Смена

— Ты надолго?

— До конца месяца.

— Я только положу.

Положив, мать осталась стоять. Лена сохранила карточку и развернулась к ней.

Нина сразу начала про письмо из управляющей компании. За май у неё ушло больше обычного. Она звонила вчера, ей велели прислать подтверждение оплаты, а подтверждение она присылала ещё в мае. Сегодня утром пришёл ответ: приложенный документ не подтверждает совершение платежа. Как не подтверждает, если на квитанции всё написано?

Мать достала лист и показала пальцем. На сгибе остался след от ручки, которой она обводила сумму, разговаривая по телефону.

Лена открыла переписку. К первому письму была приложена фотография квитанции.

— Это то, что тебе выставили. А надо то, что ты заплатила.

— Так я по ней и платила.

— Покажи в банке.

Нина разблокировала телефон, нашла приложение и протянула. В истории шли мелкие покупки, и мать начала объяснять каждую, до которой доходил палец: за аптекой пекарня, столько там стоил один пирог, кофе она не брала, а большая сумма ниже — это заказ, который привезут в пятницу. Лена попросила пока ничего не объяснять.

Нужный платёж нашёлся в середине мая. Через день стоял ещё один, на ту же сумму.

Лена открыла оба. Совпадали счёт и месяц.

Три тысячи сто сорок рублей. Десять карточек. Два вечера, если сидеть до часу.

Нина забрала телефон. В первый раз приложение долго ничего не показывало, она его закрыла, а назавтра опять увидела квитанцию и решила закончить дело. Теперь она рассматривала два чека так, будто между ними всё-таки должно было обнаружиться различие.

— Я им ещё написала, что они у себя разобраться не могут.

Лена протянула руку. Мать подержала телефон секунду и отдала.

Она проверила реквизиты, скачала оба подтверждения и переслала себе. Файлы назывались одинаково, пришлось переименовать. Ответ начала с дат: два платежа, одна квитанция, просьба проверить поступления и вернуть повторный. Прежнее мамино письмо со словами «сколько можно издеваться» оставалось ниже, в истории, и убрать его было уже нельзя.

Нина спросила, надо ли извиниться. Лена сказала, что можно. Мать подумала и попросила только снять восклицательный знак после приветствия: она ставит его не для крика, просто всегда так пишет.

Лена сняла знак. Сумму проверила ещё раз, решила приложить подписанное заявление, вписала мамины данные и реквизиты для возврата и отправила лист на печать. В принтере кончилась бумага. Нина пошла за пачкой, наклонилась к нижней полке и там задержалась, упираясь рукой в колено.

В папке лежала ещё справка, полученная на их пенсионный запрос. Угол был загнут. Мать всегда загибала там, где собиралась спросить, иногда на одном листе с двух сторон. Лена расправила угол, сверила сумму с последним поступлением на карту, показала матери, где смотреть, и сфотографировала справку, чтобы лежала рядом с перепиской.

Файл она положила в «Мамино». Папку Лена завела в старших классах, когда впервые помогала матери отправить отсканированный документ, и название осталось. Внутри давно появились другие папки, но Нина всё равно просила поискать в «Мамином», и нужное иногда находилось среди школьных файлов, которые Лена так и не разобрала. Там лежала её фотография для какого-то пропуска, с плохо обрезанным плечом, и сочинение под именем «новое_точно».

Со склада пришли снимки. Трубку положили на кусок картона и сняли рядом с линейкой, а для второго кадра подняли за оба конца. Следом короткое: «Не выдвигается. Просто откручивается».

Лена убрала «телескопическая». Записала длину по линейке. У поставщика штанга предназначалась для труднодоступных мест; она заменила это грядкой — можно достать до дальних растений с дорожки, не наступая на посадки. Перечитала и убрала «можно».

У бака был прозрачный участок сбоку, но на общей фотографии его закрывал ремень. Лена попросила снять с другой стороны. Стас ответил, что там склад и хороших фотографий не будет. Она написала, что фон уберут, нужно только отодвинуть ремень.

К двум часам правая нога начала тяжелеть, как всегда, если долго не менять положение. Лена откатилась от стола, переставила ноги иначе, посидела, упершись ладонями в подлокотники, и вернулась.

Мать уже достала свадебный счёт, сложенный отдельно, вчетверо. Лена развернула его и прижала ладонью сгиб. Внизу стояла сумма за чехлы на стулья.

Нина попросила написать администратору, что чехлы они берут, только банты нужны светлее, чем на фотографии. Лена посмотрела снимок зала. Белые стулья были перевязаны сзади широкими лентами, и на ближнем к камере за бантом пряталась вся спинка.

— Давай без них.

Мать придвинула фотографию к себе и сказала, что ей нравится: с бантами сразу видно, что свадьба, а без бантов просто люди пришли поужинать.

Лена начала говорить, что люди и так будут знать, зачем пришли, и осеклась. Она увеличила один бант: конец ленты лежал на полу, его наверняка зацепят ногой. Нина молчала, держа фотографию двумя пальцами.

— Светлее — это какие?

— Как платье на второй фотографии.

— Мам, платьев было шесть.

— Которое ты сказала, что на работу.

Лена нашла платье. Оно было бледно-розовое, при увеличении уходило в серый, и объяснять цвет по экрану не имело смысла. Она написала администратору, что нужны светло-розовые ленты, и попросила прислать имеющиеся варианты рядом с белым чехлом. Мать одобрила и добавила, что надо посмотреть скатерти: на снимке край одной лежал на полу.

Лена дописала про скатерти. Ей всё ещё хотелось отправить матери тот же зал с обычными стульями; она нашла фотографию на сайте, посмотрела и закрыла.

Нина забрала снимок зала, счёт оставила дочери. Лена открыла следующую карточку, и тут позвонил Стас.

Она надела наушники. Мать принесла с кухни блюдце с остатком капустного пирога, поставила на свободное место и ушла.

Стас спросил, почему готова одна. Лена ответила, что у остальных сведения не сходятся с фотографиями, и рассказала про трубку.

— Убирай телескопическую. Дальше что?

Дальше был список. Лена открыла его.

— Опрыскиватель садовый ручной. И через строчку садовый ручной опрыскиватель. Можно я один раз скажу, что он ручной?

— Мне прислали список. Вставь по списку.

— Кто прислал?

— Человек, который занимается поиском. Ему за это платят.

Лена покрутила мышь в ладони. Сказано было обычным голосом, без нажима, и всё-таки захотелось спросить, за что платят ей. Она промолчала. Стас уже продолжал: раздел надо залить к пятнице, тексты поставщик прислал, их можно привести в порядок и добавить слова, они это на прошлой неделе обсуждали.

Обсуждали. Лена сказала, что помнит.

— Тогда сделай сначала все. Улучшать будем, когда встанут на сайт.

Она знала это «будем». На сайте с прошлого года лежали карточки с её пометками. В одной покупателю обещали боковой карман, которого у сумки не было; Лена показывала фотографию, Стас разрешил исправить, но доступа к залитому разделу у неё не было, а человек с доступом отвечал через день.

Она сказала про карман. Стас помолчал, попросил ссылку. Прочёл вслух неверную строчку и выругался. Сказал, что уберут сегодня, и вернулся к опрыскивателям: на той неделе он запускает рекламу на раздел.

— Эти три жду сегодня.

Лена посмотрела на часы в углу экрана. Половина шестого. За день она закончила одну карточку и половину второй.

После звонка она сняла наушники и положила рядом с клавиатурой. Пирог остыл. Она отломила кусок и, жуя, перечитала последнюю строчку.

Из кухни заглянула Нина, спросила, опять ли он недоволен. Лена ответила, что ему надо побыстрее.

— Ну и сделай, как просит. Исправить ведь всегда можно.

Лена открыла рот и не сразу нашлась. Эти слова она уже слышала сегодня, часа полтора назад, в наушниках, и там они означали, что не исправят никогда.

— Знаю, — сказала она слишком резко.

Нина ушла. На кухне звякнула посуда. Лена потянулась за блюдцем, не доев, хотела отвезти сама, но мать уже вернулась, увидела оставшийся кусок и оставила блюдце на столе.

Заявление лежало на принтере. Нина взяла его и ручку из зелёного стакана. Ручка не писала: получилась бледная черта, за ней ещё одна.

Лена дала другую. Мать спросила, где подписать, расписалась внизу, над напечатанным именем, и прижала к подписи обрезок чистой бумаги, чтобы не смазать. Из стакана достала ещё две ручки и попробовала обе на этом обрезке. Одна писала, другая царапала.

— Выбросить?

Лена разрешила и тут же забрала прозрачную обратно: у неё был тонкий стержень, а такой уже не попадался. Нина держала ручку над корзиной, вернула и заодно высыпала на стол остальные — можно проверить сразу все, пока есть бумажка.

— Мам, я сама.

Мать выбросила первую, завинтила вторую и положила возле ноутбука.

Подпись высохла. Лена сняла заявление телефоном, выпрямила изображение, приложила к чекам, прочла письмо вслух, дождалась маминого «давай» и отправила. Копию сохранила у себя; ответ придёт Нине, и смотреть его мать просила вместе.

Она вернулась к опрыскивателю. В первой фразе накопилось столько определений, что до объёма бака читатель добирался через две строки. Лена перенесла часть в заголовок, прочитала вслух, тихо, не для матери, переставила ещё два слова и прочитала снова.

Нина собирала бумаги. Справку убрала в отдельный карман, счёт положила к фотографии зала; угол снимка не входил, пришлось подогнуть. Лена предложила оставить фотографию дома, такая же есть в телефоне, но мать всё равно убрала лист.

У двери она спросила, к которому часу завтра вызывать машину. Лена перестала печатать. Вчера говорили, что к отцу поедут после обеда.

Она попросила сначала прислать адрес. Нина назвала улицу и добавила, что уже договорилась с Олегом. Лена повторила просьбу. Мать нашла сообщение и переслала.

Отец писал, с какой стороны заезжать во двор, и указывал номер квартиры. Ждёт с двух.

Лена открыла переписку с ним и написала, что приедет завтра, но оставаться не собирается. Перечитала. На экране получалось грубее, чем она сказала бы вслух. Добавила в начале «Пап» и отправила.

— К двум, — сказала она матери. — Обратно сами.

К девяти вечера она рассчитывала быть дома: по четвергам в девять её ждали в чате.

Нина ушла с папкой под мышкой и уже из прихожей напомнила про молоко: завтра кончается срок, надо выпить сегодня.

Лена доела пирог, придерживая ладонью крошки.

От администратора пришла фотография четырёх лент, разложенных на стуле. Лена увеличила её, вырезала участок с розовыми и переслала матери, написав сверху, что оттенка два и выбирать надо по левому краю, там свет одинаковый.

Дальше на очереди был список.

Оставалось девятнадцать карточек и два дня, и она поставила «опрыскиватель садовый ручной» в первую строчку, а через предложение «садовый ручной опрыскиватель для сада», как было велено. Фраза получилась такая, что её не стал бы читать никто, кому этот опрыскиватель действительно нужен. Лена перечитала её один раз и отправила.

В половине двенадцатого за окном было ещё светло. Она доделала вторую карточку, начала третью и вспомнила про молоко, когда уже не стоило вставать.

Глава четвёртая. Комната

Стол стоял у окна, собранный, без выдвижной полки для клавиатуры. Отец сразу показал отверстия, оставшиеся от направляющих: полку они с мамой решили снять, чтобы удобнее было подъезжать.

Лена узнала стол ещё с порога. Тот самый, ссылку на который она отправила ему на прошлой неделе. На сайте он выглядел меньше. Здесь между его краем и шкафом осталось место для узкой тумбочки, купленной отдельно, и Олег объяснял, почему белое у них разного оттенка: в магазине всё стояло под лампами, там было незаметно.

Нина провела пальцем по столешнице и сказала, что эта хотя бы матовая. Отец согласился и предложил Лене попробовать.

Она въехала в комнату. После дороги хотелось расправить спину, но сначала надо было пройти между отцом и кроватью. Олег втянул живот и прижался к стене. Мать попросила его выйти, он вышел и тут же вернулся убрать с пола удлинитель.

Подлокотники прошли под столешницей, колени ничего не задели. Лена положила руки перед собой. Высота была хорошая.

— Ну?

— Подходит.

Олег с заметным облегчением сел на кровать. Лена не успела сказать, что стол выбирала сама.

У изголовья лежал пульт. Кровать они смотрели с Ниной, она прислала ему несколько ссылок, а привезли её разобранной; за сборку запросили отдельно, хотя по телефону говорили, что всё включено, и пришлось согласиться, потому что коробки заняли прихожую и через них два дня переступали.

Отец нажал кнопку. Изголовье поднялось вместе с подушкой. На пульте ещё держалась защитная плёнка; он подцепил её ногтем, надорвал у края, оставил и показал другую кнопку.

Нина следила, наклонив голову, и попросила опустить пониже. Отец опустил. Мать посмотрела на дочь: у них дома высота такая же.

Лена не ответила. Сумка лежала на коленях, ремень попал под левую руку; она высвободила его, повесила сумку на спинку и отъехала от стола. После машины левая нога лежала неудобно. Лена поправила её рукой и несколько секунд сидела откинувшись, пока отец рассказывал про матрас.

В старый лифт коляска здесь не вошла бы, но лифты заменили ещё до того, как Олег с Галиной въехали в этот дом. Сегодня он встретил их внизу и до самой квартиры вёз сам, держась за ручки, хотя Лена могла ехать и без него; она позволила, потому что за дорогу затекло плечо. В прихожей отец достал длинную ложку для обуви, протянул Нине, а перед дочерью посторонился. Галя задерживалась на работе и просила всё смотреть без неё.

Раньше, приезжая сюда, Лена до этой комнаты не доходила. Сидели на кухне или в большой, Галина приносила альбом и показывала фотографии из поездок. Лена любила смотреть их вместе с ней: Галина помнила названия маленьких городов, которые Олег всякий раз переспрашивал, и сердилась, когда он пытался листать быстрее, потому что он искал снимок, где их обоих хорошо сняли, а ей хотелось рассказать про дорогу.

Теперь две коробки с альбомами стояли в углу под окном, и на верхней лежал прошлогодний календарь. Отец заметил Ленин взгляд и сказал, что это тоже уберут. Вещей оказалось больше, чем думали. Галя уже освободила две полки в большом шкафу.

Нина взялась за ручку тумбочки. Ящик выехал вместе с приклеенным к нему пакетиком винтов; она подняла его и спросила, остались ли лишние. Олег ответил, что это к полке, и, когда мать положила пакетик обратно, вынул и убрал в карман.

Лена достала телефон. Стас прислал список оставшихся карточек, возле двух стояли чужие инициалы. Она спросила, что они значат. Ответ пришёл сразу: эти делает Вера. Если шесть следующих не будут готовы сегодня, он отдаст и их.

Без десяти три. Вчера она собиралась закончить три карточки, отправила две, третья так и осталась открытой; утром она села за неё, не одевшись, и увлеклась настолько, что мать дважды звала из прихожей.

Олег спросил, не нужно ли позвонить. Лена покачала головой, написала Стасу, что пришлёт вечером, и убрала телефон, не дожидаясь ответа.

— Розеток хватит?

Он поставил под столом сетевой фильтр и нагнулся проверить, включён ли тот в стену.

— Хватит. Пап, покажи ванную.

В коридоре пришлось разворачиваться. Нина потянулась поправить свесившийся к колесу ремень сумки, но дочь уже убрала его на колени. Олег шёл впереди, открывая двери, и говорил, что переделок осталось немного, мастер обещал за два дня, надо только выбрать, когда всем удобно.

В санузле уже сняли тумбу под раковиной, и на плитке остались светлые прямоугольники от её боковин. Лена подъехала и достала до крана. Вода включалась одним движением, как у неё дома. Она закрыла кран и посмотрела, сколько места остаётся сбоку.

Отец спрашивал, где лучше ставить поручень. Нина начала объяснять, как сделано у них, остановилась и спросила дочь, что она думает.

Лена назвала место.

Олег взял рулетку и прижал конец к стене, Нина держала другой. Они вдвоём мерили расстояние, а Лена сидела перед ними и смотрела на две короткие карандашные полоски, оставшиеся от снятой тумбы.

Жить здесь было можно. Раковина годилась, кровать подходила, проход из коридора оказался шире, чем ей показалось сначала. Поручень поставят там, где она сказала. Подъёмник перевезут.

— Пап, пока ничего не сверли.

— Я и не сверлю. Запишу для мастера.

— Я здесь жить не буду.

Олег отпустил рулетку. Лента ударила о корпус, он придержал её пальцем и посмотрел на Нину.

— Нин. Ты сказала, приедут посмотреть.

Мать ответила, что они и смотрят.

Отец постоял, записал размер в телефон и вышел первым.

На кухне он достал из духовки кастрюлю: Галина оставила им обед и просила хорошо разогреть. Олег включил конфорку, снял крышку и удивился, что суп ещё тёплый. Нина нашла ложку и размешала. Они заговорили о том, что Галя наготовила слишком много, а Лена стояла в дверях и ждала, когда отец подвинет стул.

Он заметил и убрал сразу два, чтобы можно было подъехать с торца. Нина поставила перед дочерью тарелку. Есть не хотелось, но Лена взяла ложку; когда она согнулась к столу, край футболки натянулся на пояснице, и пришлось опустить руку, расправить ткань и сесть чуть иначе. Отец спросил, не высоко ли. Она сказала, что всё хорошо.

Из кухни был виден шкаф в прихожей. Одна дверь не закрывалась, из неё выступал свёрнутый плед.

— А утром кто будет?

Олег принёс хлеб и сел.

— Я. Я же здесь.

— Ты во сколько уходишь?

— В начале восьмого. Встанем пораньше, успеем.

Она спросила, насколько пораньше. Отец ответил, что надо посмотреть, сколько всё занимает; он и сейчас встаёт в шесть, ему нетрудно. Нина уточнила, что с душем понадобится дольше, и он тут же решил: значит, душ с вечера.

Лена положила ложку.

— Ты умеешь?

— Научусь. Мама покажет.

Сказано было спокойно. Он принялся есть, глядя в тарелку. Лене захотелось сейчас, пока он не закончил, спросить про каждое утреннее действие по отдельности, заставить его представить их одно за другим; она знала, на каком он замялся бы.

— А если я работала до двух?

Отец поднял глаза и спросил, часто ли так бывает. Она сказала, что бывает.

— Днём поспишь.

Нина заметила, что в коляске Лена днём не спит. Олег перевёл взгляд с неё на дочь: можно ведь лечь обратно, Галя работает рядом и на обед приходит домой.

— Вы с ней говорили?

— Она сама сказала: понадобится — помогу.

Лена представила, как Галина входит, кладёт ключи, смотрит на часы. Обед у неё час вместе с дорогой, и поесть тоже надо. Перед ними стояла её кастрюля, которую они сейчас доедали без неё, и Лене стало совестно оттого, что она сама втягивает Галину в этот разговор; отец назвал её так уверенно, будто та уже сидела за столом и могла подтвердить.

— Я и у себя могу вставать позже. Для этого переезжать не надо.

Нина отпила воды. Отец сдвинул от себя пустую тарелку.

— И кто к тебе будет приходить?

— Найдём. И ты можешь.

— Утром?

— Вечером. Хотя бы несколько раз. Утро отдельно решим.

Олег посмотрел на Нину. Мать поправила ремешок часов, повернув застёжку вниз.

— Я ещё работаю, Лен.

Она сказала, что знает. Он заговорил о дороге из Колпина: сюда они ехали днём, а вечером возвращаться поздно, и это каждый раз час с лишним в один конец. Лена слушала, глядя на его руки. Отец замолчал, но ответа ждал.

— Да. Тебе придётся ездить.

Каждый день она не просит, добавила Лена; можно договориться, в какие вечера у него есть время, на остальные искать человека, она вчера уже открывала объявления, только до звонков не дошло.

Олег ответил, что помощницу можно нанять и здесь, если ему придётся задержаться или они с Галей куда-нибудь уедут, зато обычно всё будет под рукой. Он перечислял без раздражения, возвращаясь к уже сказанному, и в конце сказал, что домой она сможет приезжать когда захочет.

Лена ждала, пока он закончит. Ей казалось, что она ждёт слишком заметно, и она взяла кусок хлеба, хотя есть не хотела.

— Пап, я хочу жить дома.

— А здесь тебе что мешает?

Она не ответила сразу.

Стол подходил, поручень поставят, и место для поручня она назвала сама. На большом пальце у отца, возле ногтя, темнела заноза; он потёр её указательным, подцепил и оставил. В ноябре ему шестьдесят. Он встаёт в шесть и ездит из Колпина, и лет десять, наверное, будет вставать и ездить. Ей тогда будет сорок один, и всё это придётся начинать заново, уже из его квартиры, в которую её к тому времени перевезут окончательно.

Сказать это за две недели до маминой свадьбы было нельзя. Тогда получилось бы, что она заранее хоронит их обоих, пока мать выбирает ленты на стулья.

— Я уже сказала, где хочу жить.

Олег откинулся на спинку стула и спросил, зачем же они тогда всё это делали.

Кроватей перебрали штук шесть, Нина остановилась на этой; одна кровать с матрасом обошлась в пятьдесят восемь тысяч. За стол платили отдельно. Старую мебель пришлось вывозить, за тумбу в ванной тоже взяли, хотя он мог бы снять её сам, но человек приехал посреди рабочего дня, и Галя звонила с работы спросить, разбирать ли.

Нина слушала, сцепив пальцы. Про стоимость вывоза она, по её словам, слышала впервые. Отец сказал, что говорил по телефону. Мать не стала возражать.

— Я тебе стол отправила, потому что думала, он тебе нужен.

— Стол хороший. Такой и нужен был, я у тебя видел.

— Я выбирала для тебя.

— Мы с мамой это до того обсудили. Она попросила приготовить комнату. Я приготовил.

Лена повернулась к матери.

Нина ответила, что другого места с такими условиями у них нет: у отца и дом подходит, и лифт, и переделать он готов всё, что нужно. Лена спросила, что не подходит в её собственной квартире. Мать начала про утро и осеклась, потому что утро уже обсудили.

В сумке зазвонил телефон. Лена достала его слишком быстро и задела локтем нож; Олег поймал нож у края стола.

Стас передавал Вере следующие шесть позиций и просил их не трогать. Ждать вечера он не мог, ей тоже нужно время.

Лена перечитала названия. Тысяча восемьсот. По этим шести она ещё вчера собрала половину сведений. Она открыла таблицу, выделила свои строки и несколько секунд смотрела на них. Отец молчал, пока она печатала. Она ответила, что поняла, и отправила ссылку на заметки.

— Мне нужно домой.

Нина посмотрела на часы. Машину договорились вызвать после четырёх, водитель освобождался к половине пятого; можно спросить, сумеет ли раньше. Мать вышла в коридор звонить, оставив сумку на соседнем стуле.

Олег собрал тарелки и предложил кофе. Лена отказалась, попросила воды. Стакан был тяжёлый; она взяла его двумя руками, отпила и поставила ближе к краю, чтобы в следующий раз меньше тянуться. Отец спросил, принести ли другой. Она сказала, что этот годится.

Из коридора доносился голос Нины: водитель раньше не успевал, и она выясняла, нельзя ли прислать кого-нибудь другого.

Олег вытер стол вокруг Ленина локтя. Тряпку он держал сложенной в несколько раз и всё поднимал по очереди, проводил под каждой вещью и ставил её обратно; так он вытирал и тогда, когда жил с ними.

— Пап, ты можешь завтра вечером к нам приехать?

Он остановился с хлебницей в руке.

— Я же предлагаю: приезжай ко мне. Посмотришь, как дома. Не надо сразу на всё лето.

Отец поставил хлебницу на холодильник. Сказал, что завтра работа и он не знает, когда закончит; сегодня и так отпросился. Лена попросила написать, когда будет знать.

Олег пообещал и спросил, удобно ли ей было под столом. Она сказала, что удобно.

Нина вернулась: четыре десять, раньше никак. До четырёх оставалось двадцать минут, и отец предложил посидеть пока в большой комнате, раз здесь всё посмотрели. Лена поехала туда, а мать осталась помогать ему убирать.

Возле дивана стояла ещё одна Галина коробка с торчащим альбомом. Лена вытащила его и положила на колени. Здесь были фотографии, которых она не видела: на одной Олег сидел за длинным столом среди незнакомых людей, а следующая страница оказалась пустой, с подписью внизу — «Ужин в субботу», — и клейкие уголки были уже наклеены, а снимки лежали в конверте за обложкой.

Лена достала их и стала прикладывать. Снимали много раз, пока кто-то не начал есть, и в руках у всех были разные тарелки. На одной фотографии отец смотрел мимо камеры, а Галина, наклонившись к нему, что-то объясняла с открытым ртом и держала руку у него на плече.

Лена оставила эту сверху и закрыла альбом.

Олег пришёл сказать, что машина подъезжает. В прихожей на столике лежала инструкция к кровати; Нина полистала её и оставила возле ключей, а отец сказал, что там только про пульт, остальное мастер показал.

В лифте они ехали втроём, мать сбоку от коляски, отец у двери, и, пока кабина шла вниз, Лена думала о том, что дома первым делом надо будет сменить положение, а дальше садиться за оставшиеся карточки, которые Стас пока не передал Вере, и что в девять её ждут в чате, и что до девяти она всё равно ничего не успеет.