорезался частый мелкий стук, будто где-то внизу пустили под нагрузкой длинную цепную передачу, оставив ей почти никакого запаса.

Первый удар колокола еще катился по переборкам, когда пришел второй. Короткий. За ним сразу третий, такой же сухой. За дверью лазарета кто-то сорвался с места, простучали бегом сапоги, потом откликнулась дальняя труба связи. Голос в ней стал жестяным, резким и чужим. Слов я не разобрал, но порядок услышал. Тревога. Сбор.

Агата подняла голову от шкафа, сразу посмотрела на дверь и одним движением закрыла склянку, которую держала, сунула ее в гнездо на полке и защелкнула ременную петлю. Тиш уже стоял на ногах. Двое, только что двигавшихся устало и вполсилы, разом подобрались и стали быстрыми, точными, без единого лишнего движения. Агата указала Тишу на верхнюю полку, потом на дверь, потом на маленькую чашу у стола, и Тиш схватил белую ткань.

У меня во рту еще держался горький вкус утреннего отвара. Ребра ныли, голова отзывалась на каждый удар колокола тупой волной, зато сон слетел сразу. Я видел, как все поспешно встают со своих мест, и приподнял голову. Лежать еще приходилось, зато за дверью я теперь следил во все глаза. Любопытство у нашего брата помирает последним, обычно уже заодно с самим братом.

За дверью снова прошел шум. Дерево дрогнуло от тяжелых шагов. Кто-то коротко рявкнул. В ответ сразу несколько голосов дали одинаковое подтверждение. Языка я еще не разбирал, но заводское ухо узнавало построение. Старший отдал команду, смена приняла, лишние ушли с прохода. Голоса раздались в разных концах прохода. Люди быстро расходились по местам, освобождая середину коридора.

Агата надела поверх фартука чистый передник. Чистый в этом лазарете означало, что на нем еще можно было разглядеть исходный цвет ткани. Потом сняла с крюка белую ленту, проверила край, обернулась ко мне и ткнула пальцем в койку. Я поднял обе ладони. Мол, понял. Лежу. К щиткам больше не тянусь. Утренний урок усвоен почти целиком, если не считать лекарского презрения.

На жест Агата не купилась. Умная женщина. Шагнула ближе, прижала два пальца к запястью, посчитала пульс, потом резко заглянула в глаза. После этого дала один глоток горькой воды. Подождала, пока я сглотну, приложила ладонь к горлу и только потом отставила чашу. Еще раз посмотрела на мои поднятые руки. На заводе так мастер смотрел на практиканта, который клялся держать отвертку подальше от работающего щита.

Тиш тем временем подвесил у двери белую ленту. Не ту, что висела ночью знаком лазарета. Другую, шире и плотнее, с тонкой красной полоской по краю. При виде красной полоски ближайший раненый замолчал. В лазарете по-прежнему пахло кровью, спиртом и смолой, но теперь все смотрели на дверь. Следующая серия ударов колокола дошла до нас уже приглушенной. Агата сказала Тишу несколько фраз, и среди незнакомого шепота я поймал свое имя.

— Кир.

Тиш глянул на меня с сомнением. Агата указала на проход у моей койки, потом на носилки за дверью. Он взял табуретку и поставил ее у стены. Агата покачала головой; Тиш ответил коротко и придвинул сиденье к боковине шкафа, чтобы я мог опереться. Теперь она кивнула. Отсюда оставался виден край дверной щели, зато проход к койкам освобождался.

Меня подняли осторожно, но без лишней нежности. Сначала сел. Мир привычно поехал вбок, потолок качнулся, желудок напомнил о пустоте. Переждал. Потом Тиш помог добраться до табуретки. Всего три шага, а к концу этих трех шагов я взмок так, будто тащил двигатель по лестнице. Молодое тело держалось, но выдыхалось пугающе быстро. Тиш подтянул пустую койку к стене, освобождая проход носилкам. А дверь теперь оказалась ближе.

Щель открывала кусок коридора и дальше, через приоткрытый люк, полоску палубы. Там было светлее. В щель врывался холодный воздух: мокрый канат, гарь, соль и что-то каменное, сухое, неприятно старое. Кровь после боя я уже научился узнавать. Этот запах напоминал пыль закрытого склада, который вскрыли после двадцати лет и сразу поняли, что трогать полки голыми руками не стоило.

Снаружи люди двигались парами. Первыми прошли двое палубников в просмоленных куртках. Один держал короткий крюк, другой нес сложенную сеть с красными метками по краям. Оба грязные, уставшие и совершенно собранные. Лица как у рабочих, выходящих из аварийного пролета после пожара. Потом можно смеяться, пить, спорить, но пока в руках предмет: спина прямая, рот закрыт, глаза на старшего.

За ними провели человека. Он шел сам, едва переставляя ноги; на каждом шаге колени подгибались, и палубник придерживал его за локоть. На плече висела порванная страховочная петля. Лицо серое от пыли, губы потрескались, под правым глазом чернел синяк. Агата шагнула к двери так быстро, что я едва успел отдернуть ноги. Поймала его за подбородок, заставила поднять голову, потом приложила пальцы к шее. Человек попытался что-то сказать. Агата ответила тихо. Он сразу замолчал.

Тиш подал чашу. Раненый сделал два глотка, и Агата тут же забрала воду. Здесь даже для героев все отпускалось по мерке. Она провела ладонью вдоль его рукава, понюхала край ткани и резко поморщилась. Потом показала на узкий участок коридора, где уже лежала старая холстина. Человек сел туда покорно. Палубник рядом снял с его пояса нож и положил в отдельную чашу.

Сам этот порядок цеплял сильнее самого возвращения. Людей принимали на борт, как грязный инструмент после опасной работы. Руки отдельно. Нож отдельно. Ремень проверить. Воду строго по мерке. Одежду с этой пылью оставляли на холстине; люди сидели там же, пока лекарь не скажет, что рядом с ними можно дышать.

В лазарет вошел Сеня. Вернее, просочился, как дым в щель. В руках маленькая переносная лампа с мутным стеклом. Фитиль на запястье дергался от его дыхания. Он увидел меня на табуретке, округлил глаза, потом быстро покосился на Агату. Та не стала его выгонять. Значит, Сеня был здесь не из любопытства. Ему дали дело.

Он встал у стены, прижимая лампу к груди. По лицу видно: поручением гордиться хочется, а находиться рядом с тем, что сейчас притащат, не хочется совсем.

— Се-ня, — позвал я тихо.

Он вздрогнул, будто его поймали за кражей. Потом посмотрел на меня и приложил палец к губам. Утром он делал так из страха перед тайной цилиндра. Сейчас жест был другой. Молчи. Сиди тихо. Старшим на глаза не лезь.

Я кивнул. За дверью стало тише. Тишина пришла странная, плотная, выстроенная. Так большой цех глохнет на секунду перед пробным запуском, люди молчат от ожидания, все смотрят на узел и ждут, выдержит ли.

Через люк показались первые носильщики. Четверо абордажников тащили длинный ящик на мягкой подвеске. Дерево там служило только внешней рамой. Под темными досками проступали металлические ребра, стянутые серебристой проволокой и кожаными прокладками. По углам висели короткие цепочки, каждая проходила через пружинящую вставку из серого материала. Груз на них слегка плавал: при каждом шаге ящик покачивался и мягко возвращался в середину. Хорошая подвеска. Очень хорошая.

На крышке уже стояло несколько восковых точек. Красный воск, белая нитка, черная царапина номера. Рядом болталась бирка, испещренная мелкими знаками. Для меня они оставались чужими закорючками, но рука мастера в них чувствовалась. Груз пометили на совесть. После таких знаков даже самый упрямый дурень должен был сообразить, куда лезть запрещено.

Вокруг ящика люди вели себя иначе, чем вокруг раненых. Раненого жалели по делу. Ящик боялись. Не как хищника, скорее как баллон под давлением, который неизвестно кто наполнял, неизвестно чем, а привезли его после пожара и поставили посреди прохода. Любую такую вещь двигают медленно, под надзором и с готовностью отскочить. Здесь вместо таблички «осторожно» работали ленты, пломбы, молитвенные жесты и люди, которые вдруг начинали говорить шепотом.

За ящиком шла женщина. Сперва я заметил руки. Чистые, тонкие, в плотных перчатках, хотя вокруг все были в пыли и поту. Потом серо-стальной кафтан с узкими застежками на рукавах. Потом темные волосы, туго стянутые на затылке; вдоль висков лежали ровные, тщательно приглаженные пряди. У левого глаза она держала медную линзу в тонкой оправе. Линза то поднималась, то опускалась, ловя свет.

Женщина внимательно смотрела на груз. На пломбы. На подвес. На след пыли у кромки крышки. На тонкий голубой отблеск, что иногда пробегал под щелью. Агата вышла ей навстречу, и две женщины остановились по разные стороны ящика. Агата в белой ткани, уже тронутой пятнами. Вторая в чистом сером кафтане. Названия ее роли я пока не знал, но саму роль читал с первого взгляда. Агата осматривала раненых. Женщина с линзой проверяла груз: следила за отблеском под крышкой, за целостью пломб и одним движением ладони останавливала носильщиков, подходивших слишком близко.

— Ли-вия, — представила ее Агата.

Ливия. Имя легло в память рядом с остальными. Она ответила коротко. Голос оказался негромким и сухим; каждое короткое слово она произносила отчетливо. Так хороший наладчик говорит перед настройкой, когда лишнее слово может стоить пальца. Она подняла линзу, осмотрела белую ленту у двери, потом красную полоску, которую Тиш повесил раньше. Кивнула.

Следом появился высокий человек с ровным воротом и чернильными пальцами. Тот самый, что спорил с Агатой ночью. В руках он держал папку, сжатую так крепко, будто внутри лежал не бумажный учет, а тормозной клин для всего корабля. С Ливией он говорил сухо, задавал короткие вопросы, получал такие же короткие ответы и что-то отмечал на узкой дощечке.

Чернильный. Порядок. Журнал. Запись. Если Ливия держала право трогать ящик, то этот человек держал право потом спросить, кто именно его трогал.

Я поймал себя на том, что сижу на табуретке, вытянув шею, как дурак перед новым станком на выставке. Ребра протестовали, затылок ныл, а глаза липли к подвеске. У ящика был правильный вес, его выдавали шаги носильщиков и работа цепочек. Вещь внутри тяжелая: у левого носильщика цепочка натянулась сильнее, и плечо он держал ниже. То ли груз уложили с перекосом, то ли сами ручки висели неровно.