Мой личный «Красный флаг»

– Есть предложение, – сказал я. – У меня друг – Кирюха, давай познакомим его с Оксанкой?

– Давай.

– Узнай, сможет она сегодня в кино с нами пойти?

– Хорошо, – и тут в голосе Марины появились вкрадчивые нотки: – Ром, а у твоего друга кто родители?

– В каком смысле – кто?

– Ну, кем они работают?

– Отец вроде сварщик на заводе, мама – врач в поликлинике.

Послышался протяжный вздох.

– Ром, тогда Оксанка не согласится.

– Почему?

– Ты сам подумай: какие у него перспективы? Сын сварщика и врача – это даже не смешно. Что он Оксанке подарить сможет? Мороженое купит, в кафе раз в месяц пригласит?

– А при чём тут это, Марин?

– При том! Оксана летом с парнем встречалась, так он знаешь на неё сколько денег потратил? Они каждый день где-то тусили.

– И где этот парень сейчас?

– Расстались. Он уродом оказался.

– Или прозрел.

– Что?

– Ничего. Мысли вслух.

– Так мы идём в кино?

Вдвоём идти не хотелось, но Маринку я уже пригласил.

– Идём. Встречаемся в шесть возле кинотеатра.

Кирюхе я сказал следующее:

– Оксанка не может, но это даже к лучшему. Считай, я тебя спас.

– От чего спас?

– Не важно. Пойдём в кино втроём.

– Третий лишний, – заявил Кирюха. – Я дома останусь.

– Уверен?

– Да.

– Как хочешь.

– Ромыч, слово даю, если одолжишь денег, постараюсь меньше играть. Могу поклясться.

– Не клянись. – Я вышел из комнаты и начал обуваться. – Клятву не сдержишь.

– Ромыч…

– Всё, тему закрыли. – Я снял с вешалки куртку и открыл входную дверь. – Пока.

На улице, сунув руки в карманы, я побрёл домой. Над головой нависло хмурое небо, наверняка начнётся дождь. Под ногами шелестели опавшие листья, деревья стояли почти голые, уродливые, всё вокруг казалось мрачным и неприветливым.

В памяти всплыл образ незнакомки с бордовыми волосами и маской на лице. Сама девчонка облачена в костюм аниме-персонажа. Какого именно – не знаю, никогда в них не разбирался. К косплеерам[2]относился снисходительно-равнодушно. Не понимал и не понимаю их увлечения. Но это направление набирает обороты, значит, имеет право на существование.

Прогремел гром. Так и есть, сейчас ливанёт. Усилился ветер. Я поднял воротник куртки и ускорил шаг. Лицо незнакомки вновь возникло в моём воображении. Какие у неё глаза. Не глаза, а глазищи! Помню, как впился в них взглядом и смотрел до тех пор, пока девчонка не начала часто моргать. И тогда моя рука потянулась к её лицу, и я сорвал с него маску. По щекам незнакомки катились слёзы.

Почему я тогда молчал? Почему ничего не спросил? Или всё-таки спрашивал? Вроде что-то говорил, но, хоть убей, сейчас не вспомню что. Нужно было поинтересоваться её именем. Сглупил.

Чем ближе я подходил к дому, тем ярче становились воспоминания. Но стоило консьержке в подъезде заговорить со мной, они испарились. На консьержку я посмотрел как на врага, что-то пробурчал в ответ и поспешил к лифтам.

Время – начало третьего. Можно было чемнибудь заняться, но меня одолевала лень. Я лежал на кровати, закинув ногу на ногу. Мама, проходя мимо моей комнаты, чисто машинально поинтересовалась делами в школе. Я крикнул, что всё замечательно. Сомневаюсь, что мама вообще меня услышала. А, между прочим, завтра меня должны спрашивать на истории, об этом учительница предупредила ещё в четверг. Надо бы учебник открыть, прочитать хотя бы для вида. Но побороть свою лень у меня не получилось. Она одержала очередную победу и отправила меня на кухню – перекусить. Из холодильника я достал кусок мяса, положил его на хлеб и откусил большой кусок. Так, стоя у окна, я и проглотил за пару минут свой необычный бутерброд.

Позади послышались шаги. Мама.

– Ты чего здесь, Рома?

– Зашёл перекусить.

– Суп будешь?

– Не, я бутером уже перекусил.

Мама включила кофемашину и, не глядя на меня, сказала:

– Надо бы к Тамаре съездить. Когда ты был у неё последний раз?

– Вроде недавно.

– Недавно – это когда?

– Э-э… – я напряг память. – Вроде в августе.

– А сейчас конец октября.

– Хорошо, съезжу.

Тамара – моя бабушка, мать отца. У родителей с ней натянутые отношения. Это если говорить мягко, а если откровенно, то моя мама и бабушка на дух друг друга не переносят. Насколько мне известно, Тамара была против их брака, и в день свадьбы прямо при всех заявила, что искренне надеется на скоротечный союз. Первое время папа поддерживал с ней отношения, но со временем оказался между молотом и наковальней. Я ездил к Тамаре – ей не нравится, когда называю её бабушкой, – примерно раз в два месяца. Чисто для проформы, мол, помню, не забыл. С ней трудно общаться – характер ещё тот. Когда приезжаю, всегда передаю деньги от родителей. Тамара принимает их с отвращением на лице, словно делает одолжение. А потом я слушаю, какой неблагодарный у меня отец, какая хитрая и расчётливая у меня мать и какой избалованный и испорченный сытой жизнью я сам.

…После кино мы с Маринкой умудрились поссориться на ровном месте. Она заявила, что актриса на главную роль подобрана неудачно. Я возразил. Слово за слово – и привет. Маринка осталась верна себе, фыркнула – ну совсем как Ферзик, когда чем-то недоволен, – развернулась и пошла прочь. Я неспешно отправился следом. На улице увидел, что она стоит возле колонны, а рядом трутся два каких-то парня: высокий и коренастый. Тот, что был выше ростом, положил руку Марине на плечо. Маринка руку скинула и отступила на шаг назад. Парень сделал шаг вперёд.

– Какие проблемы, парни? – громко спросил я, подходя к колонне.

– У нас – никаких, – ответил коренастый. – Проходи мимо.

– Марин, пошли.

Марина метнулась в мою сторону, но высокий схватил её за руку и потянул на себя.

– Уже уходишь? А познакомиться?

Ненавижу предисловия. Никогда не понимал тех, кто, прежде чем приступить к выяснению отношений, обменивается вопросами типа: «Ты чё?», «А ты чё?», «Чё сказал?», «Чё слышал!». Пустая трата времени. Я толкнул парня в плечо и, пока он разворачивался, нанёс удар по скуле. Коренастый сориентировался мгновенно: принял стойку и попробовал нанести хук. Зафиксировав это боковым зрением, я резко отклонил корпус. Коренастый промахнулся. Тем временем высокий саданул меня в челюсть. Я подался назад, в два счёта сорвал с себя куртку, швырнул её на пол и отвёл руку для очередного удара.

Маринка кричала, чтобы мы прекратили. К ней присоединились другие женские голоса. Разнял нас тучный мужик, который буквально вклинился между мной и высоким парнем.

– Я тебя запомнил, – процедил высокий, сплюнув на асфальт.

– Рад за тебя.

– Пошли, Толян, – коренастый подал приятелю его слетевшую во время драки шапку и зло посмотрел на меня.

– Что, тоже пытаешься запомнить? – съязвил я.

– Ром, не надо, – взмолилась Марина. Она подняла мою куртку и прошептала: – Оденься, простудишься.

– Всё нормально, – ответил я.

– Не надо было ввязываться, Ром. У тебя кровь идёт из губы и кожа вокруг глаза красная. Синяк будет.

– Не смертельно.

Когда мы подошли к Марининому подъезду, она вдруг засмеялась и, глядя мне в глаза, призналась:

– А знаешь, Ром, мне было приятно, что ты дрался из-за меня.

– Я дрался не из-за тебя.

– А из-за кого? – удивилась Марина.

– Из-за чего, – буркнул я. – Ладно, Марин, я пойду.

Уже отойдя на значительное расстояние от её дома, я дотронулся сначала до губы, потом до скулы. И там и там кожа отозвалась болью. Ну бывает. Заживёт.

Глава 4. Брат и сестра

Люба

Уже в подъезде я вспомнила, что на мне шарфик Мухи. Сорвав его с шеи, я сунула шарф в боковой карман рюкзака и юркнула в кабинку лифта. Вот ведь дура! Зачем мне сдался этот шарфик? Он и понравился-то мне лишь на первый взгляд, а приглядевшись, сразу поняла: ничего особенного. Тряпка. Но Муха истолковала моё ликование по-своему. И вот, пожалуйста, сегодня вручила подарок – шарфик. Носи, мол, на здоровье. И ведь не откажешься.

Надо знать Муху. Спорить с ней – себе дороже. Как зыркнет своими острыми, почти чёрными, глазами – мороз по коже. До знакомства с Мухой я и не подозревала, что бывают люди с чёрными глазами. Потом вычитала, что это очень редкий цвет, из-за высокого содержания меланина[3]в радужке. С одной стороны – прикольно выделяться цветом глаз, с другой – жутковато. Иногда, когда я смотрю на Муху, мне кажется, что передо мной не живой человек, а ожившая кукла. Взгляд пустой, будто стеклянный, и прожигает тебя насквозь.

Едва створки лифта распахнулись на этаже, я выскочила на площадку и подбежала к квартире. Прежде чем воткнуть ключ в замочную скважину, прислушалась. Вроде тихо. Интересно, папа уже дома или ещё нет? Если дома, возможно, грозы удастся миновать, а если задерживается на работе… Не сносить мне головы.

Я открыла дверь и просунула голову в тёмную прихожую. В коридоре тоже было темно. Из комнаты Большого брата доносился звук телевизора, из-под двери родительской спальни пробивался слабый свет. Разувшись и повесив куртку в шкаф, я метнулась в свою комнату.

Уф, пронесло! Свет я решила пока не включать, а, едва успела переложить из рюкзака в верхний ящик стола две небольшие тубы и одну коробочку, услышала шаги в коридоре. Не прошло и полминуты, как дверь в мою комнату распахнулась. Мама нажала на выключатель и начала разговор сразу на повышенных тонах:

– Только пришла?

– Да, – призналась я, виновато опустив глаза в пол.

– Люба, сколько сейчас времени?

– Около девяти.

– Половина десятого! Ты должна была быть дома в восемь! Где ты была?

– Мам, мы с девочками заболтались. Так получилось, прости.

Позади мамы появился Большой брат.

– Что за крик, а драки нет? – спросил он.

– Папа дома? – вопросом на вопрос ответила я и сразу же пожалела о содеянном.

Лицо мамы побелело. Она прошла в комнату, взяла со стула скомканную футболку и перешла на крик:

– Неужели нельзя навести в комнате порядок?! Почему здесь всё вверх дном?

Это было неправдой. Порядок в моей комнате соблюдается всегда. Да, есть мелкие косяки, но в общем и целом всё выглядит вполне пристойно. Говорить об этом маме я, конечно же, не стала. Бесполезно. Она на взводе. Закипает и вот-вот взорвётся. В такие моменты лучше молчать и слушать. Что я и делала. С каждой секундой мама всё больше распалялась.

– Девятый класс, Люба, впереди ОГЭ, ты об этом помнишь?

– Помню.

– Что-то незаметно. В шестом классе одни пятёрки в четверти, в седьмом – четвёрки. Перешла в восьмой и за полтора месяца умудрилась нахватать троек. Что с тобой? Кто на тебя так влияет? Это всё твои гуляния неизвестно где и неизвестно с кем.

– Я гуляю с подругами, – ответила я.

– Я тебе уже говорила, мне не нравится твоя Галя. Просила ограничить с ней общение! Ты меня послушала? Нет! Почувствовала себя взрослой, самостоятельной? Думаешь, раз исполнилось четырнадцать и ты получила паспорт, значит, можно отбиться от рук и жить по своим правилам?

Мама достигла точки кипения. Сейчас будет взрыв. Большой брат поспешил вернуться в свою комнату.

– Запомни: пока ты живёшь с нами, пока мы с отцом полностью тебя обеспечиваем, ты будешь соблюдать наши правила! Нравится тебе это или нет. Не забывай, что, помимо собственных прав, у тебя есть обязанности. Ты слышишь меня?!

– Слышу, мам.

Наступила пауза. Похоже, сегодня большого взрыва не будет. Повезло. Когда мама ушла, я села на кровать, осознав, что до сих пор держу в руках рюкзак. Из бокового кармана предательски торчал край шарфика Мухи.

Внезапно мне сделалось настолько противно, что рюкзак полетел в стену. Какое-то время я сидела оцепенев, но вдруг вскочила, достала из кармана шарфик и начала с силой тянуть его в разные стороны. Надеялась, что он порвётся. Но шарфик не поддавался. Тогда я решила искромсать его ножницами. В ящике стола ножниц не оказалось. А когда я наконец наткнулась на них, мой гневный порыв сошёл на нет. Как и мама, я выпустила пар и успокоилась.

Мама. Мамочка… Я безумно люблю своих родителей. И брата тоже. Он старший, поэтому я в шутку называю его Большим братом. Ему нравится.

Родители вместе уже двадцать лет, они поженились через год после окончания института. Мама в молодости была очень красивой. А какая у неё была талия – осиная! Раньше папа любил вспоминать, что мог обхватить мамину талию двумя ладонями. Потом маму эти воспоминания начали раздражать, и папа перестал ими делиться. Маму, конечно, понять можно. И мы с Большим братом понимаем. Да и папа тоже понимает, только самой маме от этого ничуть не легче.

Когда родились мы с Большим братом, мама начала набирать вес. За несколько лет она превратилась из худышки в пышечку, и эта здоровая полнота невероятно ей шла. Мама стала ещё красивее, женственнее. Но после сорока произошли какие-то гормональные нарушения, и из пышки мама превратилась сначала в полную женщину, потом в очень полную и, наконец, стала толстой. Папа же оставался таким же стройным и подтянутым, как в молодости. Парадокс, но если двадцать лет назад его лицо было непримечательным, то с возрастом он сделался, как говорят многие, «весьма интересным мужчиной». И это злит маму больше всего.

Она ревнует его к каждой женщине. А учитывая, что папа работает в женском коллективе, можно себе представить, в каком состоянии она пребывает. Если он задерживается на работе, с мамой случается едва ли не истерика. И чем больше она набирает вес, тем сильнее ревнует папу.

Однажды я поинтересовалась у Большого брата, как он считает, есть ли у мамы основания для ревности. Последовала долгая пауза, Большой брат пожал плечами и сменил тему разговора. А пару месяцев спустя, летом, мама на несколько дней уехала к бабушке. Большой брат отдыхал в лагере. Мы с папой остались одни. И в первый же вечер он вернулся с работы намного позже обычного. И от него пахло женскими духами.

Ни маме, ни Большому брату я об этом не рассказала. Но с того дня моё отношение к отцу изменилось. Я по-прежнему его люблю, но… Но уже не так осуждаю маму за её ревность. Раз ревнует, значит, на то у неё есть причины, и не нам с Большим братом её упрекать.

Спрятав шарфик обратно в рюкзак, я прошла в комнату Большого брата. Он сидел за столом и что-то писал в тетради. Телевизор работал для фона.

– Чем занимаешься? – спросила я.

– Английский делаю.

Я прошлась по комнате, остановилась у окна и принялась барабанить пальцами по подоконнику. Шёл дождь, тяжёлые капли монотонно стучали по карнизу, стекло изрезали извилистые дорожки. Лужи во дворе отражали оранжевые круги фонарей. Настроение было скверным, и отчаянно хотелось плакать.

– Люб, можно не стучать? – попросил Большой брат.

– Это не я, а дождь, – пошутила я.

– Дождь мне не мешает, – не оборачиваясь, сказал Большой Брат. – А твои постукивания отвлекают.

– А работающий телевизор не отвлекает?

– Нет.

– Ну-ну. Можешь ненадолго оторваться от домашки?

– Мне пару минут осталось. Подожди.

– Хорошо, – я отошла от окна и прилипла к овальному зеркалу.

Вглядываясь в своё отражение, я поняла, что похудела: щёки впали и скулы стали более выразительными. Я себе нравилась. И даже слегка вьющиеся русые волосы, которые ещё полгода назад я отчаянно выпрямляла утюжком и масками, теперь казались мне идеальными. Наверное, я красивая. И брат Мухи в последнее время смотрит на меня как-то иначе. Оценивающе, что ли. Сегодня тоже смотрел, а когда я поймала его взгляд, улыбнулся. Неужели я ему нравлюсь? А почему нет? Ему шестнадцать, и он… По словам Мухи – идиот. У них с сестрой вообще странные отношения. Они могут оскорблять друг друга и не обижаться. У нас с Большим братом всё по-другому, по-настоящему, а у них как-то наигранно, неестественно. Как будто они заранее выбирают себе роли, долго репетируют, а потом, на людях, устраивают спектакль.

– Что у тебя? – голос Большого брата вырвал меня из состояния задумчивости.

– Поговорить хотела.

– Садись.

– Я была у Мухи, – начала я, продолжая смотреть в зеркало.

Только теперь смотрела не на себя, а на Большого брата. Он повернулся ко мне лицом, и наши взгляды встретились в зазеркалье.

– Муха подарила мне шарфик.

По лицу Большого брата скользнула тень. Некоторое время он молчал, а потом нерешительно спросил:

– Просто шарфик или… – он специально не договорил фразу.

– Или, – ответила я, повернувшись к брату лицом.

– Зачем взяла, Люб?

– Муха настояла.

– Ты могла бы отказаться.

– Не могла, – я снова вернулась к окну и упрямо повторила: – Не могла я отказаться! Она накинула его мне на шею, сама завязала и сказала носить на здоровье.

Большой брат подошёл ко мне сзади, положил руки на плечи и, глядя в окно, прошептал:

– Люб, ты же понимаешь… – и он снова запнулся на полуслове.

– Я понимаю.

Больше мы ничего друг другу не сказали. Стояли у окна, смотрели в темноту улицы и прислушивались к унылым звукам осеннего дождя.

Глава 5. Достойный отпор

Рома

Физичка вызвала меня к доске, пытаясь выяснить, что такое закон Гука. Нашла кого спросить. В физике ничего не соображаю. С первым законом Ньютона я ещё кое-как разобрался, о втором слышал краем уха, о третьем даже думать боюсь. А про Гука вообще ни сном ни духом.

– Роман, ты тянешь время, – поторопила меня физичка.

– Пусть тянет, – выкрикнул Витька. – Нам это только на руку.

– Вот и договорились, – усмехнулась физичка. – Значит, после Берёзина к доске пойдёт Сторожилов.

– А вдруг повезёт, и Берёзин простоит там до перемены.

Я посмотрел на Маринку. По её лицу понял, что ни с самим Гуком, ни с его законом она тоже не знакома. Взгляд скользил по одноклассникам. Наташка что-то шептала с третьей парты, но разобрать её слова мог бы разве что дух умершего Гука. Он ведь уже умер? Или нет? А чёрт, надо будет потом проверить.

Когда я взглянул на Валерку – он сидел за первой партой и точно знал всё про этот закон, – физичка в очередной раз обречённо вздохнула. На её лице читалось неприкрытое разочарование. Учительский стол стоял вплотную к первой парте, у Валерки не было возможности подсказать мне, существовала большая вероятность, что услышит физичка. И тогда он начал шептать одними губами. Но и это не помогло.

Вскоре терпение учительницы иссякло, она отправила меня за парту и вызвала Витьку. Сторожилов, успевший вызубрить закон Гука, отчеканил его за две секунды, но физичку уже интересовал не этот закон, а другой. Поэтому Витька, как и я минуту назад, начал рыскать взглядом по лицам ребят.

На перемене мы перешли в класс русского и литературы. Маринка спросила, какие у нас на сегодня планы, и в этот момент я услышал крик Лёхи:

– Опа! Это что-то новенькое!

Витька, проходя мимо парты Валерки, по обыкновению отвесил ему щелбан. И тут Валерка, который всегда молча и безропотно мирился с неуважением к себе, вскочил со стула и толкнул Витьку в плечо. Витька оторопел. А Лёха, округлив глаза, выкрикнул своё коронное: «Опа!»

В классе произошло оживление. Тот, над кем обычно посмеивались, вдруг взбунтовался. Решил проявить характер. И толкнул-то не кого-нибудь, а самого Витьку Сторожилова. Ребята, предвкушая продолжение, подошли ближе, из-за их спин выглядывали удивлённые и любопытные лица девчонок. Даже Маринка, которая так и не услышала от меня ответ о планах на вечер, сорвалась с места.

Витька хмыкнул и насмешливо посмотрел на Валерку. Так обычно смотрят на таракана, которого собираются прихлопнуть тапкой. Мол, беги-беги, всё равно далеко не убежишь – твоя песенка спета.

Я сразу догадался, что Витька медлит из-за кратковременной растерянности. Ну не привык он, чтобы его толкали. И кто?! Валерка! Этот щуплый, тихий дохляк, с которым даже драться неинтересно. Витьке казалось, если он ударит Валерку, то сломает ему сразу несколько костей. Вот Витька и колебался. Как поступить? Поставить на место? Так ведь Валерка потом в больнице окажется. Проигнорировать? Перед классом неудобно: авторитет всё-таки.

Время поджимало. Витька понимал, что на них с Валеркой устремлены все взгляды и ребята ждут продолжения. И не просто ждут, а жаждут.

Продолжая ухмыляться, Витька протянул Валерке руку.

– Здорово, Валер! – звучно произнёс он.

Валерка ответил на рукопожатие. А едва его ладонь оказалась в ладони Сторожилова, как тот с силой её сжал. Валерка дёрнулся и, оседая от резкой боли, скривился. Послышались смешки. Витька продолжал сжимать ладонь. И, наверное, всё могло закончиться, так и не начавшись. Но, вопреки здравому смыслу и ожиданиям одноклассников, тихоня Валерка резко саданул Витьку по подбородку. А когда тот от неожиданности разжал ладонь и округлил глаза, Валерка нанёс ему удар левой под дых. Витька согнулся пополам. Теперь по классу прокатился возглас изумления.

– Опа! – только и смог выдавить Лёха.

– Не слабо, – крикнула Маринка.

Витька не собирался проигрывать. Он набросился на Валерку и повалил его на пол. Завязалась потасовка. В классе стоял гул голосов. Лёха хотел вмешаться, явно для того, чтобы помочь Витьке, но я его остановил.

– Не лезь! Пусть разбираются один на один.

– Ты видел, что сделал этот придурок? – горячился Лёха.

– Да, – усмехнулся я, сделав вид, что неправильно истолковал его слова. – Зачётный был удар.

Драка закончилась, когда в классе появилась русичка. Увидев катающихся по полу ребят, она потребовала немедленно встать и объяснить, что происходит. Витька с Валеркой поднялись с пола, но молчали. Русичка продолжала настаивать, а потом отправила обоих к директору.

На перемене все говорили о драке. Делились новостью с ребятами из параллельных классов, с друзьями, знакомыми, и к концу седьмого урока вся школа знала, что Валерка побил Витьку Сторожилова. Конечно, это было не совсем правдой. В результате драки больше пострадал сам Валерка, а победителем его сделали лишь для того, чтобы придать новости большего веса.

* * *

В новую школу я перешёл в январе. С первых дней заметил, что Валерка в классе вроде козла отпущения. Не скажу, что его гнобили в открытую, но издёвки, шутки и щелбаны от Витьки, когда тот проходил мимо его парты, случались регулярно. Валерка относился к категории людей-терпил. Ему щелбан – он молчит. Его на смех поднимают – молчит. Не ввязываться, не отвечать, научиться не замечать и не слышать – таков был его девиз.

Говоря образно, класс – это стая, где каждый человек – член стаи. То есть все свои, и у каждого своё место. Соблюдается строгое подчинение. Валерка тоже был своим, но находился на самой нижней ступени иерархии. Не думаю, что его это устраивало, но восстать против стаи он не смел. Гораздо легче было перетерпеть и забыть. Чем Валерка и занимался.

В августе Витька со своими друзьями окружили Валерку у подъезда и, не спрашивая разрешения, вытащили торчащий из его пакета багет. Витька отломил большой кусок и передал багет Лёхе. Тот тоже «отщипнул» – себя не обидел. В итоге от багета ничего не осталось. Валерка, как обычно, ничего не сказал. Стоял, молча наблюдая, как голодные одноклассники поедают его багет. Потом развернулся и под дружный смех парней потопал по тротуару за новым багетом.

Я всё это видел, сидя на скамейке у соседнего подъезда. Ферзик опять забуксовал и решил передохнуть. Когда Валерка поравнялся с нами, я не выдержал:

– Тебе нравится, когда тебя унижают?

Он не сразу догадался, что я обращаюсь к нему. А когда поднял голову, удивлённо вскинул брови.

– Послушай, – с наигранной весёлостью продолжил я, – а если они и второй багет сожрут, снова побежишь в магазин?

– Они уже ушли, – ответил Валерка, кивнув на удаляющихся в сторону последнего подъезда ребят.

– У тебя никогда не возникало желание дать кому-нибудь в морду?

Валерка молчал. Это покорное молчание меня взбесило.

– Язык проглотил?

– Нет.

– Что нет: не проглотил или желания дать в морду не возникало?

– Ни то ни другое.

– А ты реально неадекватный.

Молчание.

– Ладно, – разозлился я. – Вали в магазин.

Валерка сделал несколько шагов, Ферзик издал грозное рычание, а я снова крикнул:

– Стой!

Валерка замер. Я натянул поводок, а Ферзик заупрямился.

– Давай, старикан, не упрямься.

– Норвич-терьер? – спросил Валерка.

– Он самый. Разбираешься в породах собак?

– Типа того.

Мы не спеша шли по тротуару, когда я вдруг с ходу заявил:

– Пойми, пока ты не дашь им отпор, они будут продолжать вытирать об тебя ноги.

– Я не смогу дать отпор. Во-первых, их много, во-вторых…

– Заткнись, а, – беззлобно попросил я. – Врежешь раз Витьке, остальные рта больше не откроют.

– У меня не получится.

– Хочешь, научу, как правильно бить? – неожиданно для самого себя предложил я.