Я тебя так ненавижу, что, наверное, влюблюсь. Часть 2-я

Алексей помялся, но в конце концов, согласно кивнул. Если честно, он испугался, что Мария Игоревна опять прибегнет к шантажу, и он, соглашаясь ей помочь, будет выглядеть крайне уныло.

— Тогда, с вашего позволения, я откланяюсь, чтобы более не терять драгоценные минуты…

— Погодите, — оборвала его Маша, одной рукой хватая за рукав, а другой извлекая из сумочки сложенный вчетверо лист бумаги. Сюда она переписала имена тех, кого ей предстояло найти в Петербурге, когда они устранят все бытовые недоразумения.

— Вот, — она протянула лист Алексею. — Мне нужно найти этих людей. Срочно. Благодаря их скорой помолвке я смогу вернуться домой. Вы знаете их? — живо спросила Маша, увидев, как поменялся в лице Алексей Александрович, едва развернул лист и прочел написанные на нем имена.

Алексей, онемевший от потрясения, не смог даже кивнуть. Имя мужчины он прочел вскользь, а невеста была ему хорошо знакома. Но быть этого не может. Его Поленька помолвлена? Нет, нет. Он бы знал. Она бы сказала…

4 глава

Не успела Маша охнуть, как Алексей, спешно сложив лист, сунул его за пазуху.

— Эй! Куда?! — возмутилась Маша, но на сей раз Николаев-младший был непоколебим.

— Я разузнаю все про эту парочку и сообщу вам. А теперь, позвольте все же откланяться. Спешу исполнить ваше поручение.

Маша, глядя в спину стремительно удирающего Алексея, нахмурилась, выждала минуту и помчалась следом, стараясь, с одной стороны, остаться незамеченной, а, с другой, не упустить этого спринтера из вида.

Как же, доктора он побежал искать! А то Маша не увидела, как он перевозбудился, едва прочитал имена брачующихся. Что-то тут не так. Маша ни секунды не сомневалась в Алексее. Доверять ему нельзя.

К счастью для Маши, Милосердовы жили неподалёку от Тверского бульвара, ибо она понятия не имела, что будет делать, если Алексей возьмёт карету (жаль, что в девятнадцатом веке не было аналога приложения экстренного вызова извозчика). Но он, ни разу не оглянувшись, сделал несколько петель по безлюдным и в Машино время закоулкам, извивающимся параллельно Тверской улице, и скрылся за высокими воротами с изящным растительным орнаментом, где в глубине роскошного, но облысевшего теперь сада раскинулся трехэтажный особняк.

Но и Алексея, и Машу потревожил его вид.

Дом Милосердовых сиял огнями, а суетно мелькающие в окнах силуэты наводили на две мысли: либо его обитатели готовятся к балу, либо внутри что-то случилось.

К Алексею, едва он вошёл, кинулась заплаканная Поленька. Ах, как хороша была она в своём отчаянии. Еще никогда ее обычно счастливые смеющиеся глаза не выглядели так завлекательно, как в этот момент абсолютного горя. Ложь, совершенная ложь, что блондинкам не к лицу слезы. Или, быть может, речь идёт про обычных блондинок, про тех, кто и мизинца не стоит прекрасной Полины Милосердовой?

Невольно залюбовавшись, Алексей не сразу расслышал полный девичьего страдания шепот своей любимой.

— Нас различают, Алексей, мы не можем быть вместе! — рыдала Поленька. — Отец застал меня врасплох внезапным вопросом, и я не смогла ему солгать. Теперь же мы с маменькой уезжаем.

Алексей, ещё не до конца порозовевший после предыдущего, повергшего его в шок известия, вновь лишился краски на лице.

— Уезжаете?! Но как? Куда? Когда?

— В Петербург! — прогремел, насколько он вообще мог греметь в исполнении Анатолия Федоровича ответ с вершины главной лестницы. Поленька ойкнула, но проявила решимость не покинуть своего поста возле возлюбленного. — Немедленно! Сейчас! Ишь, чего удумали, — уже совсем привычным, с нотами мягкой добросердечности добавил старик Милосердов. — Любовь у них, — он поднял руку, точно хотел замахнуться на Алексея, но передумал и, в безнадежности опустил ее.

Полина Анатольевна заплакала пуще прежнего, от чего у Алексея сжалось сердце и во сто крат возросло желание обнять и приголубить свою ненаглядную, но он ни то, что при отце ее не смел позволить такого, да и вовсе в мыслях не имел оскорбить девушку неподобающим поведением.

— Анатолий Федорович! — воскликнул юноша. — Позвольте поговорить с вами наедине, — возможно, в его раненном сердце еще жила надежда убедить добрейшего старика передумать. Но, очевидно, что Милосердов и сам опасался передумать, потому как взвизгнул.

— Не о чем мне с вами, Алексей Александрович, разговаривать! Я уже написал вашему брату, что не могу далее видеть вас в своем доме гостем. Хоть и очень сожалению об этом, — не вынеся вспыхнувшего яростью взгляда Алексея, Милосердов отвел глаза на дочь. — Полина! Иди собирайся! Карета уже вас ждет.

Полина Анатольевна судорожно глотнула воздух, которого ей явно не хватало, повиновалась отцу, но на прошептала на прощанье Алексею «я вас люблю и никогда не забуду», придав тому решимости для объяснительной беседы с несостоявшимся тестем.

Когда девица скрылась в комнатах, Алексей, лавируя между мечущимися по дому в скорых сборах слугами, в несколько прыжков достиг той ступени, с которой не успел сбежать Милосердов, в чьи планы никакие душевнее беседы, как мы уже упоминали, не входили.

С трудом подавив в себе желание разговаривать исключительно на повышенных тонах, Алексей, подойдя к Анатолию Федоровичу вплотную, спросил.

— Как давно Полина Анатольевна помолвлена? Не пытайтесь отпираться — мне все известно, — однако изумленный взгляд Милосердова заставил его усомниться в том, что сведения Марии Игоревны достоверны.

— Полина не помолвлена! — воскликнул ее удивленный отец. — С чего вы выдумали! — и тут же, чтобы у Алексея не было ложных надежд, добавил. — Но она непременно выйдет замуж. За нормального человека, который не будет иметь никакого отношения к вашим великим делам. Она выйдет замуж за простого богатого и знатного юношу, достойного ее красоты. Поймите меня, Алексей Александрович! — Милосердов с болью в сердце вынужден был стать причиной страданий этих двух прелестных молодых людей. — Только ваша исключительность является преградой для вашей любви! Не будь вы из семейства… ну, вы понимаете… с особыми взглядами на жизнь, — подобрал он, наконец, слова, — я бы и слова не сказал против вашего брака.

Но Алексей его уже не слушал. Сжимая в кармане листок, отнятый у Маши, он размышлял.

Либо Мария Игоревна ошиблась, либо каким-то невероятным образом она знает куда больше о будущем Поленьки, чем сами Милосердовы. Ведь молодой человек, чье имя было начертано рядом с именем его ненаглядной происходил из самой что ни на есть древней «особой» семьи, против союза с которыми так протестовал Милосердов.

Надо срочно найти Марию Игоревну!

Алексей нахлобучил шляпу и выскочил из дома так же стремительно, как полчаса назад сюда вошел.

Маша даже не сильно успела замерзнуть, подкарауливая его, но все же очень обрадовалась, увидев, как он бежит к воротам. Даже удивительно, что он сдержал свое слово.

Однако не успела она перейти дорогу ему навстречу, как откуда ни возьмись, путь ей перекрыла карета с зашторенными темной тряпкой окнами. Когда Алексей подошел к ней ближе, дверца открылась, и сильная рука неожиданно и быстро втащила Николаева-младшего внутрь.

5 глава

Все произошло так стремительно, что Маша спохватилась только после того, как карета, едва не взвизгнув колесами, но всколыхнув осеннюю грязь точно, тронулась с места. Оставалось только всплеснуть руками.

— Ничего себе! А мне-то теперь что делать?

В том, что на ее глазах произошло самое натуральное похищение Маша была уверена, но на данный момент куда больше беспокоилась о судьбе Даши (застанет ли она ее в живых при таком уровне медицины? а еще советскую власть ругали), чем Алексея, который, можно не сомневаться, заслужил, такой поворот в своей судьбе, загуляв с какой-нибудь девицей (не слишком Маша верила во внезапную и чистую любовь «того еще козла» Алексея Александровича), чьи родственники решили не церемониться с расшалившимся барином.

Поэтому гонимая исключительно корыстными соображениями Маша, попереживав не более секунды (на дольше у нее просто не было времени), подняла юбки и припустила во весь дух за похищенным Николаевым, лихорадочно соображая на ходу, как поступить, когда карета минует все повороты и колдобины, которые сейчас явно мешают ей развить ту скорость, на которую рассчитывали похитители, выскочит на широкую улицу и «поминай, как звали». А вместе с ней улизнет единственное лицо в этой дремучей Москве (что б ей пусто было), которое худо или бедно можно было заинтересовать Машиной судьбой (пусть даже с помощью легкого шантажа).

Но, видимо, в этот день, кто-то на краю Вселенной, в бесконечную силу которой Маша верила, разглядел в бинокль скачущую на глазах у редких, но от этого не менее изумленных прохожих, хорошо одетую барыню, посчитал число ее злоключений за последние недели, сжалился и столкнул на пути похитившей Алексея Николаева кареты двух пьяных извозчиков.

Маша едва успела затормозить, когда, завернув за очередной поворот, чуть не налетела на задние колеса той самой кареты и совершенно четко услышала брань кучера, которая была предназначена не для нежного женского слуха.

Вынужденная передышка дала Маше возможность лихорадочно подумать.

Она поостереглась самостоятельно кидаться на выручку Алексею, так как понятия не имела, сколько негодяев (или весьма достойных господ) скрывается за черной шторкой. Вместо этого она, пытаясь восстановить дыхание, прошмыгнула мимо окон кареты, ничего занимательного там не увидела и подошла к месту аварии.

Беглого взгляда хватило, чтобы оценить степень адекватности каждого «водителя», и пристроиться рядом с наименее хмельным, стараясь одновременно не привлекать внимания зевак, коих набежало аж штук пятнадцать, и оказаться в непосредственности близости, когда тот выскажет все, что думает о своем коллеге, выдвинет все версии случившегося, и наконец, будет готов следовать, куда ехал.

А надо сказать, спешить ему было уже некуда. Пассажиры и той, и другой задействованной в этом печальном эпизоде стороны, не заплатив, кинули в беде свои колесницы. Но тому извозчику, который был менее пьян, судьба (или Вселенная) уже сделала подарок в виде Маши.

Как только поток его красноречия иссяк, он раза три сплюнул, закрепив таким образом свое право на последнее слово, и вскарабкался на козлы, Маша оказалась тут как тут.

— Вы свободны? — спросила она его как опытный заговорщик опытного заговорщика шепотом.

— А тебе что за.., — мужик хотел сказать «а тебе что за интерес?» в пылу недавней ссоры перепутав низкие (особенно после дня проведенного на холодной улице) ноты Машиного голоса с речью рядовой простолюдинки, но обернувшись, проглотил окончание фразы, стянул картуз и улыбнулся такими изумительно черными и, похоже, никогда не чищенными зубами, что Маша подумала, лучше бы он этого не делал. — Чего изволите, барыня?

Не теряя времени, а еще пуще для того, чтобы пассажиры кареты (а в Машином воображении там сидело уже человек пять вооруженных до зубов братьев обманутой грузинской прачки) Маша уселась рядом с извозчиком и ткнула указательным пальчиком, который от обледенения не спасала никакая перчатка.

— Видишь ту карету? Да нет, — пальчик заходил из стороны в сторону. — Вот ту, которая сюда ближе. Да, да. Вот она с места теперь тронулась, — Маша обрадовалась, что они с извозчиком смотрят наконец в одном направлении. — Гони за ней! Да так, чтобы тамошний кучер нас не заметил. А упустишь, — Маша состроила самую высокомерную гримасу, на которую была способна, и у нее это легко получилось. — Упустишь — не заплачу.

Кучер, все еще улыбаясь, закивал, распуская вокруг себя перегарные пары.

— Все будет сделано, сударыня. Не извольте беспокоится. Только может.., — он замялся, явно не зная, как попросить у суровой барыни денег вперед. — Может для пущей скорости вы мне теперь и заплатите?

Лицо Маши стало еще более суровым и надменным.

— Я тебе для пущей скорости хлыстом сейчас дам, — так высоко, что выше некуда, задрав подбородок, процедила Маша. — Гони! Они вот уже где! Сейчас упустим, — а заметив сомнение в глазах кучера, кинула ему копейку, очень надеясь, что по местному курсу не слишком обогатила пройдоху. — Я что — похожа на нищую? — и когда извозчик тронулся с места, тем самым показывая, что на нищую суровая барыня никак не смахивает, Маша откинулась назад, нашла на сиденье что-то вроде мехового пледа и с облегчением им укрылась.

Как расплачиваться с кучером, Маша придумает позже, ибо та копейка была последним жалким остатком от теткиного кольца.

Тем временем, с противоположного конца города, к усадьбе Милосердовых подкатил другой экипаж. Окна его так же были плотно закрыты. Внутри, прикрыв глаза и старательно не замечая никого и ничего вокруг, сидел Андрей Николаев.

Напротив, нагло закинув ногу на ногу устроилась Елена Дмитриевна Рогинская.

6 глава

Кучер остановил карету, не доезжая до роскошных, украшенных кованными павлинами, ворот (Милосердов любил окружать себя красивыми вещами, будь то балдахин в спальне или причудливый орнамент на въездных воротах). Как раз в этот момент отчий дом покидала безутешная Полина Анатольевна.

Не обнаружив в доме Алексея, она высунула из окна своей картеры еще более, чем ранее в холле, где разыгралась душераздирающая сцена расставания возлюбленных, свидетелями которой мы стали, умытое слезами лицо, и хорошенькие глазки забегали в надежде отыскать милого друга на улице.

Из другого окна с горящим, полным предвкушения взглядом, выглядывала ее матушка. Ох, и давно она в столицу не ездила! Как же чудно муж ее, Анатолий Федорович, придумал!

Не обнаружив и тени Алексея Николаева, не говоря уже о нем самом в полный рост, Полина Анатольевна завыла пуще прежнего, чем окончательно разбила сердце отца.

— Трогай. Быстрее! — крикнул он кучеру, стоя на дороге, не по-осеннему легко одетый и несчастный.

В руке Милосердова был платок, которым он зачем-то махал вслед карете, хотя ни одна из его женщин не оглянулась — у одной сил не было от горя после предательства (как она думала) Алексея, а вторая сгорала от нетерпения, как можно скорее прибыть на место. В Санкт-Петербург!

Проезжая мимо кареты с Андреем Александровичем Полина подняла лицо, и поскольку он тоже по счастливому стечению обстоятельств открыл глаза, то взгляды их пересеклись. И если Николаев испытал лишь мимолетное сочувствие к горю незнакомки (Поленьку он в последний раз видел в столь нежном возрасте, что шансов узнать в красавице маленькую дочь дальнего родственника у него не было), то Полина Анатольевна мгновенно уловила фамильное сходство со своим возлюбленным, быстро сделала неправильный вывод и откинулась назад — кажется в бесчувствии.

Однако же Елена Дмитриевна не упустила случая продолжить беседу, которую Николаев считал завершенной.

— Будьте уже мужчиной, Андрей Александрович! Вы не можете нарушить однажды данное слово! — Николаев поморщился, но спорить с Рогинской не стал.

Он вообще недоумевал, как она оказалась в его карете. Впрочем, он вообще мало что помнил и понимал из событий последних дней.

Его последнее четкое воспоминание — холодные губы и щеки Марии Игоревны, которые он, забывшись, покрывал такими огненными поцелуями, что обязательно растопил бы ее, отогрел, заставил посмотреть на себя другим, пылающим взглядом, если бы не оказалось, что свидание с ней — лишь агония его наследственного дара. И что дар исчезнет именно в тот миг, когда решалась его судьба.

Его разлучили с Машей. Оторвали от нее, подбросили вверх и… Больше Николаев ничего не помнил. Не помнил, как очутился в своем кабинете, не слышал, как пошуршала у замочной скважины, но и не подумала звать помощь Наталья Павловна Рогинская.

Не знал, что обеспокоенная его длительным отсутствием Настя, не спросив ни у кого, что они думают по этому поводу, стащила запасные ключи, открыла кабинет и подняла крик на весь дом, обнаружив своего любимого хозяина без чувств.

К счастью для нее, в последовавшей вслед за этим суматохе никто не заметил ее своеволия.

Говорят, невеста Наталья Павловна не отходила от его кровати ни днем, ни ночью, но вот что странно — в те редкие минуты, когда Андрей открывал глаза, он видел рядом Настю — неудобно устроившуюся на полу и худеющую день за днем верную Настю.

Окончательно в себя Николаев пришел лишь спустя неделю после бегства Марии Игоревны. Он был все еще очень слаб, но спустился к завтраку, где и узнал новости, от которых его тщательно оберегала Настя.

— А мы, Андрей, — поморщилась Ольга Павловна Николаева — не правильное варенье девки сварили! Дрянь, а не варенье. — А мы отъезд внезапный нашей милой Марии Игоревны Глинской обсуждаем уже который день.

Не только мама, но и невеста, Павел Аполлонович и даже всегда держащая при себе свое мнение Елена Дмитриевна замерли, вперив в него пытливый взгляд, каждый из которых говорил свое: «Ну? Что я говорила — и на ком вы теперь, Андрей Александрович, женитесь? Поторопись, ой, поторопились вы помолвку разрывать», — ехидно поднялась бровь у Натальи Павловны. «Говорила я тебе надо было кончать с этим приблудышем! Где ты ее теперь, Андрей, искать собираешься? Каких она там дел наделает без нашего контроля! А то, что Дашку с собой увела — не прощу. Это ей так с рук не сойдет, увидишь!» — не дрогнув ни одним мускулом лица пригрозила Ольга Павловна. «Вот и ладно, вот и хорошо теперь все будет. Как надо», — подмигнула — и ему это не привиделось — бесцветная моль Елена Дмитриевна. «Нет ли у вас чего-нибудь покрепче? Знаю, что рано, но такие обстоятельства — сами понимаете…», — скосил глаза в сторону буфета Павел Аполлонович.

Бежать в Москву вслед за Машей Андрей решил тем же вечером. Понятия не имея о наследстве покойной тетки, перепавшей случайно Маше, Николаев был уверен, что Мария Игоревна в Москве без денег, связей, с беглой крепостной на горбу, о пропаже коей собирается заявить (если уже не заявила, пока он был в беспамятстве) его мать, пропадет. Или влипнет в историю.

Нет, пусть она его не любит, и никогда не полюбит. Но бросить ее в беде Николаев не может никак.

7 глава

Избавившись, не без труда, от назойливого внимания родных — настоящих, и тех, кто все ещё планировал ими стать — Николаев уединился в кабинете, чтобы спокойно подготовится к ночному бегству.

Побегом свой отъезд он считал, так как не собирался никого ставить о нем в известность. Разговор с Рогинскими и матерью обещал быть длинными и непростым, поэтому он решил отложить его до своего скорого, как он был уверен, возвращения.

У Марии Игоревны не будет другого выхода, кроме как прислушаться к голосу рассудка и вернуться с ним в имение Николаевых. К такому выводу Андрей Александрович пришёл после продолжительных размышлений. Оставить её одну в Москве (Николаев молился, чтобы предприимчивая Маша не умудрилась за время его болезни добраться до Санкт-Петербурга) он не мог. Об этом не может быть и речи. Она должна вернуться домой. Но уже, конечно, не в качестве невесты Бархатова (Николаев содрогнулся при мысли, что своими руками хотел отдать свою Машу напыщенному соседу) и, увы, не в качестве его невесты.

Отныне Мария Игоревна будет свободна, каковой и не переставала быть. А Николаев? Николаев будет всегда рядом, чтобы оберегать её, заботиться о ней, содержать и спасать, если в этом возникнет необходимость. А уж она обязательно возникнет, можно не сомневаться, зная Машу.

Кем будет для нее Николаев? Братом, другом — кем она пожелает и позволит ему быть. Он расторгнет помолвку с Натальей Павловной Рогинской — это уже решено бесповоротно — и никогда не женится. Как, скажите на милость, возможно думать о женитьбе, когда голова и сердце целиком и полностью принадлежат Маше? Это будет несправедливо к его потенциальной невесте, в конце концов!

Приняв окончательное решение и стараясь не думать, каких трудов ему будет стоить отыскать Марию Игоревну в огромной Москве, Николаев переоделся в дорожный костюм, написал лишённое подробностей письмо маме, которое, как он был уверен, её нисколько не успокоит, а скорее наоборот, разозлит, и приготовился к отъезду.

Единственный человек, которого он посвятил в свои планы была Настя. Ее он попросил наказать кучеру приготовить карету, да ждать его за оградой, чтобы их ни в коем случае случайно не увидели из окон.

Настя выполнила все в точности, как велел барин, и уже в ночи, закрыв за Андрея Александровичем дверь, и не в силах смотреть ему вслед, от души предалась слезам, которые так часто понапрасну льют девушки по достойным, а чаще недостойным их представителям сильного пола.

Николаев без приключений добрался до смиренно мерзнувшего на указанном Настей месте кучера, забрался в карету и вскоре задремал, как и положено приличным господам в такое неприличные время суток.

Однако же спать в карете, если у кого есть опыт — должны понять, удовольствие относительное, поэтому он недолго оставался во власти морфея, вскоре открыл глаза, и с изумлением (и это самое слабое чувство, которое он испытал!) увидел напротив себя Елену Дмитриевну Рогинскую.

— Вы?! — воскликнул он, приподнимаясь, но тут же естественными причинами был откинут обратно на место.

Елена Дмитриевна кивнула. Николаев сразу отметил, что с ней произошла некая перемена. И если внешне мать Натальи Павловны и тихая супруга Павла Аполлоновича выглядела все так же бледно и уныло, то в глазах её появилась холодная сталь. Так что язык не повернулся бы более называть её «забитой».

— Я, — подтвердила Елена Дмитриевна очевидный факт. — Я здесь, — предвосхитила она неизбежные вопросы. — Я здесь, чтобы уберечь вас от ошибки, которую вы вот-вот совершите.

Уже достаточно придя в себя и найдя объяснение внезапному появлению Рогинской внезапной болтливостью Насти, Николаев с уверенностью в голосе ответил.

— Не думаю, что вы достаточно осведомлены о моих планах, чтобы утверждать ошибочны они или нет. Не буду вас убеждать в обратном, но я абсолютно точно знаю, что делаю.

— Вы только так думаете, дорогой Андрей Александрович! — то, что другая бы произнесла с жаром и напором, у Елены Дмитриевны прозвучало с угрозой. И хотя Николаев не мог её не заметить, напугать его ей не удалось.

— Это пустое. Отложим наш разговор до моего возвращения в имение. Теперь уже, — Николаев взглянул в окно — они, не сбавляя скорости, лихо неслись по лесу, где ранее, изнемогая от холода и усталости гнала лошадей Маша. — Теперь уже поздно поворачивать назад. Но как только мы доберёмся до Москвы, и вы отдохните с дороги, я верю кучер немедленно отправить вас обратно.

Елена Дмитриевна махнула рукой.

— В этом нет необходимости. Я вижу, что слушать меня вы не желаете. Впрочем, я предполагала подобный исход разговора. Но все позвольте уверить вас, что через месяц вы, как и было уговорено, женитесь на моей дочери.

— Прошу меня простить, — прервал ее Николаев. — Думаю, наш разговор рискует зайти в тупик, а по сему позвольте мне немного поспать. Завтра, а, вернее, уже сегодня, день будет трудный.

Николаев закрыл глаза, и, хотя уснуть у него не вышло, не открывал их вплоть до приезда в Москву.

8 глава

— Будьте мужчиной! — воскликнула Елена Дмитриевна, увидев, что Николаев перестал притвориться спящим.

Андрей Александрович поморщился, но спокойно, хотя и приложив для этого усилие (не драться же с дамой!), ответил.

— Вы устали с дороги. Я попрошу хозяина выделить вам комнату для отдыха. А вот и он, — воскликнул с нескрываемой радостью Николаев, увидев Анатолия Федоровича, все еще вяло махавшего вслед уже давно скрывшейся из вида карете. Оставаться далее один на один в обществе Елены Дмитриевны, стало утомительно и странно.

— Я вас предупредила, — прошептала Елена Дмитриевна. Но Николаеву показалось, что она не сказала, а прошипела эти слова. Он обернулся, чтобы ответить. но никого в карете не обнаружил.

Слова «не советую мне угрожать» так и не были произнесены.

Пока Николаев в лёгком удивлении (на самом деле в шоке) пялился на пустое место, где секунду назад сидела Елена Дмитриевна Рогинская, Маша тоже пялилась — в окно, стараясь угадать, куда неизвестный везёт злополучного Алексея.