Пока ты не потеряешь контроль

Узкие, скрипучие проходы между рядами трехметровых стеллажей тонули в мягком полумраке. Пахло старой типографской краской, сушеными травами и переплетами шестнадцатого века. Милли искала редкий словарь латинских палимпсестов в самом дальнем, глухом тупике лавки.

Она потянулась рукой к верхней полке, вытягиваясь всем телом, когда за ее спиной скрипнула половица.

Она не успела обернуться.

Тяжелое, горячее тело прижалось к ее спине сзади, буквально впечатывая ее в деревянный стеллаж. Широкая ладонь Ромео легко, поверх ее пальцев, сняла с верхней полки нужный тяжелый фолиант в кожаном переплете.

Милли оказалась в ловушке.

Спереди — полки с книгами, сзади — монолитная каменная грудь Беранже, его бедра, жестко прижатые к ее ягодицам, и его руки, упершиеся в полки по обе стороны от ее головы, отрезая любые пути к бегству.

Воздух в узком проходе вспыхнул мгновенно.

— Ты… — задохнулась Милли, пытаясь развернуться, но это лишь усилило трение.

Она почувствовала, как сквозь слои одежды в крестец упирается его тяжелое, каменное, пульсирующее возбуждение. Ромео даже не пытался скрыть, насколько сильно он ее хочет. Он втянул носом воздух у ее виска, вдыхая аромат ее лавандовых духов, шампуня и раскаленной женской кожи.

— Второй раз за день выбираешь слепые тупики, доктор филологии, — прохрипел он ей прямо в шею, обжигая кожу губами. Его голос вибрировал от сдерживаемой, бешеной страсти. — Тебя так легко загнать в угол, что это почти неприлично.

Милли задрожала. Ее колени предательски ослабли. Ей безумно, до потемнения в глазах захотелось откинуться назад, вжаться в его плечи, запрокинуть голову и позволить его рукам сорвать эти проклятые пуговицы прямо среди пыльных книг. Воспоминания о прошлой ночи, о собственных пальцах на простынях с его именем на губах, ударили в голову пьянящим позором.

Она судорожно сжала пальцы на корешке книги, заставив себя заговорить, хотя голос дрожал от накатившей истомы:

— Убери… убери руки, Ромео. Здесь люди.

— Плевать на людей, — выдохнул он, и его ладонь медленно, властно скользнула с полки на ее талию, пальцы с силой вжались в ребра, притягивая ее бедра еще плотнее к своему паху. — Скажи мне прямо сейчас, глядя в глаза, что ты не чувствуешь, как течешь от каждого моего шага рядом. Скажи, что это тоже паранойя.

— Это отвращение! — выкрикнула Милли в полумрак полок, резко разворачиваясь в кольце его рук и упираясь ладонями в его твердую грудь. Ее очки съехали, глаза метали изумрудные молнии, щеки пылали пунцовым румянцем: — Ты больной маньяк! Хватит за мной ходить! Я не твоя собственность! Мне ничего не угрожает, слышишь ты?! Прекрати устраивать свои казарменные игры!

Ромео не разозлился.

На его губах появилась та самая темная, опасная, торжествующая усмешка, от которой у нее замирало сердце. Он медленно убрал руки, делая шаг назад и освобождая проход: — Книга хорошая. Бери. Пригодится для работы.

Она вылетела из лавки, едва не сбив витрину, задыхаясь от ярости и собственного предательского тела.

Финальный взрыв произошел в девять вечера у ворот ее дома на улице Гей-Люссак.

Париж заливало ледяным ливнем. Ветер выкручивал зонты, фонари отбрасывали длинные дрожащие тени на мокрый асфальт. Милли почти бежала от перекрестка, прижимая портфель к груди, когда из темноты сквера напротив ее подъезда снова выросла высокая фигура в темно-сером пальто.

Он просто стоял под дождем. Без зонта. Руки в карманах. Неподвижный, как памятник, наблюдающий за ее домом.

Это стало последней каплей.

Милли сорвалась окончательно. Она бросила зонт прямо в лужу, перебежала мокрую мостовую и подлетела к нему, вцепившись пальцами в мокрые лацканы его пальто.

— ДА ЧТО С ТОБОЙ НЕ ТАК?! — закричала она сквозь шум ливня, колотя кулаками по его груди. Слезы злости и бессилия смешивались с каплями дождя на ее щеках. — Чего ты от меня хочешь?! Я устала! Устала видеть тебя на каждом шагу! Ты выдумал этот бред про угрозы, про слежку, про врагов! Все в порядке! У меня обычная жизнь! Ты просто психопат, который не может пережить, что женщина не упала к твоим ногам! Оставь… меня… в покое!

Она задыхалась, ее каре промокло насквозь, очки залило водой, а грудь вздымалась рваными, сиплыми толчками.

Ромео не пошевелился под ее ударами. Он позволил ей выплеснуть всю ярость, всю эту слепую, отчаянную попытку защитить свой рушащийся мир.

А затем его руки поднялись.

Он не стал спорить. Он медленно, с пугающей, сокрушительной нежностью снял с ее лица залитые дождем очки, спрятал их в свой внутренний карман, обхватил ее мокрое, пылающее лицо широкими ладонями и заставил посмотреть себе в глаза.

Его взгляд в полумраке улицы был темным, тяжелым и абсолютно, смертельно серьезным.

— Кричи сколько влезет, Эмилия, — тихо, но так отчетливо произнес Ромео, что его голос перекрыл шум дождя. — Ненавидь меня. Считай меня психопатом. Обливай меня водой. Но я не отойду от тебя ни на шаг. Потому что когда эта тишина кончится — а она кончится со дня на день — единственное, что будет стоять между тобой и могилой, это я.

Он наклонился, его губы на долю секунды обожгли ее холодный, мокрый лоб тяжелым, собственническим поцелуем.

— Иди домой. Закрой двери на два оборота.

Ромео отпустил ее лицо, развернулся и растворился в темноте сквера, оставив Милли стоять под ледяным дождем посреди улицы — дрожащую, дезориентированную и впервые до смерти напуганную не его присутствием, а осознанием того, как отчаянно ее сердце требовало, чтобы он остался.

Глава