Смена

Смена

Часть первая. До разъезда

Глава первая. Платья

«Удобная прорезиненная ручка позволяет удобно удерживать опрыскиватель на весу».

Второе «удобно» Лена заметила ещё днём, вычеркнула и вернула, потому что без него предложение оседало, и теперь, проехав к столу за остывшим чаем, читала ту же строку в четвёртый раз. Опрыскиватель был ни при чём. Утром Стас прислал список слов, каждое из которых полагалось вставить в описание дважды, и «удобный» стояло в списке первым.

Она переписала фразу так, что «удобно» осталось одно, а на второе место встала ладонь: ручку отливали под широкую мужскую, мелкую женскую она держала плохо, о чём в присланных характеристиках не было ни слова, зато в отзывах говорилось трижды, и один мужчина писал, что жена бросила опрыскивать после первой яблони. Стас это вычеркнет. Он вычёркивал всё, что мешало покупателю нажать кнопку, и говорил, что люди не читают, а сканируют. Лена отправила файл и закрыла ноутбук, не дожидаясь ответа.

К девяти в комнате было душно. Форточку она открыла ещё в обед, но воздух со двора шёл такой же тёплый, только с примесью чьего-то шашлыка. Плечи ныли от долгого сидения; она подняла руки, потянулась, подержала их над головой дольше, чем требовалось, потому что на весу они казались чужими и лёгкими.

В прихожей стукнула дверь.

Мать вошла, поставила сумки и сразу пошла на кухню, не разувшись, — значит, увидела на плите сковороду. Через десять минут они ели вчерашнюю картошку: Нина стоя, прямо со сковороды, Лена с тарелкой на коленях, выбирая куски с корочкой. Сумки так и остались у входа. В одной лежали босоножки, взятые из дому для примерки и не пригодившиеся, потому что в салоне к платьям вынесли свои туфли.

— Пятки, — сказала мать. — Обе.

Она сняла наконец туфли и села на стул, вытянув ноги. На правой пятке кожа стёрлась докрасна. Из сумки Нина достала банку маринованного чеснока, купленного по дороге, и молча протянула дочери. Лена зажала банку между ладонью и подлокотником, повернула крышку, услышала знакомый хлопок и отдала обратно. Мать так же молча взяла. Этому обмену было лет пятнадцать, и обе давно перестали его замечать.

— Показывай.

Нина села ближе и отдала ей телефон.

На первом снимке мать стояла в вишнёвом и придерживала вырез ладонью. На втором смеялась, запрокинув голову, а ладонь всё равно не убрала.

— Ты платье держишь или сердце?

— Оно расходится.

— Потому что ты его тянешь.

Мать сказала, что на фотографии ничего не видно, а в примерочной было видно всё, и особенно когда она поворачивалась к девушке. Лена посоветовала на свадьбе поворачиваться к Виктору: он, вероятно, перенесёт это спокойнее. Нина засмеялась и толкнула её в плечо.

Лена увеличила снимок. В зеркале за матерью виднелись край шторы и локоть продавщицы, которая как раз вернулась с брошью, о которой никто не просил, и объясняла, что ею можно собрать ткань повыше. Мать поблагодарила. Вмешаться пришлось Лене: они сорок минут искали вырез, и теперь им предлагали его заколоть.

Брошь была в виде двух соединённых листьев. На вишнёвом они смотрелись как салат, прилипший к груди, и Лена сказала это слишком громко, показывая матери, куда именно прилипло. Нина засмеялась и не могла остановиться, пока девушка держала листья у выреза.

Отсюда и был третий снимок, самый смешной.

Дальше шло серое. Мать примерила его первым. В нём нечего было удерживать, застёжка сходилась легко, рукава закрывали локти, и Нина сразу сообразила, куда ещё сможет его надеть.

— На день рождения к Викторовой сестре.

— Мам. Купи платье на свою свадьбу, а к сестре сходи в том, которое есть.

В салоне они спорили тихо. Девушка оставила их одних, но из-под шторы был виден носок её туфли, и мать, заметив его, начала соглашаться. Вот это и разозлило Лену больше всего: сейчас она уступит из вежливости чужому человеку, а дома, когда никого нет, опять достанет серое.

Так и вышло.

— Найди, где я боком.

Лена нашла. Боком серое действительно смотрелось лучше: мать разговаривала, рот приоткрылся, складка на плече разошлась. Зато сзади ткань собиралась поперёк поясницы.

— Вот. Мне это нравится.

— Ты сзади посмотри.

— Я спиной весь вечер стоять не буду.

— Грудью ты стоять боишься.

— Отстань от моей груди.

Они посмотрели друг на друга, и мать первой отвела глаза, смеясь. Лена любила такие её ответы. Обычно Нина слишком долго подбирала слова, стараясь закончить разговор без неприятности, и упускала минуту, когда человека можно было просто послать; с дочерью получалось быстрее, и Лена иногда нарочно доводила её до короткого сердитого ответа, после которого мать, сообразив, что над ней смеются, начинала смеяться сама.

Был ещё один снимок, который Лена не показала. Мать в вишнёвом выходит из примерочной, держась за штору, делает шаг и смотрит вниз, потому что переступать через подол в высоких туфлях оказалось непривычно. Видно шею и немного ключиц. Живот она забыла втянуть и стояла свободно. Лена знала, что Нина первым делом увеличит именно живот, и оставила фотографию себе.

Мать принесла из кухни два мандарина. Один положила дочери на колени, второй начала чистить сама, и кожура отходила у неё мелкими рваными кусками. Лена подцепила свою ногтем и сняла одной широкой полосой. Нина посмотрела на эту полосу с таким досадливым вниманием, что пришлось поменяться.

— В магазине давали пробовать, — пожаловалась мать, поморщившись. — Тот был сладкий.

— Они один сладкий держат для покупателей.

Нина задумалась. Видно было, что объяснение показалось ей убедительным и это её огорчило.

На кухне коротко запищала стиральная машина.

— Утром развешу, — отмахнулась мать.

Она всегда так говорила, когда уставала, и почти всегда всё-таки шла развешивать.

Стемнеть не успело. Первое июня, окно на запад, и в половине одиннадцатого в комнате ещё держался серый свет, при котором можно было читать, если поднести близко. В стекле отражалась только ближняя часть комнаты: компьютерный стол и зелёный стакан для ручек, подаренный отцом, когда Лена заканчивала школу. На боку у стакана были часы. Они стояли года три, но батарейку менять не хотелось, потому что ходили они громко.

Рядом со стаканом лежал материнский конверт из пенсионного фонда. Лена взяла его две недели назад и всё ещё не написала ответ.

Нина откатила от стены подъёмник. Белая стойка обычно стояла между кроватью и шкафом; на ней висела материнская кофта, и Нина сняла её и бросила на стул.

Лена положила телефон на тумбочку экраном вверх, отодвинула недопитый стакан подальше от края, чтобы мать не задела его локтем. Свитшот сняла сама. Под ним была футболка, в которой она собиралась спать, влажная на спине; пока она стягивала свитшот, в вороте застряла прядь, и она освободила её, держа снятую вещь перед собой. Нина протянула руку, но Лена уже справилась и отдала ей свитшот.

Телефон коротко звякнул. Общий чат, значит, кто-то из четверговых, скорее всего Рыба, который писал всегда не вовремя и всегда в трёх сообщениях подряд. Читать сейчас не хотелось.

Пока мать разбирала подвес, Лена собрала волосы на одно плечо и подобрала задравшийся край футболки. Приподняла локоть, когда понадобилось, перенесла вес на другую руку. Мать ждала, придерживая ткань. В этой части вечера они обычно молчали, хотя до и после могли тянуть одну и ту же фразу.

У левого бедра край подвеса завернулся. Лена почувствовала складку раньше, чем натянулась ткань, и тронула материнское запястье. Нина расправила, провела ладонью снаружи, проверяя, и Лена убрала руку.

Мотор загудел.

Сначала ткань натянулась под бёдрами, следом спина перестала чувствовать подушку коляски, и на несколько секунд ничего не осталось, кроме собственного веса, распределённого не так, как она сама бы его распределила. В это время всегда что-нибудь чесалось. Сегодня зачесалось над бровью; Лена потёрла её тыльной стороной пальца и не сразу расслышала, что мать говорит.

Нина всё ещё думала о платье. Ей не нравился узел сбоку: в салоне она распускала и завязывала его несколько раз, и всякий раз выходило по-другому, а девушка делала это одним движением.

— Дома никто так не свяжет.

— Я свяжу.

— Это у меня на талии.

— Подъеду и свяжу.

Мать согласилась слишком быстро, и Лена подумала, что ей просто хочется, чтобы с узлом всё оказалось просто.

Матрас был прохладный. Первые полминуты после того, как её опускали, Лена обычно лежала не шевелясь: тело возвращало себе вес по частям, сначала лопатки, за ними таз, и это было лучшее, что случалось с ней за день, если день не удавался. Мать сняла подвес, помогла сменить брюки. Лена придержала футболку, освободив место для её руки, а ткань на животе расправила уже сама и вытащила из-под спины волосы. На плече завернулся рукав, и его поправила мать.

Правая нога лежала так, что минут через пять начало бы тянуть под коленом. Нина уже взяла маленькую подушку, положила её привычной стороной, не той, где молния, и, устраивая ногу, сказала:

— Папа сегодня звонил. Они с Галей маленькую комнату освободили. Кровать стоит, стол тоже вошёл. После свадьбы поживёшь у них.

— Я к папе не поеду.

Мать убрала ладонь из-под её ноги.

— Ты комнаты не видела.

— Я не хочу переезжать.

— Лен, там всё твоё будет. Галя свои вещи вынесла.

Лена смотрела на мать. Та проверяла, удобно ли лежит нога, и ждала ответа именно про Галины вещи.

Она попыталась вспомнить, говорили ли при ней о комнате. Недавно отец спрашивал размеры стола. Она тогда решила, что ему нужен стол для работы, и отправила ссылку на похожий, потому что название своего давно забыла.

Нина тем временем рассказывала про кровать. Фотографию Олег хотел прислать, но там ещё коробки. В четверг он дома, можно приехать посмотреть. Галя тоже будет. Стол у окна, что для компьютера удобно.

— У меня здесь всё удобно, — сказала Лена.

Мать выпрямилась. Одной рукой она держалась за край матраса, другой потёрла поясницу над резинкой брюк, и Лена смотрела на эту руку и ждала, пока она закончит. Хотелось спросить про коробки: чьи они, куда их вынесли, сколько человек успело обсудить, как поставить её кровать. Вместо этого она спросила, кто выбирал кровать.

— Папа со мной советовался. Другая модель, но подходящая. Хорошая кровать.

Лена отвернулась к окну.

Придётся взять зелёный стакан и блокнот с позавчерашними поправками. Наушники с крючка, удлинитель, три или четыре книги, остальные позже. Санузел здесь переделывали семь лет назад, и до сих пор Лена помнила, сколько это заняло и сколько стоило. У отца дверь в ванную открывается внутрь.

— Я не перееду, — повторила она.

На этот раз Нина отозвалась коротким «угу», но к чему оно относилось, было непонятно. Мать придвинула ей стакан с водой, спросила, нужен ли свет, и, услышав, что не нужен, пошла открывать машину.

Из кухни донеслось шуршание мокрого белья, выдвинулась и задвинулась сушилка, звякнула упавшая прищепка. Мать станет её искать, хотя в коробке полно других.

Лена лежала и смотрела в серое окно. Она ждала продолжения — про утро, про вечер, про каждый день, про то, сколько это стоит и что делать, если человек не придёт. Когда-то, если мать жаловалась на спину, они собирались найти помощницу: Лена сохраняла номера, Нина говорила, что сперва надо спросить у знакомых, и до звонков дело не доходило ни разу. Сегодня мать спросила только: «А утром?» — и, услышав «найдём кого-нибудь», больше ничего не сказала.

Вот это и было плохо.

Нина вернулась с маленьким рулоном пластыря, села на стул, подняла ногу и неудобно повернулась, опустила ногу и попробовала иначе. Оторвала слишком длинный кусок. Лена хотела сказать, что надо было взять другие туфли, и промолчала.

Из кармана у матери прозвучало сообщение. Она прочла его и чуть улыбнулась.

— Про платья спрашивает.

Лена открыла фотографии, нашла ту, где мать делает шаг от примерочной, обрезала край с продавщицей и отправила. Нина получила, посмотрела, переслала дальше. Посидев ещё немного с телефоном в обеих руках, встала и пошла дожидаться второй порции белья.

Лена взяла свой.

Сообщения в общем чате она пролистала не читая. Нашла переписку с отцом. Он писал двадцать шестого мая, в одиннадцать утра: «Лен, глянь, какой стол лучше? Мерить не умею». Она ответила ссылкой через сорок минут. Ниже стояло «Спасибо!» и поднятый большой палец.

Двадцать шестое мая.

Она смотрела на эту дату, пока экран не погас сам.

Глава вторая. Вдвоём

В правой туфле остался пластырь. Нина поддела его ногтем, скатала в липкий комок и не нашла, куда бросить: Виктор уже унёс её пакет на кухню. Пришлось идти следом босиком, приподнимая стёртую пятку.

Пирог она купила у метро. В пекарне его положили в коробку, которая заваливалась набок, стоило взять пакет за ручки, и всю дорогу Нина держала снизу, а теперь хотела посмотреть, что довезла. Виктор поднял крышку. Пирог съехал к стенке, верхняя корка отломилась с одного края.

— Этот кусок мой.

— Почему?

Она отломила ещё немного и съела. Виктор достал тарелки.

Тапочки нашлись у него в прихожей — мягкие, с продавленной левой подошвой, оставленные ею здесь ещё весной. Он принёс их вместе с тюбиком крема. Крем Нина отложила. Он всякий раз предлагал намазать то, что болит, и всякий раз приходилось объяснять, когда это помогает, а когда остаётся просто подождать.

В духовке что-то было.

— Рыба.

— У нас пирог.

— Пирог завтра.

Он отодвинул коробку подальше от неё. Нина засмеялась и отломила последний торчащий угол.

Вчера на фотографию он ответил не сразу, уже после того, как она вышла из Лениной комнаты. Написал, что вишнёвое надо брать. Она отправила ему и серое, чтобы сравнил, а он спросил, сколько всего будет фотографий, потому что стоит у розетки с проводом. Вечером Нина на эту подробность обиделась. Сегодня, пока ехала, решила, что зря: мог бы дождаться зарядки и всё рассмотреть сидя, значит, не хотел ждать.

Он наклонился поцеловать её, придержав ладонью затылок, и она взяла его за рукав.

Рыбе оставалось минут двадцать. Нина сказала, что он неправильно рассчитал время, и Виктор пошёл выключать духовку.

В комнате она села на край кровати, как садилась уже много раз, и всё-таки помедлила, прежде чем снять блузку. На чужом стуле вещи лежат иначе. Дома она бросила бы блузку сверху, здесь сложила, стараясь сохранить плечи; Виктор забрал её и повесил на спинку, оставив рукава свешиваться.

Нина подняла глаза.

— Я ещё не закончила.

Он отступил, и брать его за руку пришлось ей самой.

Она знала его тело и всё ещё стеснялась сказать раньше, чем он спросит. Он медлил, стараясь угадать, и она потянула его к себе. Когда под поясницей стало неудобно, попросила плоскую подушку с кресла; он принёс большую, она объяснила, какую, и подумала, что они оба слишком стараются и сейчас ещё вспомнят про рыбу.

Мысль рассмешила её именно тогда, когда смеяться было некстати. Пришлось спрятать лицо ему в плечо. Виктор остановился, и Нина, продолжая смеяться, сказала, что всё хорошо, правда хорошо, и с досадой почувствовала, что он не верит. Она убрала руку с его плеча, чтобы он увидел лицо.

Позже он спросил, над чем она смеялась. Выслушал, помолчал и приподнялся на локте, глядя в сторону кухни.

Духовку он выключил. Рыбу оставил внутри.

Нина засмеялась снова, и на этот раз он смеялся вместе с ней.

Отсмеявшись, они лежали молча. В открытое окно доносился двор: сначала удар мяча, через секунду чей-нибудь крик. Виктор водил пальцем по её руке от локтя к запястью. Спать хотелось так, что можно было попросить разбудить через полчаса, и он бы разбудил, но эти полчаса вышли бы за счёт того, что происходило сейчас, и Нина лежала с открытыми глазами.

Вблизи его лицо было другим. В разговоре он двигался, поворачивал голову, хмурился, а здесь можно было задержать взгляд на светлых волосках у виска и на складке, которую оставила подушка. Он чувствовал, что смотрят, и открывал глаза. Тогда она улыбалась.

Со свадьбой их никто не торопил. Заявление подали сами, дату выбрали сами, и в тот же вечер Нина позвонила Олегу. Про комнату сказала она. Она и спросила, поместится ли там кровать, и попросила померить дверь, и ещё раз позвонила уточнить про порог. Олег согласился так легко, что она удивилась. Спросил, знаком ли он с женихом, услышал, что едва ли, и пожелал счастья праздничным голосом, каким произносят тост по телефону.

На тумбочке лежали его часы. Нина посмотрела на них, и в ту же минуту с кухни позвонил телефон.

Виктор поднялся. Она полежала ещё, слушая, как он разговаривает с матерью.

Зоя Петровна жила в Пушкине. Сегодня приходила женщина мыть окна и переставила цветы; один горшок теперь не находился. Виктор перечислял места, где уже искали. Нина слышала, как он теряет терпение и старается говорить тише, и различала в трубке знакомую ровную настойчивость: мать была уверена, что цветок унесли. Сиделка, которая приходит в будни, тоже искала.

Нина села, свесив ноги. Тапочки остались у стула. Пока она натягивала блузку, Виктор спросил про лоджию. В трубке долго молчали, он повторил вопрос и дождался ответа.

Горшок стоял там. Мать сама велела его вынести, потому что на кухне ему жарко.

Виктор заглянул в комнату, и Нина спросила, что за цветок. Он не знал. Какой-то, который ни в коем случае нельзя оставлять на лоджии до ночи.

Рыбы оказалось много. Нина достала из шкафа неглубокую тарелку и начала перекладывать остаток, но Виктор принёс крышку для формы, и тарелку пришлось убрать обратно. Она поймала себя на том, что ищет себе дело, пока он разливает воду: взяла хлеб и нарезала, хотя на столе стояла хлебница с ломтиками. Виктор молча составил всё вместе.

Кухня ей нравилась. Стол был слишком большой для двоих, и часть его Виктор занимал бумагами; сейчас у стены лежала стопка инструкций, прижатая футляром от очков. Нина подвинула свою тарелку, чтобы соус не попал на край листа, он заметил и переложил бумаги на подоконник.

Дома за ужином она обычно знала, что будет делать сразу после. Здесь можно было есть медленно.

Виктор то и дело вставал: забыл соль, захотел другой нож, решил открыть банку огурцов. Нина смотрела, как он ищет крышку, которую сам положил у плиты, и терпела до последнего; когда он полез в ящик, показала рукой.

Он вернулся с крышкой, сел и спросил, посмотрел ли Олег фотографию платья. Спросил и сразу отвёл глаза, и Нина решила, что про Олега он спросил потому, что не решался спросить про комнату.

Она положила вилку. Рыба была суховата, но вкусная; надо было сказать это раньше, теперь получилось бы отвлечение.

— Лена к отцу не хочет.

Виктор держал ломоть хлеба и не ел.

Нина объяснила, что в четверг они всё равно съездят посмотреть, там всё готово, кровать стоит, а дочь комнаты даже не видела и уже отказалась. Хочет остаться дома и найти помощницу.

— Ну так давай, как я в субботу говорил. Я к вам перееду.

В субботу они сидели здесь же и считали, сколько человек звать на свадьбу. Он сказал это между делом, и Нина решила тогда, что предложение возникло у него по ходу разговора; ответила, что у Олега уже всё готово, а они с дочерью справятся. Он спросил, значит ли это, что он ей там не нужен. Она сказала, что хочет жить здесь. На том и закончили.

— У нас тесно, — сказала она сейчас.

Он напомнил, что бывал у них: две комнаты, кухня, ванная. Знал, где стоит подъёмник. Вещи мог бы возить постепенно, ему хватило бы полки и половины перекладины.

— Комната маленькая.

— Кровать хорошая. Ты на ней спишь.

Нина хотела сказать про сушилку, которая стоит в коридоре и которую ночью не обойдёшь, и остановилась. Она уже третий раз отвечала ему квартирой. Кухня у неё была не хуже этой, комната не такая уж маленькая, а сушилку можно переставить к стене.

— Вить, я не про метры.

Она представила его рубашку на спинке своего стула. Утром он захочет кофе, а она будет у Лены. Дочь услышит, как они разговаривают за стеной, и наденет наушники, а Нина всё равно будет прислушиваться, тихо ли они говорят.

— Я хочу жить с тобой вдвоём.

Она почувствовала, что краснеет, — за весь вечер это случилось впервые.

Виктор, глядя на стол, положил хлеб и поднял голову.

— Ты ей это сказала?

— Я сказала, что после свадьбы буду жить у тебя.

Он спросил, что ответила Лена. Пришлось повторить: останется дома, найдут помощницу.

Виктор откинулся на спинку. На его тарелке лежал кусок рыбы, оставленный, пока она говорила, и к нему прилип кружок огурца; Нина зачем-то следила именно за этим кружком.

— Может, мне самому с ней поговорить?

— Не надо.

Она ответила раньше, чем подумала, и добавила, что дочь ещё сердится из-за комнаты и сейчас всё перемешается. Довод был складный. Нина знала, что дело не в нём: о том, что Виктор предлагал в субботу, Лена не узнает, и незачем делать вид, будто просто не пришлось к слову.

— Ты меня спрашиваешь или уже решила?

Она посмотрела на него и ответила, что рыба суховата, но вкусная.

Виктор ничего на это не сказал. Доел, забрал её тарелку и спросил, почему она оставила кожу. Нина её никогда не ела; он раньше не замечал. От того, как он просто взял тарелку, ей стало так легко, что захотелось ещё поговорить о рыбе, и она сказала, что в следующий раз можно готовить меньше.

— В следующий раз включу духовку позже.

Она улыбнулась. Он тоже улыбнулся и сразу встал убирать посуду.

Нина понесла следом стаканы. Виктор попросил оставить, сам донесёт, но она всё равно дошла до мойки и только там вспомнила, что хотела по пути убрать хлеб в пакет.

Телефон лежал у пирога. Лена напоминала купить хлеб и прислала фотографию упаковки, чтобы мать взяла тот же. Они говорили об этом перед уходом. Нина ответила, что помнит.

Виктор посмотрел на часы и сказал, что отвезёт, как обещал. Пока она искала в комнате сумку, он вырезал из пирога середину и уложил в маленький контейнер; край Лена не любила. Пакет стал лёгкий, его можно было не держать снизу.

На кресле осталась плоская подушка. Нина вернула её на место и расправила чехол. Рядом, на подлокотнике, лежала её заколка; она убрала заколку в боковой карман сумки и достала расчёску. Волосы сзади примялись, пришлось смочить ладонь в ванной и пригладить.

У двери она села обуваться. Согнувшись, снова почувствовала поясницу и остановилась. Виктор потянулся помочь, но ремешок уже застегнулся.

В машине она положила ладонь ему на руку.

— Я хочу к тебе.

Он посмотрел на неё и ничего не ответил, только перевернул ладонь. Так они и доехали до светофора.

У магазина Виктор пошёл за хлебом сам: она объяснила, какой, и осталась в машине, потому что выходить с пакетом было неудобно.

Нина открыла телефон. Лена прислала ещё сообщение, про молоко: можно не покупать, есть.

Она ответила и начала писать другое. Что в четверг они всё-таки съездят посмотреть комнату. Что это ни к чему не обязывает, просто посмотрят, и если не понравится, никто её не заставит.

Дописала, перечитала и стёрла до последней буквы.

За стеклом Виктор уже выходил из магазина, разглядывая на ходу ценник на упаковке. Нина убрала телефон в сумку и подвинула пакет с пирогом ближе к ногам.

Глава третья. Бумаги

Лена просила снять опрыскиватель без коробки. Со склада прислали коробку, да ещё с другой стороны: на ней помещался весь текст, который у Лены уже был, включая удобство в работе и долгий срок службы. Снизу в кадр попала чья-то туфля.

Она написала ещё раз. Нужна трубка, по которой идёт вода, целиком. Можно на полу. Можно ничего вокруг не убирать.

На складе не ответили.

В разделе было сорок карточек. За понедельник и вторник Лена сделала девятнадцать, считая лёгкие, где хватало переписать поставщика и проверить объём бака. Сегодня с утра она сидела над двадцатой, потому что в ней стояло «телескопическая штанга», а по фотографиям было непонятно, где эта штанга раздвигается. Стас платил триста за карточку и ждал весь раздел к пятнице. Оставалось двадцать, а дней оставалось два.

На соседней вкладке лежал список поисковых фраз, присланный утром. Одну и ту же вещь полагалось назвать садовым опрыскивателем и опрыскивателем для сада, желательно в первых двух предложениях.

Нина вошла с папкой. Лена ещё из комнаты слышала, как мать перебирает бумаги на кухне: расстегнула одну пластиковую застёжку, другую, что-то уронила и полезла под стол. Теперь папка легла на край коврика для мыши. Лена подвинула её, освобождая себе руку.