Пока ты не потеряешь контроль

Она методично раскладывала методички на массивной преподавательской кафедре, убеждая себя, что ночные слова на террасе были лишь пьяной бравадой бывшего военного, разгоряченного шабли.

Секундная стрелка старинных настенных часов со щелчком встала на двенадцать.

Ровно 08:00.

Тяжелая дубовая дверь в конце аудитории не просто открылась — она подалась вперед с легким, леденящим душу звуком, словно впустила в зал арктический циклон.

Шаги по паркету были мягкими, хищными, бесшумными.

Милли не подняла головы, но кожа на ее шее мгновенно покрылась колючими мурашками. Воздух в аудитории сгустился, вытесняя запах мела ароматом дорогого табака, мокрой шерсти, холодного можжевельника и концентрированного мужского жара.

Ромео Беранже шел между рядами пустых парт.

На нем было темно-серое кашемировое пальто, расстегнутое на груди, черная водолазка, обтягивающая каменные пластины грудных мышц, и тяжелые армейские ботинки, которые смотрелись вопиющим святотатством в колыбели европейской науки. В нем не было ничего от университетского служащего. Это был хищник, вошедший в открытый загон.

Он остановился по ту сторону массивного дубового стола кафедры, уперев ладони в полированное дерево и нависнув над ней.

— Вы не заперли дверь, доктор Дюбуа, — его голос, низкий, с вибрирующей бархатной хрипотой, ударил по ее слуху, заставив пальцы на ручке дрогнуть. — Тактическая ошибка.

Милли заставила себя медленно поднять взгляд. Ее сердце пропустило удар, а затем заколотилось где-то в горле с бешеной, яростной силой.

В серых, не знающих пощады глазах Ромео не осталось и следа той расслабленности, с которой он стоял на свадьбе. Там горело темное, густое, первобытное пламя — чистый, неприкрытый голод мужчины, пришедшего забрать обещанное. Его взгляд скользнул по ее лицу, зацепился за строгий ворот блузки, опустился к вырезу жилетки, оценивая скрытые под тканью изгибы с такой откровенной, раздевающей дерзостью, что Милли физически почувствовала, как по ее позвоночнику стекает капля раскаленного воска.

— Здесь общественное пространство, месье Беранже, — ровно произнесла она, глядя ему прямо в переносицу. — Через двадцать минут начнется лекция по синтаксическим структурам провансальского диалекта. Вы нарушаете регламент учебного заведения.

Ромео не ответил.

Он обошел кафедру одним плавным, текучим движением, сокращая разделявшие их метры в долю секунды.

Прежде чем Милли успела отступить, его тяжелое, высокое тело отрезало ей все пути к отступлению. Он загнал ее в угол между дубовым столом и высокой меловой доской. Воздух между ними вспыхнул.

Ромео положил широкие ладони на край стола по обе стороны от ее бедер, намертво блокируя пространство. От него веяло чистой, подавляющей силой и той первобытной, пьянящей похотью, перед которой академическая броня рассыпалась в пыль.

— Плевать я хотел на ваш регламент, Эмилия, — прошептал он, склоняясь к ее лицу так близко, что его горячее дыхание коснулось ее приоткрытых губ.

Его взгляд стал почти черным. Он медленно протянул руку и кончиками грубых, мозолистых пальцев коснулся ее шеи — прямо над воротником блузки, там, где под тонкой кожей судорожно, предательски бился пульс.

Прикосновение обожгло, словно открытый огонь. Милли затаила дыхание, чувствуя, как сладостная, тяжелая волна вожделения ударила в низ живота, лишая мышцы воли. Ей безумно, до звона в ушах захотелось податься вперед, вжаться в его твердую грудь, сорвать эти проклятые очки и позволить ему сделать то, что обещали его расширенные зрачки.

— Пульс сто сорок, — тихо, с садистским наслаждением констатировал Ромео, скользя пальцем выше, к линии ее челюсти, заставляя ее запрокинуть голову. — Зрачки расширены на три миллиметра. Дыхание поверхностное. С точки зрения баллистики и тактики, профессор… ваша крепость пала за четыре секунды. Вы зажаты в угол, и у вас нет ни одного контраргумента. Признайте поражение.

Он подался вперед еще на сантиметр, его губы почти коснулись ее виска, предвкушая капитуляцию. Он ждал испуга, слез или безвольной покорности.

Но Эмилия Дюбуа не зря защитила докторскую в двадцать шесть.

Внутри нее вспыхнула яростная, гордая искра. Она заставила свое тело выпрямиться, вопреки парализующему жару между бедер, медленно подняла правую руку и аккуратно, кончиками пальцев коснулась лацкана его пальто.

Ее жест был почти интимным, но во взгляде зеленых глаз за стеклами очков вспыхнула острая, ледяная сталь.

Она посмотрела прямо в его темные зрачки, не моргнув, и заговорила — тихо, вкрадчиво, с идеальной профессорской дикцией, в которой звенел чистый яд:

— С точки зрения семиотики, месье Беранже, ваша осада — это не триумф, а классический плеоназм: избыточная, дешевая демонстрация силы там, где вы уже потерпели концептуальный крах.

Ромео едва заметно прищурился, его пальцы на ее шее замерли.

— Вы пришли сюда ровно в восемь утра не потому, что вы контролируете ситуацию, — продолжала Милли, сокращая последние миллиметры между их губами, но не позволяя поцелую случиться. — А потому, что за всю ночь вы так и не смогли выбросить меня из своей головы. Вы не спали, Ромео. Вы считали часы. А в военной стратегии тот, кто бросается на амбразуру без приказа командования, считается не победителем. Он считается заложником собственной обсессии.

Она слегка наклонила голову, и на ее губах появилась тонкая, убийственная усмешка:

— Так кто из нас двоих сейчас стоит на коленях в капкане?

Секунда тишины между ними была натянута до предела, готовая лопнуть от невыносимого электричества.

В серых глазах Ромео Беранже на мгновение отразился подлинный, ошеломляющий шок. А затем… его лицо дрогнуло.

На губах наемника расплылась медленная, темная, по-настоящему восхищенная и опасная улыбка. Он понял: перед ним не просто красивая добыча. Перед ним равный противник, способный резать скальпелем интеллекта глубже, чем он — боевым ножом.

В коридоре послышались первые шаги студентов.

Ромео медленно, с неохотой убрал руку с ее шеи, но напоследок провел большим пальцем по ее нижней губе, сбивая помаду: — Один — один, доктор филологии. Но следующий раунд будет на моей территории.

Милли резко выдохнула, возвращаясь в реальность.

Машина стояла на светофоре у моста Сен-Мишель. Ее ладони на руле были влажными, а сердце колотилось с тем же безумным ритмом, что и в то утро.

Она протянула руку к панели, сняла блокировку со смартфона и набрала номер.

Гудок прошел всего один.

— Вы долго думали, Эмилия, — раздался в динамике знакомый, низкий голос Ромео, перечеркивая шум парижского дождя. — Пятнадцать минут задержки.

Милли глубоко вдохнула осенний воздух, поправила очки на переносице и ровно ответила: — Я слушаю вас, месье Беранже. Надеюсь, у вас есть веские основания нарушать мой личный график.

— Более чем, — отрезал Ромео, и в его голосе мгновенно проступили сухие, боевые ноты. — Закройте окна и заблокируйте двери автомобиля. За вами хвост от самого ателье Кейт. Две машины. И они работают не по правилам спортивной аналитики. Выполняйте правый поворот на набережную, я перехватываю вас через девяносто секунд.

Глава 4. Погрешность первого впечатления

Шины маленького «Пежо» взвизгнули на мокром бетоне с яростным, вибрирующим скрежетом, сорвавшись в занос на крутом спиральном съезде трехуровневого подземного паркинга под набережной Сен-Мишель.

Милли выкрутила руль до упора, с юзом влетая в тускло освещенный, полупустой нижний сектор. В воздухе стоял удушливый запах жженой резины, сырого бетона, машинного масла и холодной пыли.

В зеркале заднего вида по гладким стенам парковки скользнули два хищных ксеноновых луча.

Тяжелый черный «Гелендваген» цвета матового графита с глухим, утробным рычанием восьмицилиндрового мотора перекрыл единственный выезд из кармана, намертво запечатывая ее автомобиль бампер к бамперу.

Водительская дверь распахнулась. На бетон ступил тяжелый армейский ботинок, и сквозь желтоватый свет флуоресцентных ламп к ней неторопливо шагнул Ромео Беранже. На нем не было пальто — только черная хлопковая рубашка с закатанными до локтей рукавами, обтягивающая бугры широких плеч, и кобура скрытого ношения на бедре. В зубах тлела короткая сигарета.

Второй машины не существовало.

Вся эта чертова паническая гонка от улицы Тюренн, радиопомехи в эфире и мигающие фары позади были одним большим, изощренным стресс-тестом. Он сам вел ее. Он сам срезал ей углы. Он сам срежиссировал этот приступ тахикардии, чтобы загнать ее под землю, в закрытый бетонный мешок.

Внутри Милли что-то с треском оборвалось.

Обычно сдержанная, выверенная до миллиметра, привыкшая гасить любые эмоции холодным академическим анализом, сейчас она просто взорвалась. Вся ее профессорская невозмутимость вылетела в трубу.

Она с дикой силой выбила ногой дверцу «Пежо», выскочила на холодный бетон и с оглушительным грохотом впечатала створку обратно.

— ТЫ СОВСЕМ ЕБАНУЛСЯ, БЕРАНЖЕ?! — ее крик, резкий, сорванный, совершенно не похожий на ее привычный бархатный лекторский голос, эхом ударил в бетонные своды паркинга.

Она не просто говорила — она орала, срываясь на звенящий, яростный фальцет, размахивая руками, чего не позволяла себе никогда в жизни:

— Ты что творишь, скотина?! Какого черта ты устроил эту клоунаду посреди вечернего Парижа?! Я тебе кто вообще такая, а?! Подопытная крыса в твоем армейском вольере?! Ты возомнил себя богом или комендантом концлагеря, чтобы по любому своему ебаному капризу устраивать мне проверки и гонять меня по набережным на скорости сто десять километров в час?!

Ромео не сбавил шага. Он глубоко затянулся, сплюнул окурок на бетон, методично раздавил его носком ботинка и подошел к ней вплотную. Его фигура мгновенно заслонила свет тусклой лампы над головой, накрывая Милли широкой, душной тенью. От него пахло морозным табаком, нагретой кожей, порохом и тем диким, концентрированным мужским жаром, от которого у нее моментально свело низ живота.

— Реакция — четыре с минусом, доктор Дюбуа, — спокойно, с леденящей, сводящей с ума хрипотой произнес Ромео, не моргая глядя в ее горящие яростью глаза. — Вы пропустили первую слепую зону на бульваре Вольтер. Забыли проверить правое зеркало при входе в шпильку.

— ДА МНЕ НАСРАТЬ НА ТВОИ ЗЕРКАЛА! — сорвалась на визг Милли, в ярости толкая его ладонями в каменную грудь. — Прекрати раздувать катастрофу из пустоты! Никто за мной не охотится! Мне абсолютно ничего не угрожает, слышишь ты, больной параноик?! Ты выдумал этот цирк на ровном месте, чтобы потешить свое раздутое эго! Ты никто мне! НИКТО! Слышишь?! У тебя нет надо мной никакой власти!

В серых глазах Ромео вспыхнуло опасное, первобытное пламя.

— Никто, говоришь? — прорычал он.

Прежде чем она успела сделать вдох, его широкая ладонь в жестком, железном захвате легла ей на талию. Одним плавным, сокрушительным движением Ромео оторвал ее от земли и вжал спиной в еще горячий, гудящий капот ее «Пежо». Металл глухо отозвался на удар.

Вторая его рука грубо, по-хозяйски скользнула к ее затылку, пальцы впились в светлые шелковистые пряди ее каре, запрокидывая ее голову назад, выставляя беззащитную белую шею под его взгляд.

Воздух между ними вспыхнул.

Его бедро жестко вклинилось между ее ног, безжалостно раздвигая полы пальто, прижимаясь к ней с такой каменной, бесстыдной твердостью, что Милли сдавленно, прерывисто всхлипнула. Через ткань брюк она физически почувствовала тяжелый, раскаленный стержень его пульсирующего, взбешенного желания.

— Полтора года, Эмилия, — прошептал Ромео ей прямо в приоткрытый рот, обжигая дыханием. — Полтора гребаных года ты строишь из себя неприступную ледяную статую.

И в этот момент память с безжалостной четкостью подкинула день, когда их пути пересеклись впервые.

Полтора года назад. Закрытая переговорная тренировочной базы «ПСЖ».

Скандал гремел на всю Европу. Младшая сестра Марко Дюрана выкрала с клубных серверов черновики спонсорских контрактов и слила таблоидам фальшивку: якобы роман Лео Васкеса и олимпийской чемпионки Ники Моро был фикцией, прописанной клубом ради пиара.

Милли приехала ночью — в очках, строгом костюме, с тремя ноутбуками, чтобы провести лингвистическую и цифровую экспертизу метаданных фальшивого документа и доказать подлог до утренней прессы.

Именно тогда в дверях впервые появился Ромео Беранже — новый начальник аналитической безопасности, пришедший из теневой разведки.

Он вошел, окинул растрепанную, уставшую Милли уничижительным, холодным взглядом с высоты своего двухметрового роста и процедил сквозь зубы руководству: — И это ваше секретное оружие? Очередная кабинетная филологичка с завышенным либидо и красным дипломом? Женщина в принципе не способна быть профессионалом такого уровня. Она не может быть настолько умной, чтобы распутать военный алгоритм подмены данных. Уберите эту куклу, пока она не залила клавиатуру слезами.

Милли тогда даже не повысила голос.

Она медленно поднялась из-за стола, поправила дужку очков, взяла в руку тяжелый хрустальный стакан, до краев наполненный ледяной минеральной водой с лимоном, подошла к Беранже вплотную…

И с размаху, не моргнув глазом, выплеснула всю ледяную воду прямо в его каменную, самодовольную физиономию.

Капли стекали по его породистому носу, капали на черную футболку. Ромео замер, его челюсти сжались до белого скрежета, рука инстинктивно дернулась к кобуре под курткой.

— С точки зрения классической риторики, месье Беранже, — отчеканила тогда Милли ледяным тоном, глядя в его бешеные глаза, — ваш речевой аппарат страдает острой формой фекального недержания. А с точки зрения аналитики — вы идиот, пропустивший подмену IP-адреса на сервере Лиона три часа назад. Сядьте в угол, обсохните и не мешайте мне спасать репутацию ваших футболистов.

Она доказала подлог за двадцать минут до выхода газет.

И с той самой ночи между ними началась глухая, изматывающая, искрящаяся война.

Все эти полтора года Ромео не оставлял ее в покое. Он находил ее научные статьи в международных вестниках, распечатывал их и присылал ей обратно курьером с ядовитыми, едкими правками на полях, сделанными красным маркером: «Слабая логическая цепочка в третьем параграфе, доктор», «Слишком много воды для человека с докторской степенью», «Женская эмоциональность портит структуру». При личных встречах он продолжал бросать ей в лицо свои язвительные замечания о том, что академическая среда — это просто песочница для тех, кто боится настоящей грязи.

Но за этим показным пренебрежением скрывалось другое.

Ромео медленно, методично, против собственной воли тонул в ее гениальном, беспощадном уме. Он читал каждую ее строчку. Он видел, как она щелкает шифры, которые ставили в тупик его лучших штабных аналитиков. Он ненавидел то, насколько она была умна, насколько безупречно держала удар, и эта ненависть за полтора года переплавилась в дикую, темную, маниакальную одержимость.

— Помнишь ту воду, профессор? — прорычал Ромео в полумраке паркинга.

Его пальцы на ее затылке сжались сильнее, заставляя Милли выгнуться на капоте навстречу его телу, вжимаясь пахом в его бедро.

— Ты тогда облила меня холодной водой, — его голос упал до низкого, вибрирующего хрипа, в котором клокотала чистая, животная похоть. — А я уже полтора года думаю только о том, как сорву с тебя этот чертов строгий костюм, разорву твои кружевные трусики в клочья и заставлю тебя течь на мои пальцы прямо на твоих гребаных рукописях. Ты стонешь так же заумно, как пишешь свои диссертации, Эмилия?

У Милли перехватило дыхание.

Жар между бедер стал невыносимым, пульсирующим, сносящим остатки рассудка. Ее ладони, вместо того чтобы оттолкнуть его, сами вцепились в широкие плечи наемника, сминая плотную ткань черной рубашки. Она чувствовала, как от его бедер исходит чистый огонь, как дрожат его пальцы от желания взять ее прямо здесь, на пыльном капоте под гудение вентиляции.

— Какой богатый… словарный запас для человека, который полтора года присылал мне рецензии с ошибками в пунктуации, — сдавленно, с обжигающей издевкой выдохнула Милли, глядя прямо в его потемневшие зрачки. Ее грудь тяжело вздымалась, прижимаясь к его грудине. — Ты полтора года читал мои работы по ночам, Беранже. Ты выучил наизусть каждую мою статью. Ты дрочил на мои монографии в своей казарме, признайся?

Ромео глухо, утробно зарычал.

Его свободная рука скользнула по ее бедру вверх, грубо сминая ткань брюк, пальцы с силой вжались в ее ребра, приподнимая ее над металлом:

— Мой словарный запас, доктор филологии, сейчас сведется к трем командам: заткнись, раздвинь ноги и держись за край капота. И поверь мне — ты забудешь все свои шесть языков, когда я войду в тебя до самого упора.

— Попробуй заставить, — прошептала Милли ему в самые губы, сгорая в том же безумии, провоцируя, требуя, теряя контроль.

Ромео оскалился — хищно, страшно. Он наклонился, его губы замерли в миллиметре от ее рта, готовые сорвать первый сокрушительный поцелуй. Он уже подался вперед, предвкушая ее полную капитуляцию…

В эту самую секунду правая рука Милли, свободно висевшая вдоль бедра, скользнула в открытое отделение ее кожаной сумки, лежавшей на краю капота.

Пальцы нащупали холодный пластик полулитровой бутылки минеральной воды.

Одним резким, заученным движением большого пальца Милли сорвала спортивную крышку-клапан. И прежде чем Беранже успел понять, что происходит, она с силой сжала податливый пластик, направляя тугую струю ледяной воды прямо в лицо наемника.

Водяной заряд хлестнул Ромео по глазам, носу, плотно сжатым губам и хлынул вниз, моментально пропитывая воротник и грудь его черной рубашки.

Ромео замер, отпрянув назад на полшага от неожиданности и моргая от заливавшей ресницы воды. Хватка на ее талии ослабла.

Милли не потеряла ни доли секунды.

Она грациозно соскользнула с капота на ноги, одним движением поправила полы пальто и, глядя на мокрого, остолбеневшего громилу снизу вверх, с безупречной профессорской дикцией отчеканила:

— Остудись, Беранже. Ты явно перевозбудился.

Она развернулась на каблуках, швырнула пустую бутылку в мусорный бак у колонны, села за руль «Пежо» и захлопнула дверь. Центральный замок щелкнул.

Мотор взревел. Милли выкрутила руль, сдала назад и по идеальной траектории обогнула «Гелендваген», с визгом резины устремляясь вверх по пандусу на мокрые улицы Парижа.

Ромео остался стоять посреди пустого паркинга.

Вода стекала по его небритому подбородку, тяжелыми каплями падая на мокрую, прилипшую к мощному торсу ткань рубашки. Он медленно провел ладонью по лицу, стирая капли, глядя вслед исчезающим в темноте красным габаритным огням ее машины.

Он был в абсолютном, немом шоке. Ни одна женщина в мире — ни один вооруженный наемник — не позволял себе провернуть такое дважды.

А затем… тишину подземного уровня разорвал его негромкий, хриплый, утробный смех.

На губах Ромео Беранже расплылась медленная, темная, по-настоящему опасная и восхищенная улыбка. Он втянул прохладный воздух сквозь зубы и тихо, в пустоту паркинга, произнес:

— Сумасшедшая сука… Ну держись, доктор филологии. Игра только начинается.

Глава 5. Тень на Гей-Люссак

Темнота в прихожей казалась осязаемой — густой, маслянистой, пахнущей пылью старого паркета и чужой, горькой тревогой.

Милли замерла, не опуская руку от выключателя. Ее сердце колотилось где-то у самого горла, отбивая бешеный ритм загнанного зверя. Пальцы инстинктивно сжались в кулак, нащупывая в кармане пальто связку тяжелых латунных ключей — единственное оружие, которое было в ее распоряжении.

«Запах табака. Мокрая ткань. Кто-то внутри».

Она не сделала шага назад. Медленно, бесшумно перенесла вес тела на правую ногу, прислушиваясь к пустоте квартиры. За окнами хлестал дождь, с глухим шелестом стекая по стеклам эркера. В глубине коридора мерно, с сухим щелканьем тикали старинные настенные часы.

Две секунды. Пять. Десять.

Ни шороха ткани. Ни чужого дыхания.

Милли с силой щелкнула клавишей выключателя еще раз. Медная люстра в прихожей с легким треском вспыхнула мягким желтым светом, выхватывая из темноты привычный, идеальный порядок: ровный ряд книг на консоли, зонт в подставке, чистое зеркало в позолоченной раме.

Никого.

Она осторожно прошла в гостиную, толкнула дверь в кухню, заглянула в спальню. Квартира была абсолютно пуста.

Только на кухне узкая створка старинной форточки оказалась приоткрыта на пару дюймов — сквозняк затянул с узкого колодца внутреннего двора запах сигаретного дыма соседа снизу, старого месье Лефевра, который курил крепкий «Житан» на балконе в любую погоду.

Ложная тревога.

Милли прислонилась спиной к кухонной столешнице и шумно, прерывисто выдохнула, прижав ледяные ладони к горящему лицу. Ее мелко трясло. Паранойя Беранже пустила ядовитые корни прямо в ее сознание. Всего за один вечер этот двухметровый солдафон умудрился превратить ее тихое, незыблемое убежище в полигон сомнительных угроз.

Она скинула пальто, стянула строгие брюки и встала под обжигающие струи душа, пытаясь смыть с кожи запах жженой резины, паркинга и… его.

Но горячая вода не смывала воспоминаний. Напротив — под упругими струями кожа на шее и ключицах горела там, где ее сжимали его грубые, мозолистые пальцы. Мышцы бедер ныли от фантомного давления его веса на капоте. Внизу живота разливалась тяжелая, тягучая, пульсирующая пустота, которую невозможно было заглушить ни мылом, ни холодной водой.

В полночь Милли сидела за массивным дубовым столом в гостиной.

На ней была лишь тонкая шелковая сорочка цвета лунного камня и мягкий шерстяной кардиган, сползавший с плеча. Волосы были влажными, на переносице снова сидели очки в золотой оправе. Перед ней лежали раскрытые рукописи двенадцатого века — провансальские поэмы трубадуров с сложнейшей системой аллитераций.

Она пыталась работать. Она заставляла свой блестящий, натренированный ум вгрызаться в латинские корни и грамматические структуры, но буквы на пергаменте расплывались.

Вместо средневековых строк перед ее глазами стояло его лицо.

Темные, не знающие пощады серые глаза в полумраке подземного паркинга. Желваки, ходящие на жестких скулах. Тяжелый, раскаленный стержень, вжатый в ее бедро через ткань одежды. И его низкий, сокрушительный шепот, от которого дрожали внутренности: «Я заставлю тебя течь на мои пальцы прямо на твоих гребаных рукописях…».

Милли с глухим стоном выронила перьевую ручку. Чернила капнули на черновик, расплываясь темным пятном.

— Прекрати, — прошептала она в тишину комнаты, впиваясь пальцами в виски. — Прекрати, Эмилия. Это просто адреналин. Физиологическая реакция на стресс.

Но тело отказывалось подчиняться логике.

Ее соски затвердели под тонким шелком, натягивая ткань до болезненной чувствительности. Между бедер стало невыносимо, обжигающе мокро. Воздух в комнате казался слишком плотным, душным, пропитанным чистым, нерастраченным желанием, которое копилось полтора года под маской сарказма и академической вражды.

Она поднялась из-за стола, на негнущихся ногах дошла до спальни и упала на широкую постель, не разбирая покрывала.

В комнате было темно, лишь свет уличного фонаря сквозь тюль чертил на потолке косые тени. Дождь методично барабанил по карнизу.

Милли зажмурилась. Дрожащая рука скользила по шелку сорочки вниз — мимо напряженного, тяжело вздымающегося живота, прямо к бедрам. Пальцы подцепили тонкую ткань трусиков, сдвигая ее в сторону, и коснулись раскаленной, влажной плоти.

Короткий, сдавленный стон сорвался с ее губ.

Это было безумием. Она никогда не позволяла себе терять контроль. Но сейчас, стоило ей сомкнуть пальцы на пульсирующем клиторе, перед внутренним взором мгновенно возник образ Ромео.

Она представляла не себя. Она представляла его тяжелые, грубые ладони, сдирающие с нее этот шелк. Представляла, как он нависает над ней на этой самой кровати — огромный, чужой, пахнущий можжевельником и опасностью, — как его сильные пальцы безжалостно раздвигают ее колени, а серые глаза следят за каждым вздохом.

«Заткнись, раздвинь ноги и держись…»— звенел в ее памяти его хриплый приказ.

Движения ее руки стали быстрее, отчаяннее, глубже. Милли закусила губу до крови, выгибаясь на простынях, сжимая другой рукой шелковую подушку. Жар внутри нарастал с чудовищной скоростью, закручиваясь в тугой, раскаленный узел. Ее бедра непроизвольно подавались навстречу собственным пальцам, воображая чужую, сокрушительную силу, берущую ее глубоко и без пощады.

В момент, когда волна оргазма накрыла ее, Милли задохнулась.

Это было не мягкое облегчение — это был взрыв, ослепительный спазм, разорвавший тело на части. Она всхлипнула, запрокидывая голову, сжимая бедра вокруг дрожащей руки, пока пульсирующие судороги выбивали из нее остатки воздуха и самообладания.