Седьмое небо

— Дышишь?

Она кивнула.

— Тогда ешь.

Он протянул хлеб. Она не взяла.

— Позже, — сказал Буль.

Чико положил хлеб ей на колени и поднялся. Ужин ждал в машине, вино было открыто, день работы закончился. Надо было вернуться к своему вечеру.

Но, усаживаясь рядом с Булем, он ещё раз посмотрел на скамью.

Даяна сидела совершенно прямо. Хлеб лежал там, куда он его положил.

Глава 4. У воды

Чико появился на свет без имени, пригодного для чиновников. Имя, которое он носил теперь, когда-то кто-то выкрикнул ему вслед, и оно прижилось. Фамилии у него не было. Это не мешало ему считать себя человеком исключительным.

Внизу он работал по колено в воде. Знал, как звучит коллектор перед сильным дождём, какие лестницы держатся на двух болтах и где лучше не ставить ногу. Сырость проникала в сапоги, одежда на плечах становилась тяжёлой ещё до полудня. Он мечтал о поливочном шланге: та же вода, тот же труд, но над головой солнце.

Гобен отказался ужинать с ним.

— С вами? Нет.

Чико смотрел ему вслед, держа кусок колбасы.

— Вот тебе и братство.

Буль объяснил, что шланг означает положение. Чико спросил, что же тогда означает человек. Буль налил ему вина: на такие вопросы лучше отвечать после первого стакана.

Разговор свернул к Богу. Чико сообщил, что Бог задолжал ему пятнадцать франков. Трижды он покупал большую свечу. Просил работу наверху; потом жену; потом хотя бы однажды прокатиться в такси, как настоящий господин. Ничего не получил.

— Это честная проверка, — сказал он.

Отец Шевийон, подошедший во время его речи, выслушал до конца.

— А я могу помочь тебе с первым.

Чико оглянулся.

Священник написал несколько слов на карточке. Бриссак обещал содействие; нужно было прийти к начальнику службы с этой рекомендацией.

Чико прочёл карточку дважды.

— Шланг?

— Да, сын мой.

— Не называйте меня сыном. Я гражданин.

— Прекрасно. Гражданин мой, возьми ещё это.

В коробочке лежали два серебряных медальона. Чико хотел отказаться, но священник сказал, что это подарок человека, которому он спас жизнь. Такого объяснения оказалось достаточно.

На коробке сохранилась цена: пятнадцать франков.

Буль посмотрел на неё, потом на Чико.

— Долг вернул.

— Совпадение.

И всё же Чико сунул коробочку во внутренний карман осторожнее, чем собирался.

Пока они спорили, Даяна встала и ушла. Буль заметил это первым.

— Эй, маленькая, куда?

Она не обернулась.

Чико несколько мгновений смотрел на пустую скамью. Хлеб остался на ней. Он выругался, забрал свой пиджак и двинулся следом.

За церковью улица расширялась. Над булочной открывали окно: кто-то вытряхивал белую тряпку, и в тёплом воздухе запахло мучной пылью. На углу мальчишка продавал газеты. Мужчины останавливались, читали заголовки и говорили громче, чем требовалось. Чико прошёл мимо. Его занимала девушка в сером платке, которую он на каждом перекрёстке успевал разглядеть лишь на мгновение.

Даяна шла быстро. Она не знала, что сделает, когда придёт к реке. Знала только, что домой возвращаться нельзя.

У набережной потянуло водой и мокрым деревом. Внизу у причала скрипнула цепь. Баржа лежала в темноте, над её носом горел маленький огонь. Река несла запахи, отличные от тупика: ил, водоросли, угольный дым с судна. Здесь можно было сделать полный вдох, и именно это вдруг показалось Даяне невыносимым.

Она остановилась на мосту, положила ладони на парапет. Камень ещё хранил дневное тепло.

Чико увидел, как она наклонилась, и ускорил шаг.

— Отойди.

Она вздрогнула.

— Оставьте меня.

Он встал рядом, между ней и водой. Несколько секунд они слышали только плеск у опоры.

— Ты действительно хотела?

Она молчала.

Чико вытер ладони о брюки. С его прихода сюда прошла едва минута, а руки уже дрожали. Он рассердился на эту дрожь и на неё.

— Весь город большой, а тебе понадобилось именно сюда.

Даяна отступила от парапета.

— Не надо говорить со мной.

— Я и сам предпочёл бы ужинать.

Она посмотрела на него. Он отвёл глаза к воде и вдруг заговорил тише:

— Почему?

Даяна долго подбирала слова. Ей не хотелось объяснять незнакомому человеку ни Нану, ни дядю, ни своё унижение у церковной стены.

— Я больше не могу.

— Из-за сестры?

Она покачала головой, потом кивнула.

— И из-за неё тоже.

Он дождался.

— Когда единственный человек, который тебя любил, смотрит на тебя и перестаёт любить… Вы не знаете, как это.

Чико подумал о мужчине, о ссоре, об обычной истории, которых Буль рассказывал десятки.

— Твой любовник?

— Дядя.

Она сказала это почти сердито. Чико принял поправку без улыбки.

— Узнал, как вы жили?

— Я сама сказала. Он прав.

— Кто знает.

Даяна подняла лицо.

Такого ответа она не ожидала. Всё происшедшее давно выстроилось у неё в один ряд: она призналась, дядя осудил, Нана наказала. Незнакомец вклинил между этими событиями два коротких слова.

— Ты не хочешь такой жизни? — спросил он.

— Нет.

— Значит, в тебе есть ещё что-то другое.

— Что?

Чико задумался. На этот вопрос готового ответа у него не было.

— Не знаю. Но есть.

Мимо прошла женщина с корзиной. От корзины пахло капустой. На середине моста она остановилась поправить груз, потом пошла дальше. Даяна следила за ней, удивляясь, что можно просто нести покупки и знать, куда придёшь.

Чико прислонился плечом к парапету.

— Я работаю в канализации. Ниже меня, пожалуй, некуда. Но я не считаю себя ничтожеством. Иногда чувствую себя королём. Безо всякой причины.

— Вы никого не боитесь?

Он хотел немедленно сказать «никого». Однако вспомнил, как бежал последние несколько шагов по мосту.

— Обычно — никого.

Она заметила эту заминку.

— Как вас зовут?

— Чико. Больше похоже на звук, чем на имя. А тебя?

— Даяна.

— Хорошее имя.

Её знобило. Чико снял пиджак и протянул ей. Она не брала.

— Это не навсегда. Мне он тоже нужен.

Тогда она надела его. Пиджак пах мокрой тканью, табаком и подземной водой. Рукава закрыли пальцы.

С набережной поднялся сержант с двумя женщинами. Даяна узнала его и попятилась. Он остановился, назвал её по имени.

— Пойдёшь с нами. Твоя сестра уже там.

Чико выпрямился.

— Зачем?

— Ей объяснят в участке. Не мешай.

Сержант спросил, где она работает. Даяна ответила, что швея, но места сейчас нет. Он взял её за локоть.

Чико показал карточку священника. Полицейский прочёл и вернул.

— Поздравляю. А девушка всё равно идёт со мной.

— Она порядочная женщина.

— Докажет, когда спросят.

Чико увидел, как Даяна сжалась под полицейской рукой, и заговорил прежде, чем успел подумать:

— Она моя жена.

Сержант отпустил её.

— Почему сразу не сказал?

Адрес Чико назвал уверенно: сорок восемь, улица Нотр-Дам-де-Лоретт. Про всё остальное он ещё ничего не знал.

Сержант обещал прийти утром и проверить. Женщины двинулись за ним. Шаги удалились, и Чико повернулся к Даяне.

— Вот теперь я погиб.

Она начала снимать пиджак.

— Я уйду. Вам больше не придётся…

— Не можешь ты уйти. Они придут, а жены нет. Прощай, шланг.

Он произнёс последнее с таким горем, что Даяна впервые за весь вечер подумала не о себе.

— Я останусь до проверки. Потом уйду. А про свадьбу можно сказать, что мы поженились в другой стране.

Чико посмотрел на неё заново.

— У тебя голова работает.

— А у вас сердце.

Она взяла его руку и хотела поцеловать. Он быстро отнял её.

— Этого не надо.

На обратном пути они шли рядом. У булочной Даяна остановилась: хозяин опускал ставни, и из последней открытой щели шёл запах остывающего хлеба. Чико купил два маленьких хлебца. Один положил ей в руку.

— Теперь ешь.

Она отломила кусок.

Он не торопил её. Дождался, пока она проглотит, и только потом пошёл дальше.

Глава 5. Седьмой этаж

Буль не задавал вопросов. Он поглядел на Даяну в пиджаке Чико, на самого Чико и решил, что пока вопросов лучше не задавать.

— Заводи свою швейную машину, — сказал Чико.

— Она не машина, она больная.

— Значит, вылечи. Повезёшь меня домой. С женой.

Буль выронил заводную ручку.

Даяна испугалась, что сейчас всё обнаружится. Чико, однако, сам открыл ей дверцу и поддержал под локоть с такой важностью, что даже Буль отступил.

— Не принимай всерьёз, — шепнул Чико. — У нас договор.

Она кивнула. Ей очень хотелось, чтобы он больше этого не повторял.

Мотор запустился сразу. Буль оглянулся на церковь.

— Всё-таки действует.

— Едем! — приказал Чико.

Даяна сидела на краю продавленного сиденья. Под ногами лежал кусок старого коврика, кожа пахла пылью и бензином. С каждой неровностью кузов скрипел. Она придерживала пиджак на груди и старалась не касаться Чико, хотя места было достаточно лишь для того, чтобы касаться.

Он велел Булю сделать круг по городу.

— Сегодня я Банк Франции.

Извозчик хотел напомнить ему о плате, но взглянул на девушку и промолчал.

На больших улицах фонари горели чаще. Под тентами кафе сидели люди, перед которыми белели маленькие блюдца. Официант пробежал между столиками, держа над головой поднос. В открытом окне кто-то играл на рояле; несколько тактов сопровождали такси, потом исчезли за поворотом.

Даяна смотрела на всё так, словно только сегодня приехала в Париж.

Она жила здесь много лет, но обычно видела город с тротуара, торопясь по чужому поручению. Теперь ей не нужно было продавать вещь, искать заработок, угадывать, сколько можно задержаться до возвращения. Можно было смотреть.

На площади пахнуло водой из фонтана. Возле пекарни — ванилью. У остановки омнибуса потянуло разогретой лошадиной шерстью, и Буль вдруг заговорил со своей машиной почти ласково.

— Вот, Элоиза. Твои родственники.

Чико засмеялся. Даяна посмотрела на него и тоже улыбнулась.

Такси продержалось дольше, чем ожидал хозяин. У площади Клиши оно наконец остановилось. Буль объявил, что это вполне естественный конец рабочего дня и всякое живое существо вправе отдохнуть.

Чико заплатил. Монеты он отсчитывал, отвернувшись от Даяны. Она поняла, что поездка стоила ему дорого.

До дома шли пешком. Уличная торговка поливала ступени из ведра, смывая в лоток рыбью чешую. Даяна подобрала длинные рукава. Чико показал на дом впереди.

— Сорок восемь.

В подъезде пахло капустой, свечным салом и влажной штукатуркой. Лестница была узкой. На площадке первого этажа кто-то оставил детскую коляску, над ней сушились пелёнки. Выше дверь приоткрылась, и женщина спросила Чико, не видел ли он её кота.

— Если увижу, пришлю к вам с визитной карточкой.

Женщина посмотрела на Даяну. Та опустила глаза.

Чико шёл впереди и замедлял шаг незаметно для себя. На третьей площадке Даяна остановилась. Всё тело болело; воздух проходил через ушибленное горло с трудом.

— Уже устала?

— Нет.

Он не стал спорить. Прислонился к перилам, словно сам хотел передохнуть.

— Тут все сначала думают, что я их обманул. Комната наверху, а наверха всё нет.

На пятой площадке они миновали сапожную мастерскую. Даже сквозь закрытую дверь чувствовались клей и кожа. На шестой запахи дома начали ослабевать. Откуда-то тянуло прохладой.

Последний пролёт был круче остальных. Даяна придерживалась за стену. Чико нашёл ключ, отпер дверь и отошёл.

Она вошла.

Сначала увидела печку, стол и единственный стул. Потом кровать под скатом крыши, таз на табурете, сковороду на гвозде. Над комодом висела цветная картинка с генералом. Пустая проволочная клетка стояла у окна.

Чико быстро оглядел комнату вслед за ней. То, что ещё утром казалось ему вполне достаточным, вдруг потребовало объяснения.

— Стул крепкий. Только на задние ножки не откидывайся.

Даяна подняла голову.

Над ними было окно в крыше. В нём виднелось тёмно-синее небо и часть соседней трубы. Ни решётки, ни чужой стены перед стеклом. Только воздух.

Она подошла к другому окну. Чико открыл его. Подоконник был высок; он показал ей ступеньку.

Внизу лежали крыши. Листы металла ещё отдавали дневное тепло, но ветер уже пах остывающим городом. Дым из трубы шёл в сторону, растягиваясь над слуховыми окнами. Дальше, над Монмартром, белели купола.

— Отсюда можно дойти до Гобена, — сказал Чико. — Только сама ночью не вздумай. Там водосточный желоб плохо держится.

Даяна не ответила. Она впервые стояла выше окон, в которых жили другие люди.

— Семь этажей, — сказал он. — Вот моё седьмое небо.

Она осторожно положила пальцы на подоконник.

— Да.

Он принёс воду. Показал, где мыло, достал чистую тряпку. Она посмотрела на его руки: возле ногтей темнела въевшаяся грязь, на запястье белела старая отметина. Эти руки сегодня сняли Нану с её горла, удержали возле воды, положили хлеб ей в ладонь.

— Вы можете отвернуться?

— Я выйду.

Он вышел на крышу. Даяна слышала, как он переговаривается с кем-то за стеной. Потом всё стихло.

Вода в тазу быстро потемнела. Даяна умылась, осторожно промыла царапину у виска. Сняла платок, расправила его на коленях и увидела, как сильно запачкан край. Ей стало стыдно перед чистой, хотя и старой наволочкой.

Когда Чико вернулся, она сидела возле стола.

— Я могу спать здесь, — сказала она, указывая на пол.

Он посмотрел вниз, словно впервые заметил пол.

— Кровать для этого удобнее.

— А вы?

— У Шарло есть место. Он будет рад, если я составлю ему компанию. Он разговаривает даже во сне.

Чико положил на стол оставшийся хлеб, придвинул кружку.

— Завтра полиция. Расскажем одно и то же. Бельгия, решила ты?

— Можно Бельгию.

— Хорошо. Только не называй город, если не знаешь. Я тоже не знаю.

Она впервые тихо засмеялась. Он посмотрел на неё с удивлением, но не стал ничего говорить.

У двери ему пришлось поискать слова.

— Ключ вот. Повернёшь изнутри. Утром постучу.

Даяна сжала ключ в ладони.

— Вы вернётесь?

— Здесь мои вещи.

Она кивнула. Ему стало неловко.

— И завтрак, надеюсь, тоже будет здесь.

— Будет.

Он ушёл.

Даяна заперла дверь, прислонилась к ней и некоторое время слушала. На лестнице удалялись его шаги. Внизу плакал ребёнок. Кто-то передвигал мебель, потом захлопнулось окно.

Она осторожно разделась и легла. Подушка пахла мылом и табаком. Сквозь окно над головой виднелась звезда.

Сон долго не приходил. Даяна всякий раз просыпалась от собственного движения, ожидая окрика. На третьем или четвёртом пробуждении она вспомнила про ключ.

Протянула руку к стулу, где он лежал.

И снова уснула.

Глава 6. Луковый суп

Первое утро началось с голубя. Он прошёл по металлическому подоконнику, постучал когтями и заглянул в комнату.

Даяна открыла глаза. Несколько мгновений потолок над ней казался чужим, затем она увидела клетку и вспомнила всё. Встала тихо, хотя больше некого было будить.

Чико постучал, как обещал. Принёс хлеб и молоко. Волосы его ещё стояли после сна.

— Шарло храпит, — сообщил он. — Я передумал считать его другом.

Даяна поставила воду на печку. Ей хотелось сделать что-нибудь полезное до его прихода, но она не знала, где лежат спички. Теперь Чико показал ей каждый ящик и гвоздь. Он делал это обстоятельно, с серьёзностью хозяина большого дома.

Полиция не пришла.

К полудню Даяна вымыла посуду, вытерла стол, расправила одеяло. Под скатом крыши обнаружилась коробка со старой одеждой. Она спросила, можно ли подшить разошедшийся шов на пиджаке. Чико пожал плечами.

— Если он тебя беспокоит.

На следующий день он впервые вышел на работу со шлангом. Даяна видела его из окна: маленькую сверху фигуру, неподвижно стоявшую посреди улицы, пока вода размывала грязь вокруг сапог. Он поднял голову, но её не заметил. Она отступила от стекла, почему-то смущённая своей радостью.

Арлетт пришла ближе к вечеру. Принесла иголки, моток ниток и столько вопросов, что Даяна успевала отвечать лишь на каждый третий.

— И он сам уходит на ночь?

— Да.

— Вот дурак.

— Не говори так.

Арлетт посмотрела на неё, потом на застеленную кровать. Привычная насмешка исчезла с её лица.

— Хорошо, не буду.

По крышам явился Гобен. В дверях он стоял неловко, придерживая шляпу. Жена его была близка к родам, и ему хотелось спросить, не найдётся ли здесь какой-нибудь еды, которую она согласится съесть.

Даяна сварила немного супа. Лук сначала казался слишком резким, но на медленном огне смягчился; на дне кастрюли появилась сладковатая коричневая корочка. Она соскребла её ложкой, добавила воды и хлеба.

Гобен понёс миску через крышу обеими руками. Вечером пришёл поблагодарить.

— Ей понравилось.

Сказал он это таким голосом, что Даяна сразу пообещала сварить ещё.

К третьему утру комната приобрела новые запахи. Мокрая одежда по-прежнему висела у печки; табак никуда не исчез. Но теперь от стола пахло вымытым деревом, на подоконнике сохла тряпка, а под крышкой кастрюли медленно варился суп.

Чико задержался. Арлетт сидела на столе и болтала ногами. Они говорили о вчерашней прогулке: Чико после работы повёл Даяну смотреть ярмарку на Монмартре. Там он выиграл маленькую бумажную розу и настоял, чтобы их снял фотограф.

На жестяном снимке оба сидели очень прямо. Чико выглядел сердитым, потому что старался не моргать. Даяна спрятала снимок под платье.

— Снова о войне говорят, — заметила Арлетт.

Даяна перестала помешивать суп.

— Они всегда говорят.

— Вот и я думаю.

Гобен, пришедший за миской, уверил их, что цивилизованные страны уже давно должны были научиться обходиться без войны. Потом попросил при жене этой темы не касаться.

Когда девушки остались одни, Арлетт спросила:

— А если полиция не придёт вообще?

Даяна посмотрела на дверь.

— Тогда я уйду сама.

— Куда?

Гобен говорил о фабрике в Лионе, где когда-то работала его жена. Там, возможно, нашлось бы место. Даяна повторила эти слова как готовый ответ, но ни вокзала, ни дороги, ни города Лиона представить не смогла.

После ухода Арлетт она взяла пиджак. Шов был почти готов. Подкладка кое-где истёрлась; нитку приходилось протягивать осторожно, чтобы не порвать ткань. Она прижала пиджак к щеке и сразу отняла: дверь могли открыть.

Вместо Чико пришёл Буль.

Он принёс с собой запах улицы, нагретого мотора и вина. Поглядел в окно на крыше, похвалил небеса, сел.

— Нана вышла, — сказал он после первого глотка.

Игла осталась в ткани.

Бриссак помог освободить её. Теперь Нана требовала, чтобы сестра вернулась. Булю пришлось обещать передать.

Даяна встала и проверила, закрыта ли дверь.

— Скажи мужу, — посоветовал он.

— У меня нет мужа.

Буль поставил стакан.

Она объяснила всё. Три дня ожидания, чужую комнату, ночи у Шарло. Извозчик слушал, медленно растирая большим пальцем край стола.

— Любишь его?

Она кивнула.

— Тогда я поговорю.

— Не надо. Пожалуйста. Он и так дал мне всё, что мог.

Буль хотел возразить, но услышал свист на лестнице. Даяна быстро поправила волосы, спрятала пиджак за спину, потом снова положила на стул: незачем было прятать шитьё.

Чико вошёл с большой коробкой. На нём была чистая рубашка, за ухом торчала белая роза.

— Почему тебя так долго не было? — спросил Буль.

— Доказывал, что родился.

Он положил коробку на стол. Чиновники, оказывается, не находили его в книгах. Чико предъявлял им себя, но этого было недостаточно. Пришлось несколько раз объяснить, что человек такого размера не мог возникнуть прямо у них в канцелярии.

Буль начал смеяться раньше конца рассказа.

— И доказал?

— Вот бумага. Теперь они уверены.

Чико достал сложенный лист.

— В одиннадцать нас поженят. Ты отвезёшь.

Даяна отпустила край пиджака. Он упал на пол.

Никто некоторое время не заметил.

Глава 7. Один и один

Буль отдал Чико часы с цепочкой. Чико попробовал отказаться.

— Они золотые.

— Тем лучше.

— Дорогой подарок.

— Мне даром достались.

Извозчик ушёл бриться, менять рубашку и приводить Элоизу в чувство. Обещал вернуться вовремя. В дверях он так широко улыбнулся Даяне, что она не смогла ответить: губы дрожали.

Чико развязал коробку. Внутри лежали светлое платье и несколько вещей, которые он выбирал, по-видимому, в состоянии большой нерешительности. Платье оказалось сложено неровно; сбоку торчал продавщицын ярлык.

Даяна провела пальцем по ткани.

— Вы правда хотите?

Чико зажёг трубку. Спичка потухла, он взял другую.

— Конечно.

— Почему?

— Мы уже договорились.

— Это был другой договор.

Он сел. Даяна стояла перед ним, не глядя на коробку. Он думал, что покупка всё объяснит, а оказалось, что объяснять только предстоит.

— Я не хочу, чтобы ты уезжала в Лион.

Она присела напротив.

— Вам меня жалко?

— Да нет же.

Чико произнёс это слишком громко. Во дворе кто-то позвал ребёнка, затем слышно стало, как шипит суп у края кастрюли.

— Хоть одно слово, — попросила Даяна. — Чтобы я знала, что вы женитесь не из жалости.

Он снял трубку с губ.

— Мне трудно говорить такие вещи.

— Попробуйте.

Чико посмотрел в окно, на стол, на сковороду. Всё это годами стояло на своих местах и никогда не требовало признаний.

— До нашей встречи… — начал он и замолчал.

Даяна ждала.

— До нашей встречи я был один. Ты тоже. Теперь у нас одна судьба.

Она сжала пальцы под столом.

— Правда?

Он обрадовался, что наконец нашёл объяснение.

— Простая арифметика. Один и один — один.

Даяна засмеялась сквозь слёзы. Чико в ужасе подался вперёд.

— Ты сама попросила, а теперь плачешь.

Она покачала головой.

Он коснулся своей груди, потом протянул руку к ней, затем обвёл комнату.

— Чико. Даяна. Небо.

— Скажи ещё раз.

Он повторил, уже тише.

Даяна подвинулась ближе. Теперь он мог не искать продолжения: она положила руку на его колено, и это избавило его от необходимости объяснять остальное.

Через минуту Чико поднял голову.

— Что так пахнет?

Она засмеялась по-настоящему.

— Луковый суп.

Он подошёл к печке, взял ложку.

— Значит, решила околдовать меня едой.

— Это мадам Гобен.

Чико замер с ложкой. Суп пришлось вернуть в кастрюлю.

Она подала ему зашитый пиджак. Он долго рассматривал шов. Никто прежде не чинил его вещи с таким терпением, хотя он и не собирался в этом сознаваться.