Смена

У машины Олег спросил, есть ли у них дома подходящая лампа. Лена не сразу поняла. Он показал на окна наверху: та, с двумя положениями, ему всё равно не нужна, можно забрать.

Она поблагодарила и сказала, что лампа есть. Отец остался стоять рядом, пока водитель раскладывал пандус, и отошёл только тогда, когда его попросили освободить место.

Глава пятая. Четверг

Новый микрофон у Кирпича оказался хорошим: теперь было слышно, как он ест. Кирпич всё спрашивал, стало ли лучше, пока Север не посоветовал ему отодвинуть бутерброд.

Лена вошла в разговор последней. Домой её привезли в пятом часу, и до половины девятого она успела сделать две карточки; оставалось одиннадцать и пятница. Если к утру субботы раздел не будет залит, Стас отдаст остаток Вере, как отдал днём шесть позиций, и одиннадцати карточек просто не станет.

Она закрыла рабочие вкладки и отодвинула блокнот. Под локтем мешала крошка; она смахнула её на ладонь и только тогда придвинулась к столу.

Мята уже держала ей место в команде и не разрешала начинать проверочную партию: в прошлый раз проверяли полвечера, а когда собрались играть, всем понадобилось спать. Кирпич уверял, что сейчас всё настроит. В наушниках глухо стукнуло, зашуршала ткань, и он спросил, как его слышно теперь.

— Верни как было. Бутерброд хотя бы не разговаривал.

Кирпич засмеялся. У него был короткий смех, после которого он обычно объяснял, что именно его рассмешило, и никто не давал ему закончить. Под его именем появилась зелёная полоска, но Мята уже просила ссылку.

Настоящее имя Кирпича Лена знала и никогда им не пользовалась. Однажды он написал ей с обычной почты, и она долго искала в переписке, откуда взялся Сергей Владимирович. Север так и оставался Севером. Мята присылала голосовые, которые Лена узнавала по первому вздоху: прежде чем рассказывать, та всякий раз набирала воздуха, будто разговор предстоял тяжёлый, хотя чаще речь шла о том, что у неё опять не получилось испечь.

Сегодня она пекла со сливами. Сливы были замороженные, класть их следовало меньше, и теперь приходилось есть ложкой.

Про коляску в чате знали давно и ни разу об этом не заговаривали; Лена уже не помнила, когда и кому сказала сама.

Открылось поле из двадцати пяти слов. Часть прямоугольников была красной, часть синей, Мята видела те же слова без цвета, и Лене предстояло одним словом связать как можно больше красных. Кирпич с Севером играли за синих.

Пару она увидела сразу.

— Рояль, два.

Мята открыла «клавишу», задержалась и рассмеялась, прежде чем нажать на «куст». Оба прямоугольника покраснели.

Кирпич возразил, что рояль в кустах не водится. Мята предложила ему посмотреть внимательнее: на её экране уже водился. Север попросил не помогать противнику разговорами, а то у него тоже есть подсказка, только её ещё надо дослушать.

Пока они советовались, Лена сняла с колен полотенце, оставшееся после ужина, сложила и переложила на стул возле кровати. Из кухни доносилось редкое позвякивание. Она прибавила звук.

У Кирпича с Севером пошло хуже. Север дал подсказку к трём словам, Кирпич угадал одно и принялся перечислять остальные вслух, задерживаясь на самых неподходящих; он умел найти объяснение любому варианту, и по голосу выходило, что всё это давно связано между собой, а остальные только сегодня узнали.

Мята написала Лене отдельно: «Сейчас дойдёт до чайника».

На поле был «чайник», совершенно ни при чём.

Он добрался до него через минуту. Ещё только начинал объяснять, каким образом чайник может относиться к пустыне, а Лена уже смеялась, и Мята, услышав, велела ей выключить микрофон, чтобы не спугнуть.

Север позвал напарника по нику, растянув первый слог. Кирпич выбрал верное слово и замолчал.

Дальше брали по одному. Лена дважды пробовала связать несколько, но Мята, угадав первое, отказывалась рисковать, и к концу партии у них оставалось три красных, у противников два.

Одно бесспорное слово ещё было. Лена пробежала поле: «заколка» и «палочка» стояли в разных углах, пара хорошая, сейчас Мята возьмёт обе, и на следующем ходу можно закончить.

— Краб, два.

Первую Мята нашла сразу. Со второй задумалась.

Лена ждала, уже придумывая, как подскажет последнее слово, и, только когда курсор пошёл к «салату», посмотрела на этот прямоугольник как следует. Он был синий. Она и раньше его видела, просто он не мешал.

— Ну, салат, — протянула Мята.

Лена сжала губы.

— Или палочка? Но тогда были бы палочки. Нет, салат.

Прямоугольник посинел. Кирпич поблагодарил. Через минуту партия закончилась.

— Там была палочка.

— Я уже вижу. А салат какой?

— Крабовый.

— Так и палочки крабовые.

Лена смотрела на раскрытое поле. Поле она перед подсказкой не прочитала, а посмотрела; между этим была разница, которую сегодня она чувствовала весь день.

— Лен, ты обычно одним словом четыре берёшь, — заметил Кирпич. — Сегодня как-то мимо.

Она ответила, что устала, и это было правдой, хотя устала она не от работы. В голове всё ещё стояли две карандашные полоски на плитке, оставшиеся от снятой тумбы, и то, как лента рулетки ударила о корпус.

Мята тем временем объявила, что сегодня же сделает салат, раз о нём столько говорят: у неё остался вчерашний рис.

Север удивился. Зачем в салат рис?

Лена хотела её поддержать и стала вспоминать, клала ли рис мать. На Новый год салат делала она, Нина только варила яйца. Риса там не было.

Кирпич заявил, что без риса это вообще не салат, и уже минуту спустя — что у него дома туда кладут яблоко. Чистить обязательно, резать мелко, сорт несладкий. Север спросил, кто всё это режет. Кирпич ответил, что жена, но он помогает: кукурузу, например. Резать её, разумеется, не надо, он имел в виду банку, которую надо открыть и слить.

— Передай жене, — сказала Мята, — что Сергей Владимирович сегодня ей очень помог.

Лена сидела с ладонью у рта. Кирпич обиделся на отчество: в сети он от него отдыхал. Север немедленно начал следующий вопрос с полного имени, и так вежливо, что Мята не дослушала и засмеялась раньше ответа.

В дверях появилась Нина. Сначала Лена увидела её отражение в тёмной рамке монитора и только тогда сняла один наушник.

Мать попросила лечь сегодня пораньше: после дороги болела спина. На экране уже открылось новое поле, и Мята ждала, пока Лена займёт место.

Лена выключила микрофон и попросила сорок минут.

Нина постояла, опираясь ладонью о косяк. Сказала, что пока пойдёт в душ, спросила, нужны ли чистые брюки на завтра, и, получив ответ, ушла.

Теперь подсказывала Мята, а угадывать предстояло Лене.

Север всё ещё печатал. Он прислал снятый на телефон рукописный рецепт; внизу стояло «рис по желанию». Кирпич попросил показать, чья рука. Север ответил, что мамина. Мята предложила на этом закончить, потому что подключать матерей они не договаривались, а иначе ей тоже есть кому позвонить.

Лена прочла список продуктов. Яблока там не было. Она сообщила об этом Кирпичу и услышала, что отсутствие в одном рецепте ничего не доказывает.

Мята дала подсказку, Лена прослушала число и переспросила. Та повторила с терпением, которое было хуже раздражения. Два. «Каток, два».

«Лёд» открылся сразу, красный. Вторым мог быть «круг», все ездят по кругу. Или «суббота», если Мята вспомнила, как они куда-то ходили кататься, — но кто ходил? Она ни о каком катании не рассказывала. Лена принялась рассуждать вслух и услышала, как Север тихо кашлянул; Кирпич попросил его не мешать.

Она ещё раз прочла слова и увидела «асфальт».

Зелёная полоска у Мяты появлялась и гасла: та, видимо, шумела у себя посудой. Спрашивать, строительный ли она имела в виду, было бесполезно. Лена подвела курсор, задержала и нажала.

Красный.

Она откинулась на спинку. Пока Север с Кирпичом думали, можно было допить чай; он давно остыл, на блюдце лежала ложка с прилипшей чаинкой. Лена приподняла чашку обеими руками, осторожно, чтобы не задеть провод.

На новом поле чайника не было, и она поймала себя на том, что всё равно ищет его глазами.

Партия шла медленно. К Кирпичу позвонил в дверь сосед; Кирпич ушёл, оставив микрофон включённым, и все слушали, как он отвечает из прихожей. Сосед спрашивал, не мигает ли у него свет. Кирпич вернулся и попросил подождать ещё минуту: теперь он и сам хотел выяснить, мигает или нет.

Мята отправила ему картинку свечи.

Пока ждали, Север рассказал, как вчера забирал из ремонта ботинки. Ему выдали чужие, а обнаружил он это только дома, потому что открывать пакет в мастерской было неудобно: в другой руке держал продукты. Собрался ругаться, пришёл обратно и увидел свои на ногах у другого человека — тот как раз объяснял мастеру, что с пяткой что-то сделали и теперь жмёт.

Дальше они оба сидели на низких стульях у стойки и разувались, стараясь не смотреть друг на друга. Мастер говорил, что при таком освещении подкладка у всех одного цвета и перепутать может каждый. Мужчина, перед тем как отдать, ещё раз прошёлся по залу, проверяя, действительно ли жмёт.

— Ботинки были тёплые, — сказал Север.

Лена засмеялась так, что пришлось поставить чашку.

Она спросила, подошли бы ему чужие. Север ответил, что даже не примерил. Мята сказала, что зря: вдруг понравились бы.

Кирпич вернулся и сразу спросил, чем Лене могла понравиться свеча. Пришлось рассказывать про ботинки заново, и Север на этот раз дошёл до места, где второй хозяин доказывал, что до ремонта подкладка была другого цвета, а мастер соглашался: при их освещении чего только не бывает.

Когда снова стали играть, Лена уже не помнила, какое слово оставила до перерыва, и пришлось перечитывать всё поле. Мята вздыхала, но смеялась, и сердиться на неё не получалось.

В ванной перестала шуметь вода.

Лена посмотрела на время и сказала, что эту партию доигрывают, а дальше без неё. Кирпич предложил ещё одну короткую. Мята напомнила, что короткую они играют двадцать пять минут.

Осталось по два слова. Лена торопилась, старалась не торопить остальных и, когда Север опять принялся выбирать между значениями подсказки, постучала пальцами по столу. Кирпич услышал и попросил не давить: это как раз мешает думать.

Она убрала руку на колени.

На последнем слове их обошли. Мята сказала, что в следующий раз будет подсказывать Северу: тот хотя бы не спорит, пока угадывает. Север возразил, что ещё неизвестно, как он станет спорить в одной команде. Лена предложила проверить через неделю.

Прощались все сразу, перебивая друг друга. Кирпич вспомнил, что так и не спросил про микрофон; Мята сказала — оставляй этот, и вышла, и её значок погас прежде, чем он поблагодарил.

Лена сняла наушники. От тишины показалось, что уже очень поздно, хотя окно ещё светилось поверх опущенной шторы. В чате остались фотография заколки, рецепт и свеча. Север дописал под рецептом, что яблоко всё-таки можно.

Лена ответила ему, что поздно.

Одиннадцать. Из кухни давно ничего не доносилось: ни воды, ни посуды.

Она отъехала от стола и позвала мать.

Нина пришла в халате, с полотенцем на плече, волосы были уже сухие. Лена спросила, клала ли она рис в крабовый салат.

— Конечно клала. Когда народу много. А что?

— Мы спорили.

Мать повесила полотенце на спинку стула и покатила от стены подъёмник. Наклоняясь за подвесом, она задержалась и распрямлялась дольше обычного, придерживаясь за изголовье. Лена смотрела на её руку на трубе кровати.

Спросить, сильно ли болит, значило получить «нормально». Она сняла свитшот, собрала волосы на плечо и подождала, пока мать расправит ткань у бедра.

Мотор загудел. Нина стояла ближе, чем всегда, и придерживала не только подвес.

Когда Лена легла, мать села на край кровати и не сразу поднялась. На ней был тот же халат, в котором она ходила по квартире с зимы, с вытянутым карманом, куда складывала прищепки.

Лена начала рассказывать про ботинки. На человеке, которому жала чужая пятка, она сбилась и засмеялась, а Нина ждала продолжения, поэтому пришлось объяснять ещё и про свечу, и про соседа со светом, и откуда взялся Сергей Владимирович.

Мать слушала. Под конец спросила, на сколько человек считать салат.

— Ни на сколько, мам. Мы просто разговаривали.

Нина сказала «а-а» и осталась сидеть, потирая поясницу тыльной стороной руки.

Глава шестая. Условие

Нина опустила гладильную доску пониже и села на кухонный стул. Гладить сидя оказалось неудобно: брюки приходилось перехватывать, прежде чем расправить вторую штанину, и длинный конец всё время сползал на пол. Но вставать она пока не хотела. Со вчерашнего вечера тянуло поясницу, и утром, помогая Лене, Нина несколько раз останавливалась посреди дела. Дочь уже продела голову в футболку и сидела, просунув руку в рукав, пока мать держала его с другой стороны.

— Можно отпускать?

Нина разжала пальцы. С футболкой Лена обычно справлялась сама.

Вчера она просидела на кухне полтора часа. Из комнаты доносился смех, и Нина несколько раз поднималась сказать, что сорок минут давно прошли, и садилась обратно. Позвонил Олег, спросил, разбирать ли обратно Галины коробки. Нина сказала — пока пусть стоят.

Когда Лена наконец позвала, она пошла, наклонилась за подвесом и распрямлялась долго, держась за изголовье. Села на край кровати. Дочь, уже лёжа, рассказывала про чьи-то ботинки, перепутанные в мастерской, смеялась так, что сбивалась и начинала снова, и приплетала какую-то свечу и какого-то Сергея Владимировича. Кто такой Сергей Владимирович и при чём свеча, Нина так и не поняла. Она сидела потому, что наконец можно было сидеть.

Нина подала брюки вперёд и разгладила складку у кармана. Надеть их она собиралась завтра: Виктор звал гулять и заодно посмотреть ему туфли. Она сказала, что так не выбирают, сначала берут костюм, а он ответил, что с костюмом никакой прогулки не выйдет. Сошлись на туфлях. Пока до них дойдут, зайдут поесть, и можно будет посидеть.

Из комнаты донёсся Ленин голос. Нина выключила утюг, чтобы расслышать. Дочь говорила по телефону, просила оставить ей доступ хотя бы до понедельника: там её пометки, их тоже надо перенести. Ответа слышно не было. Лена повторила короче и замолчала, и по тому, как она замолчала, Нина поняла, что ей уже всё сказали и сказали нехорошо.

В прихожей что-то задело косяк. Нина поднялась, но дочь уже выехала на кухню, поправляя сумку, которую со вчерашнего так и не сняла со спинки. Уложила ремень внутрь, застегнула. Телефон лежал у неё на коленях.

— Мам, давай в следующую пятницу.

— Что в пятницу?

— Попробуем. Ты к Виктору, я здесь.

Она говорила, глядя на брюки. Нина сняла их с доски и повесила на дверцу шкафа. Поперёк штанины осталась полоса там, где она придерживала ткань сидя.

— А кто к тебе придёт?

— Найду. Ещё неделя.

— Ты с кем-нибудь говорила?

Лена сказала, что пока написала. Несколько объявлений показались подходящими; одна женщина уже спросила адрес, другая ответит вечером. Нина подвинула стул, освобождая дочери место у стола.

Виктору она вчера сказала, что с комнатой ничего не вышло. Он спросил, что дальше. Она ответила, что поговорит с Леной. Теперь дочь сама называла дату, и надо было либо соглашаться, либо снова откладывать разговор, которого Нина и хотела. До следующей пятницы семь дней. Она представила, как возьмёт эти брюки, которые сейчас придётся перегладить, и кофту потеплее на вечер. У Виктора ей каждый раз приходилось собирать вещи по комнате, пока он одевался, чтобы отвезти её домой, — заколку у зеркала, расчёску на тумбочке. Теперь можно будет всё оставить на месте.

Лена переслала ей первое объявление. Помощь по дому и сопровождение на прогулках, ниже отзывы. Нина прочла один и посмотрела на фотографию. Женщина стояла у стены в верхней одежде, с пакетом в руке; снимок вырезали из большого, и сбоку осталась чужая кисть с телефоном.

— С подъёмником она умеет?

Лена пролистала вниз, вернулась наверх. В тексте этого не было, и она написала отдельный вопрос.

— И утром сможет?

— Я про утро тоже спрашиваю.

Рядом с ценой стояло маленькое «от». Восемьсот рублей в час. Нина поднесла телефон к глазам, чтобы разобрать мелкое: за выезд цена зависела от адреса и времени, подробности уточнять. Она спросила, будут ли считать час целиком, если закончат раньше. Лена сказала, что дорога-то останется та же.

Нина знала. Ей самой было бы обидно ехать через весь район ради половины оплаты. Но утро и вечер выходили двумя отдельными разами, а в субботу, с душем, понадобится дольше. Она прикинула несколько дней и попросила карандаш.

Лена положила перед ней раскрытый блокнот. Там всё уже было посчитано. Утренние часы стояли отдельным столбцом, возле нескольких вечеров было написано «папа» и поставлены вопросительные знаки.

— Что он обещал?

— Сказал, напишет, когда узнает.

Нина посмотрела на вопросительные знаки. Вчера Олег проводил их до машины, а наверху осталась кровать, на которую он столько потратил, и коробки, которые она сама велела не разбирать. Теперь ей пришлось бы просить его ещё и ездить сюда.

Во втором столбце Лена посчитала все выходы платными, без отцовских вечеров. Нина нашла итог и спросила, сколько после этого останется на продукты. Дочь перевернула страницу: здесь были одни выходные, с них она собиралась начать. На несколько дней деньги есть.

— А дальше?

— Дальше посмотрим.

Нина переложила карандаш в другую руку. Ей хотелось услышать, что Лена уже всё узнала, хотя минуту назад она сама находила вопросы, на которые пока никто не мог ответить. У Олега многое было готово. Здесь за каждый раз придётся платить, когда чужой человек придёт сделать то, что Нина делала между завтраком и посудой.

Она повела карандашом по столбцу, складывая. Все эти утра и вечера по восемьсот рублей появились потому, что в субботу и ещё раз во вторник она сказала Виктору, что хочет жить с ним вдвоём. Нина досчитала до конца и подчеркнула итог.

Лена заметила, что она пересчитывает, и улыбнулась одним краем рта. Мать всегда считала на бумаге, даже когда дочь показывала итог в телефоне: калькулятор ничего не забывал, но на бумаге было видно, что именно складывали.

Пришло сообщение, Лена быстро ответила. На верхнем краю листа Нина увидела зачёркнутую сумму, под ней меньшую.

— Это тебе за месяц?

Лена прикрыла верх страницы ладонью и показала другую строку.

— Это за работу, которую я не сдала. Здесь уже без неё.

Нина хотела сказать про вчерашнюю игру и не сказала. Днём по голосу из комнаты было слышно, что Лене это уже сказали, и хуже, чем сказала бы мать.

В её собственном телефоне у объявления оказалась кнопка вызова. Нина нажала раньше, чем решила, что говорить. Женщина ответила после нескольких гудков. Нина назвала район и объяснила, что ищет помощь дочери. На вопрос о возрасте посмотрела на Лену.

— Тридцать один. Утром и вечером. Дома подъёмник.

Женщина спросила улицу. Нина назвала. На том конце помолчали: утром она занята, может только после трёх. Нина попробовала выходные, но в выходные утро тоже было занято. Поблагодарила и положила трубку.

Лена смотрела в свой экран. Там было сообщение от той же женщины: с мамой уже созвонились, по времени не подходит.

— Откуда она знает, что мы вместе?

Лена показала первое сообщение. Она написала ещё до того, как выехала на кухню, и указала адрес.

— Я же сказала, что написала.

Нина положила телефон на стол. Хотелось объяснить, что звонком быстрее, но дочь уже закрыла это объявление, открыла следующее, задержалась на фотографии и опустила телефон на колени.

Утюг Нина унесла на место, доску оставила у стены: брюки всё равно придётся поправлять. На плите стояла молодая картошка с укропом, оставалось нарезать помидоры. Прежде чем ставить тарелки, она спросила, будет ли Лена ужинать здесь. Та отодвинула блокнот.

Ели молча. Лена достала из нижнего шкафчика маленькую банку соли, до которой ей было удобно дотянуться, и поставила перед матерью. Нина уже начинала подниматься. Она села обратно, посолила помидор и спросила, надолго ли Лена её отправляет.

— До воскресенья.

— Думаешь, человек ради двух дней согласится?

— Я хочу дальше с ней работать. Ты же всё равно уедешь.

Нина посмотрела на дочь. Та ела медленно, подбирая вилкой картошку с края тарелки. В пятницу утром нужно будет помочь самой, а вечером придёт чужая женщина. Зато в субботу можно будет проснуться и не вставать сразу. Виктор по выходным иногда лежал с книжкой и читал вслух смешное место, не объяснив сначала, кто с кем разговаривает; она просила начать раньше, и он листал назад.

— Сначала познакомимся. Покажем всё. Я должна увидеть, как она делает.

Лена согласилась. Для этого она и ищет заранее, чтобы пригласить до пятницы на оплаченный выход и попробовать вместе. Она сама тоже хочет посмотреть.

Нина взяла хлеб и не стала есть. Время подойдёт, а женщина задержится, потому что и у неё кто-нибудь попросит постоять лишнюю минуту, пока она собирается, и минута станет десятью, а до автобуса ещё идти, и в выходной он ходит как хочет, и всё это время Лена будет лежать и слушать дверь, как дома слушала, когда мать вставала и шла в ванную, только дома можно было позвать и попросить воды, а тут позвать некого, и никто ничего не принесёт, пока этот автобус не придёт.

— А если не придёт?

— Будет кому позвонить. Спросим насчёт подмены.

— Кому?

— Мам, пока не знаю. Это с человеком надо договариваться.

Лена отодвинула тарелку. Нина видела, что она старается отвечать спокойно, и сама стала говорить тише. Слишком многое дочь собиралась узнавать позже. Ради этого Нина и попросила Олега освободить комнату: там можно позвать из соседней, и Галина услышит. Нина не сомневалась, что услышит, хотя Лена уже спрашивала, как та будет приходить в обед.

— Ты будешь на связи. Папа тоже. А если срочно — вызову.

Лена говорила и касалась карандашом свободного края страницы, и Нина смотрела на короткие чёрные точки, которые оставались на бумаге.

— Телефон ночью где у тебя?

— На кровати. Ты знаешь.

Нина знала. Вчера, когда Лена уже легла, он лежал у её плеча, и его всё время приходилось отодвигать, чтобы не оказался под подушкой. Дочь сердилась, если его перекладывали на тумбочку: оттуда надо тянуться.

— Заряжай, пока не легла.

— Я заряжаю.

Обе посмотрели на телефон, лежавший у блокнота. Нина взяла свою тарелку и отнесла в раковину.

Пока она споласкивала вилки, дочь ждала. Надо было ответить, иначе разговор так и кончится списком возражений, которые Лена завтра начнёт разбирать заново. Нина вытерла руки и расправила полотенце по краю стола.

— Хорошо. Найдём человека, познакомимся. Посмотрим, как пойдёт, а при серьёзной неприятности вернёмся к разумному решению.

Лена положила карандаш. Нина ждала, глядя на её руку.

— Ты меня слышала?

— Слышала.

— Я всё равно приеду, если что.

Лена взяла карандаш и спросила, когда на следующей неделе мать свободна, чтобы пригласить помощницу. Нина сказала, что вечером в любой день. Дочь записала, отъехала от стола и попросила блокнот. Нина подала его раскрытым, поддерживая снизу, пока Лена устраивала его на коленях.

Недопитый чай дочь забрала с собой — собиралась ещё поработать. В коридоре она остановилась поправить сумку на спинке; Нине снова захотелось подойти, и она осталась у раковины.

До вечерней помощи было время. Она позвонила Виктору и спросила, какие у него планы на следующую пятницу. Он удивился: думал, речь про завтра. Нина сказала, что завтра всё в силе, а в пятницу она хотела бы приехать с вещами, до воскресенья.

Виктор замолчал.

Нина знала, про что он молчит. Он мог сейчас сказать, что ничего этого не понадобилось бы, и она заговорила раньше, чем он успел: Лена ищет помощницу, уже договаривается, сначала они познакомятся, всё покажут, попробуют вместе, а несколько выходов уж как-нибудь устроят.

— Перезвони, когда будет ясно, — отозвался он.

— Я приеду.

Он помолчал ещё и спросил, что приготовить к её приезду. Нина попросила ничего не готовить заранее, лучше вместе сходить в магазин. Он засмеялся и напомнил про рыбу. Она тоже улыбнулась.

Положив трубку, Нина вернулась к доске. Брюки висели на дверце с заломом посередине, и пришлось снова включить утюг. На этот раз она гладила стоя, недолго, только испорченное место. Брюки она тут же надела на вешалку и понесла к шкафу.

Дверь в комнату дочери была открыта. Лена сидела перед экраном и одним пальцем придерживала наушник. Нина замедлила шаг, чтобы не мешать, но дочь услышала и обернулась.

— Мам, в среду в семь тебе удобно?

Нина ответила одними губами.

— Да, Тамара, — сказала Лена в телефон. — В семь. Обе будем дома.