Князь революции: аристократ против империи

Во время одной панихиды члены императорской фамилии, как водится, стояли с зажжёнными свечами и гасили их, переворачивая, после определённых молитв. Один из маленьких великих князей, увидев, что «большие» тушат свечи, сделал то же самое — и нечаянно поджёг чёрный креп, ниспадавший со щита позади него. Через мгновение щит и креп пылали. Огненный язык побежал вверх по тяжёлым складкам так называемой горностаевой мантии.

Панихида прервалась. Все с ужасом смотрели, как огонь взбегает всё выше, к картонной короне и деревянной раме, державшей всё сооружение. Стали падать куски горящей ткани, грозя поджечь траурные вуали дам.

Государь растерялся лишь на мгновение.

— Нужно гроб нести! — приказал он.

Камер-пажи тотчас накрыли гроб золотой парчой, и все бросились поднимать его. Но в эту минуту огненный язык распался на мелкие голубые огоньки, которые побежали по ворсу ткани и мало-помалу погасли в пыли и копоти, скопившейся под куполом.

Петя потом не мог сказать, на что смотрел тогда больше — на ползущий огонь или на трёх фрейлин, стоявших у гроба. Чёрные кружевные вуали висели у них вдоль плеч, длинные шлейфы траурных платьев покрывали ступени катафалка. Ни одна не шелохнулась. Они стояли, как прекрасные изваяния, и только у одной из них, Гамалеи, на глазах блеснули слёзы, как жемчужины.

Она была украинка родом и единственная красавица среди фрейлин. Пете вдруг показалось, что так могла бы стоять его мать — прямо, не шелохнувшись, под огнём, — и что так же, должно быть, блестели бы у неё глаза. Он тут же устыдился этой мысли и отвёл взгляд.

Осенью 1860 года вести о реформе становились всё хуже.

По воскресеньям, когда товарищи возвращались из отпуска, Петя расспрашивал их, что говорят дома родители. «Партия Валуева одержала верх». «Они хотят пересмотреть всё дело заново». «Родственники княжны Долгорукой сильно влияют на государя». «Освобождение отложено: боятся революции». Николая Милютина, душу всего дела, государь отстранил, сказав ему, что дворянство называет его «красным». Комитеты, выработавшие проект освобождения, распустили, новые пересматривали всё в пользу крепостников. Печати снова зажали рот. Теперь уже спрашивали: состоится ли освобождение вообще?

В январе 1861 года слухи стали утешительнее. Все надеялись, что 19 февраля, в день вступления Александра на престол, объявят какой-нибудь манифест.

Этот день наступил и не принёс ничего.

19 февраля Петя был во дворце. Вместо большого выхода был малый, а на такие выходы посылали пажей второго класса, чтобы приучать к придворным порядкам. В этот день очередь выпала Кропоткину. Он сопровождал одну из великих княгинь из церкви. Её муж не показывался, и она попросила пажа найти его. Великого князя вызвали из кабинета императора, и Петя полушутливо передал ему, как беспокоится жена. Великий князь рассеянно кивнул и пошёл к ней.

Петя ничего не подозревал. Он не знал, что в ту минуту в кабинете обсуждали манифест, уже подписанный в этот день. Кроме нескольких посвящённых, во дворце не знал никто. Манифест держали в секрете две недели только потому, что через неделю начиналась масленица, и боялись, что в деревнях пьянство вызовет бунты. Даже масленичные балаганы в этом году перенесли с Дворцовой площади на Марсово поле, подальше от дворца, а войскам дали строжайшие инструкции, как усмирять беспорядки.

Через несколько дней, у Лены за чаем, он узнал другую новость.

— Шевченко умер, — сказала Лена. — В воскресенье, на рассвете. Здесь, при Академии, в своей мастерской. Говорят, встал, спустился вниз по лестнице — и упал.

Петя поставил чашку.

— Похороны были во вторник, на Смоленском, — продолжала Лена. — Говорят, народу было много. Студенты несли гроб на руках через весь Васильевский. Говорили речи по-малороссийски и по-польски. Кто-то читал его стихи над могилой.

— Я не знал, — сказал Петя.

— Откуда тебе было знать, ты в корпусе.

Он вспомнил листок со стихами, переписанный у Вареньки. «Поховайте та вставайте, кайдани порвіте». Похоронили. Человек, которого выкупили из крепостных на деньги от лотереи, умер крепостным в стране крепостных.

Через неделю Петя поймёт, что Шевченко не дожил до воли семь дней.

Через две недели после 19 февраля, утром 5 марта, в последний день масленицы, Петя был в корпусе: в полдень предстоял развод в Михайловском манеже. Он ещё лежал в постели, когда денщик Иванов вбежал к нему с чайным подносом и закричал с порога:

— Князь, воля! Манифест вывешен в Гостином дворе!

Гостиный двор был прямо напротив корпуса.

— Ты сам видел манифест?

— Да! Народ стоит кругом. Один читает, а все слушают. Воля!

Через две минуты Петя был одет и на улице.

— Кропоткин, воля! — крикнул ему товарищ, входивший в корпус. — Вот манифест! Мой дядя узнал вчера, что его будут читать за ранней обедней в Исаакиевском соборе. Я пошёл. Народу было немного, одни мужики. После обедни прочли и раздали манифест. Когда я выходил из собора, на паперти стояли мужики. Двое в дверях так смешно мне сказали: «Что, барин? Теперь — фюить!»

И товарищ показал, как они махнули рукой, указывая барину дорогу прочь. Годы томительного ожидания были в этом жесте выпроваживания.

Петя читал манифест и перечитывал. Составлял его престарелый московский митрополит Филарет, напыщенным языком, и церковнославянские обороты только затемняли смысл. Но это была воля, без всякого сомнения. Не немедленная: крестьяне оставались обязанными ещё два года, до 19 февраля 1863-го, и землю им придётся выкупать. Но ясно было одно: крепостное право уничтожено, крестьяне получают надел. Пятно рабства смыто. Рабов больше нет.

Он стоял посреди Невского с листком в руках, и мимо шли люди, и ему хотелось обнять каждого.

Он подумал о Макаре. О Поле у крошечного оконца скотной избы. О Круглове в кандалах. О портном Андрее, которого сдали в солдаты. Об Ульяне, о Фроле, о Прасковье, о кормилице Василисе. О старике-чумаке. Обо всех.

И о Шевченко, который не дожил семи дней.

На разводе, когда церемония кончилась, государь, ещё не сходя с коня, громко крикнул:

— Господа офицеры, ко мне!

Офицеры окружили его, и он заговорил о великом событии дня. До пажей долетали обрывки.

— Господа офицеры… представители дворянства в армии… положен конец вековой несправедливости… жду жертв от дворянства… благородное дворянство сомкнётся вокруг престола…

Ему ответили восторженными криками «ура!».

Обратно пажи не шли, а бежали: спешили в итальянскую оперу на последний в сезоне сборный дневной спектакль. Никто не сомневался, что будут манифестации. Наскоро сбросив амуницию, Петя с несколькими товарищами помчался в театр, на галерею шестого яруса. Театр был переполнен.

В первом же антракте курительная наполнилась возбуждённой молодёжью. Знакомые и незнакомые обнимались, говорили все сразу. Тут же решили: вернуться в зал и запеть всем вместе «Боже, царя храни». Но когда донеслась музыка и все бросились обратно, оркестр уже играл гимн — и его тут же затопили крики «ура!» всего зала.

Петя видел сверху, как дирижёр Бавери машет палочкой, но не мог разобрать ни одного звука огромного оркестра. Бавери кончил — крики не прекращались. Он замахал снова. Видно было, как ходят смычки, как надуваются щёки трубачей, но восторженный рёв заглушал всё. Бавери начал гимн в третий раз. И только к самому концу отдельные звуки медных инструментов стали прорезывать гул человеческих голосов.

На улицах было то же самое. Толпы крестьян и образованных людей стояли перед Зимним дворцом и кричали «ура!». Когда царь показался в коляске, за ней побежал ликующий народ.

Через два года, когда Александр II топил в крови польское восстание, Герцен напишет: «Александр Николаевич, зачем вы не умерли в этот день? Вы остались бы героем в истории!»

Петя прочтёт эти слова и согласится с каждым.

Где же были восстания, которые предсказывали крепостники? Если что-нибудь и могло вызвать бунты, так это сама запутанная неопределённость условий, введённых «Положением». Но, кроме двух-трёх мест и мелких беспорядков от непонимания, вся Россия оставалась спокойной — спокойнее, чем когда-либо. Со своим обычным здравым смыслом крестьяне поняли главное: крепостному праву конец.

В июне 1861 года Кропоткина произвели в фельдфебели Пажеского корпуса.

Кое-кому из офицеров это не понравилось: с таким фельдфебелем, говорили они, не будет никакой дисциплины. Но поделать они ничего не могли. Фельдфебелем назначался первый ученик старшего класса, а Кропоткин был первым уже несколько лет. Назначение считалось очень завидным: фельдфебель пользовался преимуществами офицера и одновременно был камер-пажом самого императора, то есть становился лично известен государю. Это был важный шаг в карьере.

Для Пети важнее было другое. Производство избавляло от изнурительных дежурств в корпусе и давало отдельную комнату для занятий, где можно было уйти от школьного гама. Была, правда, и оборотная сторона. Он терпеть не мог ходить по залам мерным шагом и всегда мчался бегом, что строго запрещалось. Теперь придётся чинно шагать с дежурной книгой под мышкой. По этому важному поводу состоялось даже совещание друзей. Друзья решили, что время от времени он всё-таки сможет пробежаться, а что касается отношений с товарищами, то от него самого зависит поставить их на товарищескую ногу.

Он поставил.

Камер-пажи бывали во дворце постоянно: на выходах, балах, приёмах, обедах. На Рождество, Новый год и Пасху — почти каждый день, а иногда и по два раза. Каждое воскресенье на разводе фельдфебель докладывал царю, что «по роте Пажеского корпуса всё обстоит благополучно», даже если треть корпуса лежала в лазарете.

— Докладывать ли сегодня, что не всё обстоит благополучно? — спросил он однажды полковника, когда чуть не полкорпуса переболело какой-то заразой.

— Боже сохрани! — ужаснулся тот. — Так докладывать можно, только если в корпусе случится бунт.

Придворная жизнь была живописна: строгий этикет, блестящая обстановка, утончённость манер. Большой выход был красивым зрелищем. Тысячи офицеров выстраивались в громадных залах, чтобы поклониться, когда император с семьёй проследуют в церковь. Пока процессия строилась, члены императорской фамилии весело болтали в гостиной, а потом разом надевали маску торжественности. Император подавал руку императрице, за ним шёл его камер-паж, за императрицей — два камер-пажа, поднимавшие на поворотах бесконечный шлейф её платья и потом расправлявшие его во всей красе. Каждый генерал, каждый сановник, прежде чем поклониться, старался украдкой поймать взгляд царя, и если тот отвечал улыбкой, словом или хотя бы чуть заметным кивком, счастливец оглядывал соседей в ожидании поздравлений.

Сначала Петя смотрел на Александра как на героя. Царь начинал работать в шесть утра, не придавал значения церемониям, упорно боролся с реакционной партией. Освобождение крестьян казалось только первым шагом. Если бы в его присутствии кто-нибудь покусился на царя, Петя, не задумываясь, закрыл бы его грудью.

Но он присматривался к парадной стороне придворной жизни и видел мельком, что делается за кулисами. Видел, как мелочи этикета до такой степени поглощают внимание двора, что заслоняют вещи первой важности. Видел, как придворные лакеи за обедом пересказывают пажам скандальную хронику, зная решительно всё. Видел, как однажды утром во дворце объявили, что «княжна Долгорукая сегодня получила отставку, на этот раз полную», и через полчаса она пришла в церковь с распухшими от слёз глазами, а остальные дамы держались от неё поодаль, будто для того, чтобы её лучше было видно. И те же лакеи, что вчера пресмыкались перед ней, сегодня обсуждали её на свой лад.

Ореол, которым он окружал Александра, понемногу тускнел.

Из всей императорской фамилии симпатичнее всех была императрица Мария Александровна — та самая, на чьих коленях он когда-то уснул на балу в Москве. Она, конечно, не помнила этого. Однажды после приёма американского посланника Петя оказал ей какую-то маленькую услугу, и она поблагодарила его так, как не благодарит женщина, привыкшая к придворной лести, — просто и искренне. Он покраснел и поклонился. Ему хотелось сказать: «Ваше величество, однажды вы не вставали с места весь бал, чтобы не разбудить маленького пажа», — но придворный камер-паж таких вещей не говорит.

Она, без сомнения, не была счастлива. Придворные дамы находили её слишком строгой и не понимали, отчего она так близко принимает к сердцу «шалости» мужа.

В августе 1861 года он приехал в Никольское.

Крестьяне, как и везде, приняли новые условия разумно и спокойно. Они прекрасно знали, как тяжело будет выплачивать выкуп, который, в сущности, был вознаграждением помещику за даровой труд отобранных душ. Но личное освобождение от рабства они ценили так высоко, что приняли и разорительные условия. В первые месяцы праздновали по два дня в неделю, уверяя, что грех работать по пятницам, но когда наступило лето, принялись за работу с ещё большим усердием, чем прежде.

«Положение» было большой и тяжело написанной книгой. Петя потратил немало времени, пока разобрался в ней. Однажды к нему пришёл никольский староста Василий Иванов, тот самый, что помогал ему когда-то считать ярмарочный оборот, и попросил объяснить одно тёмное место. Петя стал объяснять и скоро понял, что Василий Иванов, читая далеко не бойко, отлично разобрался в запутанных главах и параграфах сам и спрашивает только о последней тонкости.

Хуже всех пришлось дворовым. Им не дали надела — им дали свободу и ничего больше. Почти все в округе ушли от прежних господ. От отца не остался никто. Кто знал ремесло, нашёл работу в городе. Купцы охотно брали бывших господских людей и гордились, что у них служит кучер князя такого-то или повар генерала такого-то. Отцовский оркестр так и остался оркестром, хорошо зарабатывал в Калуге и поддерживал с домом дружеские отношения. Тем, кто не знал никакого ремесла, пришлось плохо. Но и они предпочитали перебиваться как-нибудь, лишь бы не оставаться у прежних господ.

Отец ходил по пустеющему дому мрачный и ругался, что все неблагодарные. Мачеха плакала по вечерам, что некому подать чай.

Ульяна уходила последней.

Она пришла к нему во флигель в сумерках, в тёмном платке, с узелком. Постарела, ссутулилась, лицо в морщинах, но глаза были те же, что над его детской кроваткой.

— Прощаться пришла, Петенька. Ухожу. Мы с Фролом Фадеичем к его племяннику в Калугу, а там как Бог даст.

Петя встал. Он не знал, что сказать. Он хотел сказать «оставайся», но это было бы подло, и он это понимал.

— Ульяна…

— Погоди. — Она развязала узелок. — Я ведь тебе давно хотела отдать, да боялась. Когда та, новая, велела всё барынино из дома вынести, — она не называла мачеху иначе как «та» и «новая», — я кое-что прибрала. Не украла, нет. Спрятала. В кладовой, в углу, под старыми коврами, за сундуками. Думала, вырастете — отдам. Вот ты и вырос. Пойдём, покажу.

Они пошли в большой дом, в кладовую, при свече. В углу, за сундуками, под пыльными свёрнутыми коврами лежала связка бумаг в выцветшей синей ленте.

Тетради. Много тетрадей. Твёрдый красивый почерк. Дневники, которые мать вела на немецких водах, — о красоте природы, о своих печалях, о жажде счастья. Ноты. Французские драмы. Стихи Ламартина, поэмы Байрона. Акварели — пейзажи, цветы, детская головка, которую он не сразу узнал как свою. И тетрадь, на первой странице которой стояло: «Думы. К. Рылеев».

Он перелистал её дрожащими руками. «Исповедь Наливайки». Те же строчки, что он переписывал у Смирнова в Москве. «Известно мне: погибель ждёт…» Она переписала их сама. Пятнадцать, двадцать лет назад, когда за это можно было угодить туда же, куда угодил автор.

Между страницами лежал сложенный листок нотной бумаги. На нём тем же почерком, без нот, только слова:

Ой ходить сон коло вікон, А дрімота — коло плота…

— Это она тебе пела, — сказала Ульяна. — А я за ней переняла. Ты, поди, и не помнишь.

— Помню, — сказал Петя.

Он сел прямо на пол кладовой, со свечой, с тетрадями на коленях. Ульяна постояла над ним, потом тихонько перекрестила, как крестила в детстве на ночь, и пошла к двери.

— Ульяна, — окликнул он. — Спасибо.

Она обернулась на пороге.

— Ты помнишь, Петенька, как бабы-то в поле спрашивали: «Будете ли вы такими добрыми, как ваша мать? Она нас жалела, а вы будете жалеть?» Помнишь?

— Помню.

— Ну вот. Не забывай.

Она ушла. Он больше никогда её не видел.

Осенью университеты взорвались.

В октябре 1861 года в Петербурге, Москве и Казани начались студенческие волнения. Их подавляли с возрастающей строгостью. Петербургский университет закрыли. Закрыли и вольные курсы, которые многие профессора начали читать в городской думе. Лучшие профессора, Стасюлевич и Костомаров, должны были выйти в отставку. Пажи передавали друг другу, что студентов били на улицах прикладами, что десятки отправлены в крепость, что войска стояли у университета.

4 октября Петя написал брату длинное письмо о студенческих делах. Оно кончалось тремя словами: «Подлость — мерзость — гадость!»

Ответа он ждал долго. Потом пришло письмо из Москвы, не от Саши, а от Лены: Сашу арестовали. Он был замешан в студенческих беспорядках. Петя выпросил отпуск и примчался в Москву. Сашу выпустили, но из университета пришлось уйти.

— Вот тебе и «сверху», — сказал Саша, когда они остались одни. Он похудел, глаза блестели. — Вот тебе и царь-освободитель. Дал мужикам волю, а студентам — приклад.

Петя молчал. Он вспомнил развод в Михайловском манеже, «господа офицеры, ко мне», крики «ура». Это было семь месяцев назад.

Ещё весной, сразу после манифеста, по всей России стали открываться воскресные школы. Открывали их частные лица и общества, учителя работали даром — студенты, офицеры, курсистки и даже несколько пажей. Крестьяне и рабочие, старые и молодые, валом валили в эти школы. Скоро выработался такой способ, что за девять-десять уроков взрослого человека выучивали читать. Ещё несколько лет — и без всяких расходов казны большинство народа знало бы грамоту.

Петя преподавал в воскресной школе на Выборгской стороне. Его учениками были фабричные, бородатые, с чёрными от работы руками. Они складывали буквы в слоги, слоги в слова и радовались каждому прочитанному слову, как дети. Один из них, пожилой мастеровой, прочитав по складам первую фразу в своей жизни, засмеялся и сказал: «Ну, барин, теперь меня не обманешь».

Внезапно все воскресные школы закрыли. Говорили, что в них проповедуют крамолу.

В Польше начались патриотические манифестации, в костёлах арестовывали сотнями, казаки разгоняли толпы нагайками. В конце года в Варшаве на улице стреляли в народ. В деревнях, при усмирении немногих крестьянских беспорядков, снова ввели прогнание сквозь строй — любимое наказание Николая.

Петя смотрел и думал, что Александр, может быть, станет таким же, как отец.

31 декабря 1861 года в № 24 «Книжного вестника» появилась рецензия — двадцать пять строк, без подписи.

Это была рецензия на книжку Шелгунова, где излагалась работа немецкого автора, Энгельса, о положении рабочего класса в Англии: о фабриках, о детях, работающих по четырнадцать часов, о трущобах Манчестера, о том, как машина делает человека своим придатком. Петя прочёл книжку за одну ночь. Он вспомнил паровую лапу, вылавливающую бревно из Невы, раскалённую полосу, превращавшуюся в рельс, и людей у этих машин, которые всю жизнь подкладывают под них одно и то же. И мастерового из воскресной школы: «Теперь меня не обманешь».

Он написал рецензию, переписал её начисто и отнёс в редакцию, не сказав никому. Подписываться было нельзя: паж, камер-паж императора, фельдфебель корпуса не мог печатать в журналах рецензии на книжки о рабочих.

Когда номер вышел, он купил его у разносчика на Невском и долго стоял на морозе, читая свои двадцать пять строк. Без подписи. Без титула. Даже без «П. Кропоткина».

Это было его первое напечатанное слово.

В начале января 1862 года, в сильный мороз, обычный парад петербургского гарнизона перенесли с площади в залы Зимнего дворца. Император должен был не проскакать перед войсками галопом, а пройти пешком.

Петя шёл за ним как камер-паж. Он знал, что его придворные обязанности кончаются, как только император выступает командующим войсками, и что дальше идти не положено. Но, оглянувшись, он увидел, что Александр совсем один: флигель-адъютант и генерал-адъютант куда-то исчезли.

И Петя пошёл за ним.

Государь буквально промчался перед рядами. Он был очень высок и делал такие большие, быстрые шаги, что Пете приходилось идти самым скорым шагом, а порой и бежать. Царь спешил так, будто убегал от опасности. Его возбуждение передалось пажу. Петя ежеминутно готов был броситься вперёд и жалел только, что при нём не его собственная шпага с толедским клинком, пробивавшим пятаки, а обыкновенное форменное оружие.

Александр замедлил шаг лишь тогда, когда прошёл перед последним полком. Выходя в другой зал, он оглянулся и встретил взгляд пажа, блестевший от возбуждения и быстрой ходьбы. Младший флигель-адъютант мчался бегом две залы позади. Петя приготовился выслушать строгий выговор. Но государь сказал:

— Ты здесь молодец!

И медленно пошёл дальше, вперив в пространство тот неподвижный, загадочный взгляд, который Петя всё чаще стал замечать у него.

Через несколько дней, 6 января, было водосвятие.

На Неве против дворца соорудили павильон, Иордань. Императорская фамилия, предшествуемая духовенством, шла из дворца через набережную к павильону, где после молебна крест погружали в воду. Тысячи народа стояли на набережной и на льду, все без шапок во время молебна, несмотря на страшный мороз.

Один старый генерал надел из предосторожности парик. Но, накидывая в передней шинель, не заметил, что сбил парик набок, и тот сел пробором поперёк головы. Великий князь Константин Николаевич увидел это и всю службу пересмеивался с молодыми великими князьями. Все они смотрели на генерала, а тот глупо ухмылялся, не понимая, чем вызвал такое веселье. Наконец Константин шепнул брату, и государь тоже взглянул и рассмеялся.

Через несколько минут, когда процессия возвращалась по набережной, старый крестьянин протолкался сквозь двойную цепь солдат и упал на колени перед царём, держа над головой прошение.

— Батюшка-царь, заступись! — крикнул он со слезами.

В этом крике было всё вековое угнетение. Но Александр, за минуту до того смеявшийся над съехавшим париком, прошёл мимо, не обратив на мужика никакого внимания. Петя, шедший следом, заметил только, как царь слегка вздрогнул от испуга, когда тот внезапно бросился к его ногам. И всё. Ни взгляда. Константин, шедший сзади, прошёл так же. Флигель-адъютанта рядом не было. Никого, кто мог бы принять бумагу.

Мужик стоял на коленях на снегу, подняв руку с листком, и смотрел на уходящую спину.

Петя остановился. Принимать прошения было не его делом, и он знал, что ему сделают за это выговор. Но он вспомнил, сколько должен был вынести этот человек, пока добрался до Петербурга, сколько вёрст прошёл, сколько раз его гнали, как пробирался сквозь ряды полиции и солдат. Как и всякий мужик, подававший прошение царю, он рисковал попасть в острог, кто знает на сколько.

Петя наклонился и взял бумагу.

Мужик поднял глаза. Он увидел перед собой не царя, а мальчика в придворном мундире, с бумагой в руке.

— Спасибо, барин, — сказал он. — Спаси тебя Христос.

Петя кивнул и побежал догонять процессию. Бумага жгла ему руку сквозь перчатку.

В день освобождения Петербург боготворил Александра. Но, кроме этого одного дня, его в столице не любили.

Глава 7. Серые шаровары

Петербург, Москва, Никольское, февраль — июль 1862

В феврале 1862 года в Москву ушло письмо, которое Саша прочёл два раза подряд, а потом долго не отвечал.

«На Амуре тепло, — писал Петя. — Там роскошная растительность, виноград, на Уссури растут пробковое дерево и бархат. Я люблю поездки, переезды, путешествия. Я думаю о том, чтобы перебраться потом и в Америку. А если в России начнётся что-нибудь серьёзное, — по первым симптомам можно прискакать».

Он думал об Амуре уже давно, с тех пор как прочёл о нём всё, что мог найти. Это была Миссисипи Дальнего Востока, огромная река, прорезающая горы, только что присоединённая к России стараниями графа Муравьёва-Амурского. Он часами рассматривал рисунки к путешествию Маака по Уссури — заросли, лианы, тигровые следы на песке, — и мысленно уносился ещё дальше, к тропикам, так чудно описанным Гумбольдтом, к великим обобщениям Риттера о том, как устроена поверхность Земли. А главное — Сибирь казалась ему бесконечным полем для тех реформ, которые выработаны или задуманы. Там работников, наверно, мало, там можно делать настоящее дело.