Пока ты не потеряешь контроль

Автомобиль стоял в слепой зоне под эстакадой моста Берси. Снизу тяжело катила свои свинцовые воды Сена, разбиваясь о гранитные опоры с глухим, чавкающим плеском. Дождь барабанил по бронированной крыше ровной дробью, а в воздухе салона застыла гремучая смесь из остывшего горького эспрессо, табачной гари и едкого тепла перегретых микросхем.

Ромео сидел на водительском кресле. Его пальцы в беспалых кожаных перчатках порхали по матовой клавиатуре защищенного военного кейса «Toughbook» со скоростью пулеметной очереди.

На левом мониторе бежали зеленые строки командной строки: шел взлом закрытого защищенного шлюза единой сети видеофиксации и системных логов префектуры полиции Парижа.

Семь лет назад, уходя на дно, Ромео оставил в корневых каталогах французских спецслужб три спящих цифровых бэкдора. Они не светились в отчетах безопасности, не определялись стандартными фаерволами контрразведки и активировались только при передаче уникального шестнадцатеричного ключа.

Enter.

Экран моргнул. Система дрогнула, пропуская его внутрь.

Он искал следы группы зачистки, отправленной по его душу. По армейскому протоколу ликвидаторы всегда начинали с изоляции цели: пробивали базы перелетов, поднимали данные биллинга, проверяли его пентхаус на острове Сен-Луи, тренировочную базу в Пуасси и старые закрытые счета.

Ромео методично прогонял через нейросетевые фильтры базы данных спецслужб, выискивая запросы на свое имя или старый позывной «LOmbre».

Результат был нулевым.

В сводках наружного наблюдения контрразведки царила абсолютная, сонная тишина. Никто не запрашивал ордеров на прослушку его номеров, никто не ставил маячки на его машины, а периметры вокруг его личных объектов оставались абсолютно чистыми.

Ромео нахмурился. Желваки на его скулах окаменели, пальцы замерли над сенсорной панелью.

«Не сходится. Если мой архив вскрыт, приказ на ликвидацию отдается в первые пятнадцать минут. Почему они не ищут меня?»

Он открыл лог-файл резервного узла связи в Джибути — того самого законсервированного сервера, где хранилась мастер-копия «Архива Беранже». Защита архива состояла из трех барьеров: военный алгоритм шифрования, динамический ключ на базе староирландских рунических матриц и закрытый код декомпиляции.

Ромео вывел на экран системные логи момента, когда защитный контур дал сбой.

Взлом произошел не через грубый перебор паролей спецслужб и не через утечку ключей генералитета. Внешний щит архива был не пробит — он был растворен.

Кто-то применил уникальный, нестандартный скрипт языкового сопоставления, который распознал редкую диалектную структуру рунического ключа и обошел защиту по побочным семантическим веткам.

Ромео прищурился, вглядываясь в синтаксис команды дешифровки, всплывшей в телеметрии запроса.

Сердце пропустило глухой, тяжелый удар.

Этот синтаксис был ему знаком. Каждая строчка, каждая логическая связка, изящная математическая логика построения матриц вероятностей…

Это была не военная разработка.

Это была методология из научной монографии по сравнительной грамматике и палимпсестам. Той самой монографии, которую он полтора года назад распечатывал ночью в штабе, яростно черкая на полях едкими красными чернилами.

Эмилия.

Картинка в его голове перевернулась с оглушительным, сокрушительным грохотом, ломая всю выстроенную логику обороны.

Когда Кейт ОКоннор выкрала черные папки Киллиана Вэнса из горящего поместья Хоут, в них содержались схемы отмывания миллиардов евро через европейские подставные фонды. Милли двое суток сидела за терминалом, расшифровывая ирландские счета для передачи в Лион и Интерпол.

Но дублинский синдикат отмывал грязные деньги через те же самые французские правительственные счета министерства обороны, которые Ромео семь лет назад зафиксировал в своем «Архиве».

Милли просто выполняла свою работу. Она применила свой авторский лингвистический алгоритм к ирландским транзакциям, не зная, что они намертво привязаны к секретным протоколам генералитета. Ее код, как хирургический зонд, прошел сквозь базы данных и срезал верхнюю защитную пломбу с его архива, оставив в глобальной сети четкий, безупречный авторский след.

Они охотятся не за ним.

Генерал де Валуа и его ручные псы из теневой контрразведки даже не знали, что «Тень» все еще жив и работает в Париже. Они увидели лишь одно: вскрытие архива инициировано из Латинского квартала, а уникальная сигнатура дешифровщика ведет прямо на кафедру сравнительного языкознания Сорбонны.

Они решили, что хрупкая женщина-профессор держит в руках компромат, способный отправить высшее военное командование страны под трибунал.

— Блять… — сорвалось с губ Ромео хриплым, леденящим шепотом.

Вся кровь прилила к вискам с такой сокрушительной силой, что перед глазами на мгновение все потемнело.

Она была чиста. Никаких следов слежки на улицах прямо сейчас не было лишь потому, что система неповоротлива: бюрократическая машина генералитета только сопоставляла данные IP-адресов и выписывала закрытые директивы. Но как только механизм щелкнет — на нее спустят свору профессионалов, которые не берут пленных и зачищают свидетелей под корень.

А она в это самое время сидит дома за чашкой чая или в пустой аудитории, убежденная, что весь мир подчиняется университетской этике, а надвигающаяся катастрофа — лишь плод его воспаленной армейской паранойи.

Весь его цинизм, все попытки держать дистанцию, вся напускная жесткость — все сгорело за доли секунды. Внутри остался лишь слепой, первобытный инстинкт: ееимя попало в прицел расстрельного списка.

Ромео с грохотом захлопнул крышку тактического кейса, бросил его на соседнее сиденье и повернул ключ зажигания. Восьмицилиндровый мотор «Гелендвагена» отозвался глухим, свирепым рыком.

— Ты ничего не понимаешь, Эмилия… — прошептал он в темноту салона, срывая внедорожник с места и вылетая на мокрый асфальт набережной. — Но теперь ты из-под моего контроля не выйдешь ни на секунду.

Глава 10. Послание на стекле

Ночь над пятым округом Парижа опустилась плотным, липким саваном из речного тумана и мелкой мороси. Старинные газовые фонари на улице Сен-Жак светили тусклыми оранжевыми ореолами, в которых кружилась водяная пыль. В этот час Латинский квартал окончательно вымер: тяжелые кованые ворота Сорбонны были заперты, темные фасады вековых зданий из серого известняка казались неприступными каменными монолитами.

«Гелендваген» Ромео стоял в тени раскидистого платана на противоположной стороне улицы, в ста метрах от северного крыла университета. Мотор был заглушен, фары погашены.

В салоне пахло остывшим табаком, кожей и холодом.

Ромео сидел неподвижно, не снимая перчаток, скрестив руки на руле. Его взгляд сканировал темные окна четвертого этажа — окна кафедры сравнительного языкознания. Там не горел свет, но его боевое чутье, натренированное годами работы в зонах боевых действий, вибрировало, как натянутая струна перед разрывом.

В кармане его тяжелого пальто внезапно коротко, глухо вибрировал одноразовый телефон спутниковой связи — дешевый аппарат без сим-карты, настроенный исключительно на прием зашифрованных коротких пакетов через анонимные прокси-серверы.

Ромео достал телефон. Монохромный дисплей осветил его лицо бледным зеленоватым светом.

На экране высветилось сообщение с шестнадцатизначного буквенно-цифрового номера, который после прочтения должен был самоуничтожиться:

«Архив открыли не мы. Береги доктора».

Пальцы Беранже сжались на пластиковом корпусе телефона так, что затрещали ребра аппарата.

«Не мы».

Генерал де Валуа и его штабные псы не вскрывали архив. Они лишь получили сигнал о том, что пломба сорвана. А это означало худшее: кто-то третий — теневой игрок, обладающий колоссальными техническими ресурсами и знающий о существовании компромата, — намеренно стравил военную контрразведку и независимого дешифровщика. Кто-то использовал уникальный математический след Милли как наживку, чтобы выманить на поверхность и сам архив, и «Тень», и тех, кто готов был убивать ради его сокрытия.

И этот «кто-то» знал о ней всё.

Экран телефона мигнул, покрылся полосами битых пикселей и погас навсегда — плата сгорела от встроенного микрозаряда.

И ровно в эту секунду тишину ночного университета разорвала цифровая аномалия.

На тактическом планшете, лежавшем на пассажирском сиденье «Гелендвагена», вспыхнул ярко-красный индикатор тревоги. Планшет был подключен к цифровому шлюзу Сорбонны через бэкдор, оставленный Ромео несколько часов назад.

На черном фоне монитора тревожно пульсировали строки лог-файлов:

Взлом шел прямо сейчас.

Но это была не внешняя сетевая атака через интернет. Это было прямое физическое подключение через аппаратный порт внутри здания. Кто-то находился в закрытом корпусе Сорбонны, сидел за рабочим терминалом кафедры и методично выкачивал закрытую базу данных редких рукописей — ту самую базу, где хранились черновики дешифровок Милли, ее алгоритмы сопоставления палимпсестов и резервные копии ирландских протоколов.

Ромео не стал тратить секунды на раздумья.

Одним плавным, механическим движением он загнал патрон в патронник «Глока», спрятал оружие под полу пальто, бесшумно приоткрыл дверь внедорожника и растворился в ночном тумане.

Он преодолел трехметровую чугунную ограду внутреннего двора за три секунды, бесшумно приземлившись на носки армейских ботинок в мокрую траву сквера. Ни шороха, ни щелчка гравия.

Дверь служебного входа в восточное крыло, которой пользовались ночные уборщики, оказалась заперта, но замок нес на себе едва заметные следы свежего взлома — тонкие царапины на латунной сердцевине. Ликвидаторы работали чисто, профессиональным набором отмычек.

Ромео толкнул створку плечом и вошел в темное чрево университета.

Внутри стоял тяжелый, знакомый запах: старый дуб, мел, библиотечный воск и… тонкий, синтетический шлейф аэрозольного фреона, которым охлаждали взломанные платы охранных датчиков движения.

Он поднимался по широкой винтовой лестнице без звука, ступая по внешнему краю ступеней, контролируя каждый поворот стволом пистолета с глушителем.

Четвертый этаж. Коридор кафедры сравнительного языкознания тонул в густой, непроглядной тьме.

Но в самом конце галереи, из-под массивной дубовой двери аудитории 4 — рабочего сектора Милли — пробивалась слабая, дрожащая полоска холодного голубого света.

Ромео прижался спиной к стене, нащупал край дверного проема и заглянул внутрь.

Аудитория была пуста, но на ее преподавательском столе мерцал монитор кафедрального моноблока. В системный блок был воткнут плоский черный девайс с мигающим синим светодиодом — армейский аппаратный граббер данных, копирующий всю файловую систему со скоростью нескольких гигабайт в секунду.

Створка высокого окна, выходящего на внутренний сад, была распахнута настежь. Ледяной осенний сквозняк трепал тяжелые портьеры, бросая в комнату брызги дождя.

Взломщик ушел за секунды до его появления, спустившись по альпинистскому фалу прямо в сад.

Ромео подошел к столу. На экране моноблока шкала прогресса застыла на отметке: «Копирование завершено. 100%». Все научные архивы Милли, все ее исследования, алгоритмы и личные заметки были украдены.

Но взломщик оставил не только пустые папки.

Ромео медленно перевел взгляд на широкую грифельную доску, висевшую на стене за спинкой ее кресла.

Там, где днем Милли аккуратным белым мелом выводила сложные формулы провансальской аллитерации, прямо поверх ее ровных записей, черным жирным маркером, въевшимся в матовую поверхность доски, было начертано одно-единственное слово:

«CATHAR» (Катары)

А рядом, на оконном стекле, влажном от конденсата и дождя, тем же маркером был выведен аккуратный, тонкий перечеркнутый круг.

Символ баллистического прицела.

Ромео замер, чувствуя, как по его позвоночнику поднимается тяжелая, ледяная волна ярости.

Они забрали ее код. Они получили инструмент, позволяющий вскрыть «Архив Беранже» до самого основания. Но код без самого создателя был лишь половиной ключа — вторым ключом был мозг Милли, ее способность вручную сводить матрицы вероятностей.

Охотники завершили сбор данных.

Следующим шагом была ликвидация носителя.

Ромео достал из кармана телефон, пальцы быстро набрали номер закрытого коммутатора службы безопасности «ПСЖ»: — Это «Тень». Поднимай мобильную группу перехвата. Объект «Доктор» переходит в категорию наивысшего риска. Перекрыть улицу Гей-Люссак в радиусе двух кварталов. Живо.

Глава 11. Пробоина в системе

Утренний туман над Парижем не рассеялся, а лишь опустился ниже, превратив крыши Сорбонны в размытые серые силуэты. Воздух в аудитории 4 был непривычно сырым и зябким, будто за ночь старинные каменные стены впитали в себя весь холод ночного ливня.

Милли вошла в кабинет ровно в 07:50. На ней было безупречно отутюженное шерстяное пальто цвета темного графита и строгий кашемировый джемпер с высоким воротом. Она сняла перчатки, опустила тяжелый кожаный портфель на угол стола и привычным движением поправила дужку золотых очков.

Внешне аудитория выглядела нетронутой: ровные ряды парт, аккуратно сложенные методички, идеальная чистота на кафедре. Но для аналитического взгляда Милли детали говорили на другом языке.

Она сразу заметила едва уловимые аномалии: Штора на правом окне была зацеплена за деревянную раму не тем краем. Тяжелый латунный засов форточки был повернут на девяносто градусов, а не на сорок пять, как она оставляла вчера. А в воздухе, среди привычных запахов мела и дуба, витал тонкий, синтетический шлейф — запах промышленного спирта и аэрозольного фреона, которым смывают следы с микросхем.

Милли медленно подошла к окну.

На наружной стороне стекла, в самом углу рамы, остался тонкий, полустертый жирный след — контур перечеркнутого круга. Его пытались стереть тканью, но на холодном конденсате остался едва заметный матовый отпечаток.

Символ баллистического прицела.

Сердце Милли пропустило глухой, тяжелый удар, но внешне она осталась абсолютно неподвижной. Ни судорожного вдоха, ни паники. Лишь зрачки сузились, фиксируя каждую деталь.

Она села в кресло и нажала клавишу питания кафедрального моноблока.

Экран ожил. Операционная система загрузилась штатно, но когда Милли ввела свой административный пароль и открыла системный журнал событий ядра, ее пальцы на клавиатуре мгновенно похолодели.

В 02:14:08 ночи к системному блоку через физический порт на задней панели было подключено внешнее аппаратное устройство. Неизвестный обошел локальные фаерволы Сорбонны за шесть секунд.

В логе висела строка, от которой перехватило дыхание: [DUMP COMPLETE] /ARCHIVES/LINGUISTICS/DECRYPT_ENGINES/2026/PALIMPSEST_v4.tar.gz ->[EXT_DRIVE_0x99B]

Они выкачали всё.

Все ее математические матрицы дешифровки, алгоритмы сопоставления средневековых рунических текстов и — самое страшное — рабочие черновики лионских протоколов, через которые она взламывала счета ирландского синдиката Киллиана Вэнса.

Но взломщик не просто украл файлы. Он оставил глубоко в корневом каталоге спящую директорию с одним-единственным текстовым файлом без расширения.

Милли открыла его через терминал. На черном поле мерцала всего одна строчка на латыни:

«Qui custodit ipsos custodes?»(Кто устережет самих сторожей?)

Это была не случайная кража студенческих работ. Это было прямое, наглое послание от профессионалов высочайшего уровня. Кто-то знал, над чем она работает, знал ее алгоритмы и целенаправленно охотился за ее мозгом.

Рука Милли машинально потянулась к сумочке, где лежал телефон.

Набрать Ромео. Сообщить ему о взломе. Признать, что вчера на паркинге он был прав, что опасность реальна, что она не справляется…

«Нет».

Пальцы замерли в сантиметре от смартфона.

Гордость, закаленная годами изоляции после предательства Сантема, встала на дыбы. Позвонить Беранже прямо сейчас означало добровольно надеть на себя его армейский ошейник. Это означало признать себя слабой, беспомощной кабинетной куклой, которую нужно прятать в бронированном бункере и кормить с рук.

«Я сама создала этот алгоритм. Я сама смогу отследить цифровой след граббера», — жестко приказала себе Милли, закрывая вкладку терминала.

В этот момент тишину аудитории разорвал громкий, бодрый звонок группового видеочата. На экране смартфона замигали две фотографии: Кейт и Ника.

Милли глубоко вдохнула ледяной воздух, сжала челюсти, силой воли стирая с лица любое проявление тревоги, и провела пальцем по экрану.

— Доброе утро, профессор! — в динамике раздался звонкий, счастливый голос Кейт.

На экране появилась залитая солнцем кухня виллы в Сен-Жермен. Кейт сидела в шелковом халате, прижимая к себе огромную чашку с ромашковым чаем, а на заднем плане Марко в спортивных штанах сосредоточенно измерял рулеткой высоту дверного косяка для подвесной детской люльки.

— Милли, скажи этому двухметровому параноику, что дети не вырастают за три дня на два метра! — закатила глаза Кейт, но в ее изумрудных глазах плескалось такое чистое, абсолютное счастье, от которого у Милли сжалось сердце. — Он собирается спиливать пороги во всем доме, чтобы коляска не вибрировала!

Следом на экране разделилось окно, и появилась Ника. Фигуристка сидела в машине у входа в клинику Нейи, нервно теребя краешек шарфа. Ее глаза были слегка припухшими, но она старалась улыбаться:

— А мы только что сдали повторный анализ крови на прогестерон… — тихо сказала Ника, бросив взгляд на пустующее водительское кресло. — Лео пошел за кофе. Девочки, если показатели опять упали, я… я не знаю, что делать.

Кейт мгновенно перестала смеяться, подавшись к экрану: — Ника, слышишь меня? Никакой паники. Ты здорова, Лео с тебя пылинки сдувает. Мы ждем результатов вместе, поняла? Я уже шью крестильный чепчик из винтажного кружева, так что у твоих яичников просто нет выбора.

Ника слабо рассмеялась, вытирая уголок глаза: — Ты сумасшедшая, рыжая…

Затем обе женщины перевели взгляд на третье окно чата.

— Милли? — Кейт нахмурилась, вглядываясь в лицо подруги сквозь экран. — Ты какая-то бледная. Опять всю ночь сидела над своими палимпсестами? Ты спала вообще?

— Да, — ровно, с идеальной интонацией соврала Милли, глядя прямо в камеру и нажимая кнопку удаления системных логов на моноблоке. — Просто сложный грамматический разбор старопровансальского текста. Забыла открыть окно.

Она смотрела на Кейт, вынашивающую долгожданную дочь после всего ада в Ирландии. Смотрела на Нику, чье сердце рвалось от страха никогда не стать матерью.

Они только-только начали дышать. Они только-только выбрались из крови, пепла и шторма.

Сказать им сейчас, что архив синдиката ожил, что на кафедру проникли наемники, что над их маленьким безопасным миром снова нависла тень бойни — значило разрушить их покой, спровоцировать Марко на слепую ярость и вогнать Нику в смертельный стресс.

Она не имела права. Ее долг как хранительницы их треугольника — держать удар молча.

— Профессор, ты там держи оборону, — хмыкнула Ника, заметив Лео, возвращающегося с бумажными стаканчиками. — А то «месье Беранже» сегодня на тренировке базы выглядел так, будто готов перекусить штангу пополам. Марко сказал, он ходит по клубу с черным лицом и ни с кем не разговаривает. Вы там вчера опять не поделили синтаксис?

У Милли внутри все обожгло раскаленным железом при упоминании его имени, но ее голос остался гладким, как полированный мрамор:

— У месье Беранже свои задачи, у меня — свои. Мы не пересекаемся. Ника, держи меня в курсе по анализам. Кейт, не позволяй Марко ломать дверные проемы. Я на связи.

— Любим тебя, профессор! — в один голос отозвались подруги, и экран погас.

Милли медленно опустила телефон на стол. В пустой аудитории снова воцарилась тяжелая, звенящая тишина.

Она осталась одна.

Без Ромео. Без друзей. Один на один с неизвестным врагом, держащим в руках ключи от ее научных трудов и ее жизни.

Милли открыла чистый рабочий лист, вставила флешку в изолированный защищенный порт своего ноутбука и начала вручную переписывать алгоритм шифрования, готовясь к собственной, тихой войне. Она была уверена, что сможет переиграть противника на поле чистой логики.

Она еще не знала, что за окном ее аудитории уже начался обратный отсчет.

Глава 12. Невидимый конвой

Париж превратился для Ромео в шахматную доску размером в три квадратных километра.

Шестой и пятый округа. Бульвар Сен-Мишель, улица Сен-Жак, площадь Пантеона, переулки вокруг Люксембургского сада. Он не спал вторые сутки, поддерживая себя лишь двойным эспрессо без сахара и никотином, но в его серых глазах не было и намека на усталость. Там горел чистый, сфокусированный огонь хищника, взявшего под контроль единственный сектор, где бился пульс его главной уязвимости.

Он изучил ее до мельчайших биомеханических деталей.

Он знал, что в 07:42 она выходит из подъезда на улице Гей-Люссак, поправляя воротник пальто ровно тремя пальцами правой руки. Знал, что при ходьбе по мокрой брусчатке ее шаг укорачивается на семь сантиметров, а когда она думает над сложной задачей, то непроизвольно касается подушечкой указательного пальца нижней губы. Знал, что в кофейне «Le Rostand» она всегда садится за крайний столик у окна спиной к залу — чудовищная, дилетантская ошибка для зоны повышенного риска, от которой у него сводило челюсти.

Она хотела дистанции. Она требовала оставить ее в покое. Она была уверена, что держит ситуацию под контролем и сама разберется со своими файлами.

Но Ромео Беранже никогда не спрашивал разрешения, когда дело касалось выживания.

Первое столкновение произошло в десять утра в тесном бистро на углу улицы Суффло.

В воздухе витал густой аромат свежеобжаренной арабики, теплого сливочного масла и мокрой шерсти дождевиков. Милли стояла у высокой цинковой стойки, ожидая свой заказ. На ней было приталенное темно-синее пальто, подчеркивающее тонкую талию, и шелковый платок на шее. Она доставала карту из сумочки, когда пространство справа от нее внезапно сжалось, потеряв добрую половину воздуха.

Знакомый запах можжевельника, морозного табака и тяжелой мужской кожи накрыл ее за долю секунды до того, как чужое плечо коснулось ее плеча.

Ромео возник в полушаге. Он не делал вида, что зашел случайно. Огромный, в расстегнутом темно-сером пальто и черной водолазке, он молча положил пятидесятиевровую купюру на стойку перед опешившим бариста, накрыв стаканчик Милли своей широкой ладонью в черной перчатке.

— Без сахара и на миндальном молоке, — не глядя на нее, негромко бросил Ромео бармену тем низким, бархатным басом, от которого у Милли мгновенно перехватило дыхание. — И добавьте корицу. Доктор Дюбуа сегодня плохо спала.

Милли застыла. Ее ладонь с картой повисла в воздухе. Кровь с сокрушительной силой ударила в виски, выжигая остатки терпения.

Она резко развернулась к нему, не заботясь о том, что в кофейне сидит десяток посетителей:

— Ты что здесь делаешь?! — ее голос, обычно выверенный и бархатный, сорвался на злой, свистящий шепот, готовый перейти в крик. — Ты преследуешь меня?! Ты караулишь меня на каждом углу, Беранже?!

Ромео медленно повернул голову. Его серые глаза скользнули по ее лицу — по раскрасневшимся от злости скулам, по приоткрытым, влажным губам, по вздымающейся под тонким пальто груди. В его взгляде не было вины. Там плескалась такая густая, первобытная, раздевающая похоть, смешанная с насмешкой, что у Милли между бедер предательски сжался тугой, раскаленный узел.

— Я покупаю кофе, Эмилия, — спокойно отозвался он, сокращая дистанцию так, что его грудь почти коснулась ее пальцев. — Общественное заведение. Или на этот перекресток у Сорбонны у тебя оформлена монополия?

— Прекрати этот цирк! — Милли с силой толкнула его в плечо, но наемник даже не качнулся — он стоял как вековая гранитная скала. — Отвали от меня! Слышишь?! Нет никакой опасности! Никто за мной не охотится, всё в полном порядке! Ты сам себе выдумал эту войну, чтобы лезть в мою жизнь и тешить свое эго! Оставь меня в покое!

Ромео наклонился к ее уху. Его горячее дыхание обожгло мочку, заставив волоски на ее шее встать дыбом: — Забери свой кофе, профессор. И прекрати стоять спиной к дверям.

Прежде чем она успела выплеснуть на него вторую порцию яда, Ромео забрал сдачу, коротко мазнул пальцем по ее талии через ткань пальто, посылая по ее позвоночнику электрический разряд, и вышел на залитую дождем улицу.

Второе пересечение случилось в три часа дня в букинистической лавке на улице Сен-Андре-дез-Ар.