Седьмое небо

Владимир Давыдов

Седьмое небо

Предисловие переводчика

Есть особая, почти щемящая меланхолия в том, чтобы открывать заново тексты, десятилетиями занесенные пылью в забытых архивах и библиотечных подвалах. Когда впервые сталкиваешься с пьесой Остина Стронга, неизбежно возникает ощущение, будто сквозь плотную завесу осеннего парижского тумана до тебя доносится обрывок чужого, но удивительно живого разговора, услышанного из приоткрытого окна старого кабачка. Это литература особого толка — литература изнанки, где за фасадами респектабельных бульваров и сияющими витринами скрывается совсем другая, изломанная, суровая и вместе с тем пронзительно поэтичная жизнь.

Перевод подобных произведений на русский язык — задача не столько филологическая, сколько археологическая. Здесь мало просто перенести слова из одного лексического ряда в другой; необходимо бережно, строка за строкой, воссоздать саму фактуру воздуха, которым дышали герои. Этот воздух густ, он насквозь пропитан запахом дешевого табака, сыростью парижских сточных канав, гарью угольных печей и тем специфическим отчаянием, с которым люди пытаются ухватиться за призрачную надежду на дне огромного, равнодушного к чужим бедам мегаполиса.

Остин Стронг обладал удивительным даром театрального видения: его ремарки читаются как готовые полотна импрессионистов, где каждый мазок кисти — будь то блеклый свет керосинового фонаря, засаленный алый жилет старого извозчика или мрачные тени готических контрфорсов — работает на создание единой, непрерывной атмосферы. Переводчику оставалось лишь одно: не испортить этот хрупкий внутренний ритм, сохранив шероховатость разговорной речи парижского дна и в то же время не растеряв ту подлинную литературную глубину, которая превращает камерную зарисовку в настоящий срез эпохи.

Пусть же эта книга станет для читателя тем самым черным экипажем с зашторенными окнами, который увозит нас из безопасного настоящего в зловещие, но притягательные лабиринты старого Парижа. Добро пожаловать на дно.

Владимир Давыдов

Главные герои

Литературные портреты героев романа «Седьмое небо».

1. Чико — «Невероятный малый»

Возраст и внешность: Около 25–28 лет. Крепкое, жилистое телосложение человека физического труда — сказывается работа в парижской канализации. Обветренное лицо, цепкий и насмешливый взгляд из-под кепки, легкая небрежность в одежде, но при этом безусловная гордость в осанке. Он не красавец из салонов, но от него исходит мощная энергетика жителя парижского дна.

Социальное положение и профессия: Работник парижской канализации. Живёт в крошечной мансарде на седьмом этаже и мечтает получить работу наверху — стать уличным поливальщиком.

Характер и психологический портрет:

Бравада и гордость: Чико страшно одинок, но прикрывает это иронией и бравадой. Он обожает повторять, что он «невероятный малый», подчеркивая свою исключительность даже посреди парижской грязи.

Отношение к вере: В начале истории Чико называет себя атеистом и спорит со священником. За его бравадой стоит вера в собственное достоинство. Любовь к Даяне постепенно меняет его отношение к людям и к Богу.

Цинизм с золотым сердцем: На людях он дерзок, грубоват и может отчитать кого угодно, но за этой защитной оболочкой скрывается ранимая душа и способность к самопожертвованию.

Арка персонажа: От одинокого циника и бахвала, живущего одним днем, через заботу о Даяне он превращается в преданного мужа, мужчину, способного на глубокую любовь и подлинный героизм на фронте.

2. Даяна — «Девочка из преисподней»

Возраст и внешность: Около 19–22 лет. Хрупкая, худая, с огромными испуганными глазами, в которых застыла хроническая тревога. Одета в дешевое, заношенное платье, волосы спутаны от постоянных слез и дождя. Её красота скрыта под слоем страха и истощения, но по мере того, как она попадает в атмосферу безопасности, её внешность преображается.

Социальное положение и профессия: Швея, оставшаяся без постоянной работы и находящаяся под властью старшей сестры. Позднее зарабатывает шитьём, а во время войны поступает на завод.

Характер и психологический портрет:

Запуганность и покорность: Годами живя под гнетом жестокой сестры Наны, Даяна привыкла к ударам, унижениям и беспрекословному подчинению. Она разучилась верить в добро и ждет подвоха от каждого слова.

Внутренняя чистота: Несмотря на грязь улицы и ад дома, она сохранила чистую душу, не озлобилась на мир, а лишь замкнулась в себе.

Жажда спасения: В глубине души она отчаянно хочет тепла, защиты и простого человеческого уважения. Когда Чико спасает её, она цепляется за него не просто как за спасителя, а как за проводника в другой, светлый мир.

Арка персонажа: От забитого, дрожащего от каждого шороха существа через испытания в мансарде и разлуку на войне она вырастает в сильную, гордую женщину, готовую ждать мужа и работать на износ ради их общего будущего.

3. Второстепенные персонажи (для фона и объема)

Нана — сестра Даяны: Воплощение уличной жестокости и домашней тирании. Грубая, прагматичная, озлобленная нищетой женщина, для которой Даяна — лишь обуза и объект для вымещения злости.

Отец Шевийон — священник парижского квартала: Помогает людям найти работу и поддерживает Чико и Даяну. Его доброта проявляется прежде всего в поступках.

Максимилиан Гобен — сосед и уличный поливальщик: Поначалу свысока смотрит на Чико, но постепенно становится его товарищем. Уходит на войну, возвращается без правой руки и учится заново жить с женой и сыном.

География парижского дна и света: Основные места обитания героев

Каждый персонаж этой истории неразрывно связан со своим пространством — будь то удушливый мрак подземных коллекторов или холодный блеск мраморных лестниц. Пространство здесь выступает не просто фоном, а полноправным участником действия, формирующим характеры, привычки и судьбы героев.

1. Тупик «Дыра в чулке» и кабачок «Пасть»

Обитатели: Буль, Арлетт, Канализационная Крыса, а также временами Нана и Даяна до своего бегства.

Атмосфера и детали: Сердце трущоб, тупик на самом дне Парижа, где облупленные стены руин соседствуют с вечной сыростью и запахом тления. Центр притяжения здесь — кабачок «Пасть», пьяно кренящийся набок и пропахший кислым вином, дешевым табаком и гарью. У его крыльца вечно возится со своей капризной «Элоизой» старый извозчик Буль. Мостовая здесь разбита, усеяна угольной пылью из бочки у серого дома, а в сточных канавах угадывается дыхание подземных труб. Это пространство грубой, хмельной и опасной уличной жизни, где выживают по законам волчьей стаи.

2. Подземные лабиринты и коллекторы Парижа

Обитатели: Чико, Канализационная Крыса.

Атмосфера и детали: Изнанка столицы — влажные кирпичные своды, тёмные стоки, запах ила и сырости. Здесь слышны капель, шум воды и крысиная возня. Для Чико канализация — место тяжёлой работы, а его дом находится высоко над улицами, в мансарде на седьмом этаже.

3. Церковь Небесных Ангелов

Обитатели: Отец Шевийон, случайные заблудшие души.

Атмосфера и детали: Одинокий остров света и запыленной святости, зажатый между мрачными трущобами и подземными провалами. Ее циклопические стены и массивные контрфорсы опутаны тяжелыми железными решетками, защищающими храм от внешнего распада. Внутри пахнет ладаном, воском и старыми церковными фолиантами. Под ее сводами время словно замедляет свой ход, а тусклый свет неугасимых лампад и витражей создает резкий контраст с уличным мраком, предлагая единственное в этом тупике убежище для совести и надежды.

4. Серый дом с заколоченными окнами

Обитатели: Нана и Даяна Вульмир до ухода Даяны к Чико.

Атмосфера и детали: Серый дом с закрытыми окнами, обветшалыми ступенями и железными перилами. С этим местом связаны бедность сестёр и страх Даяны перед Наной. Уход из этого дома становится для Даяны началом другой жизни.

5. Отель «Сент-Рок» (улица Комартен)

Связанные с этим местом герои: Жорж и Валентина Вульмир, адвокат Блонд. Здесь предполагалось устроить встречу родственников с Наной и Даяной, однако они встретились раньше — в тупике.

Атмосфера и детали: Отель представляет обеспеченный Париж, который так мало знаком обитателям тупика. Бриссак предлагает встретиться здесь, чтобы девушки могли подготовиться к приезду родственников. Для Даяны возможность такого перехода связана с надеждой на другую жизнь.

Глава 1. Дыра в чулке

Буль повернул заводную ручку ещё раз. Мотор кашлянул и умолк.

Он остался стоять согнувшись, прислушиваясь. Иногда машине требовалось время, чтобы решить, станет ли она сегодня работать. Буль позволял ей эту маленькую слабость, хотя себе давно уже ничего подобного позволить не мог.

За спиной скрипнули подошвы.

— Не заводится? — спросил сержант.

Буль медленно выпрямился. Полицейский смотрел на него с участием человека, которому не предстояло ни крутить ручку, ни платить за починку.

— Заводится. Я просто упражняюсь.

Сержант смерил его взглядом и пошёл дальше.

Дождавшись, пока шаги стихнут, Буль снова взялся за ручку. На этот раз двигатель затарахтел. Извозчик поспешил к сиденью, но едва успел ухватиться за руль, как под капотом что-то хлопнуло.

В тупике стало тихо.

Буль поднял капот. Искра обожгла ему щёку.

— Благодарю, — сказал он.

Из кабачка выскользнул человек по прозвищу Канализационная Крыса. Холщовый узелок он держал бережно, обеими руками, а к люку направился с той поспешностью, которая всегда выдавала его раньше любого свидетеля.

Крышку он уже приподнял, когда дверь кабачка распахнулась снова.

— Стой!

Арлетт настигла его у самого отверстия. Ухватила за ворот и потянула назад. Крыса запрокинул голову; ноги его продолжали искать ступеньку под землёй.

— Я заплатил за выпивку!

— А бутылка?

— Какая бутылка?

Арлетт дала ему пощёчину.

Буль опустил капот. Починка могла подождать.

— Я видела тебя в зеркало, — сказала девушка. — Отдавай.

Крыса попытался освободить ворот. Арлетт держала крепко.

— Зови полицию, если хочешь!

— Полиция!

— Тише! — Он сразу перестал вырываться. — Зачем же так кричать?

Буль подошёл и вмешался прежде, чем она успела позвать снова.

— Отдай даме бутылку.

Крыса поглядел на него с обидой, потом полез под одежду. Арлетт выхватила добычу.

— А ты старый вор ему под стать, — сказала она Булю.

Тот не возразил. Спорить с девушкой, у которой в руках бутылка, было неразумно.

Когда дверь за ней закрылась, Крыса осторожно поправил ворот. Оба некоторое время смотрели на кабачок.

— Что в узелке? — спросил Буль.

— Ужин Чико. Можно мне поесть с вами?

— Тебя не приглашали.

Крыса оглянулся. Затем, заслонившись спиной от двери, достал вторую бутылку.

Буль быстро прикрыл её полой пальто.

— Осторожнее, дурень.

Он посмотрел на вино, потом на Крысу. Лицо его смягчилось.

— Приходи.

Крыса исчез под землёй. Крышка люка легла на место, вытолкнув последний вздох тёплой сырости. Буль сунул бутылку в машину и вытер руки о красный жилет.

Вечерний свет ещё держался на верхних этажах, но сюда уже не доходил. Тупик называли «Дырой в чулке». Кто первым дал ему это имя, никто не помнил; зато каждый, кто здесь жил, мог показать, где именно чулок прохудился. Из водосточной трубы над серым домом сочилось даже в сухую погоду. Под церковной стеной не высыхала полоска зелёной слизи. У кабачка «Пасть» лежал камень, который качался под ногой и выбрасывал из щели грязную воду.

Арлетт знала этот камень и переступала через него, не глядя. Приезжие непременно наступали.

Из двери «Пасти» пахло вином, мокрой тряпкой и жареным луком. Над всем этим висел дым дешёвого табака; он входил в одежду и оставался с человеком после ухода. Буль иной раз узнавал пассажира по запаху, прежде чем тот называл адрес.

К площади вела узкая улица. Оттуда доносились колокольчик трамвая и стук копыт. Там можно было купить тёплый хлеб, увидеть освещённую витрину, столкнуться с женщиной, от которой пахло фиалками. Здесь хлеб заворачивали во вчерашнюю газету и берегли до вечера.

По тупику прошёл Гобен, волоча поливочный шланг на маленьких колёсах. Медные соединения звякали о мостовую. Из «Пасти» вышла Нана и задела его плечом.

— Смотри, куда идёшь.

Гобен отряхнул блузу. Усы его оставались безупречными при любой погоде.

Буль окликнул Нану и показал ей брошь, которую Крыса успел передать вместе с ужином.

— Сколько дадут?

Она поднесла стеклянный камень к последнему свету.

— Половина моя.

— Только сама отнеси. Младшую не посылай.

Нана посмотрела на него так, что он занялся капотом.

Через минуту из серого дома донёсся удар. Затем второй. Буль поднял голову.

Даяна появилась в дверях спиной вперёд и налетела на перила. Нана держала её за плечо.

— Возьмёшь и отнесёшь. Слышишь?

— Нана, пожалуйста. Не пей больше.

Извозчик замер с ведром в руке. Он отлично знал, что сейчас последует, и всё же надеялся, что на этот раз обойдётся.

Нана наклонилась к сестре и сказала что-то тихо. Даяна сразу перестала сопротивляться. Она спустилась по ступеням, прижимая к груди брошь.

Арлетт вышла ей навстречу.

— Дай сдачи хоть однажды.

— Я не могу.

— Почему?

Даяна сглотнула. Горло болело.

— Боюсь.

Арлетт поправила на ней платок. На другой стороне улицы Буль доливал воду в радиатор. Он хотел сказать девушке что-нибудь доброе, но Нана стояла в дверях и ждала.

Даяна ушла мимо церкви. Брошь она держала так крепко, что оправа оставила на ладони четыре маленькие вмятины.

Глава 2. Чужие перчатки

Чистые ботинки появились в тупике незадолго до колокола.

Сначала пришёл молодой человек с узким лицом. Он остановился перед такси, обвёл взглядом улицу и спросил Буля, давно ли тот здесь стоит.

— С утра.

— Здесь нельзя оставлять машину.

— Скажите ей. Она меня не слушает.

Молодой человек заглянул в кабачок. Арлетт перестала протирать стол.

— Полковник уже был?

— Сегодня нет.

— Будет. И ещё один господин. Поменьше разговоров, Арлетт.

— У нас за разговоры денег не берут, месье Рекан.

Он не улыбнулся. Арлетт дождалась, пока он отвернётся, и высунула язык ему вслед.

Полковник Бриссак явился с пожилым человеком в неудобном сюртуке. Тот держал портфель обеими руками, словно боялся, что у него отнимут не бумаги, а саму причину приезда. У качающегося камня он споткнулся. Бриссак успел поддержать его под локоть.

— Осторожнее, Блонд. Здесь даже мостовая испытывает людей.

Адвокат оглядел заколоченные окна.

— Вы уверены, что это они?

— Рекан проверил.

Молодой секретарь подал полковнику бумаги. Блонд потянулся к ним, но Бриссак задержал его руку.

— Сначала найдём девушек.

Блонд рассказывал, что Жорж Вульмир вернулся с женой после долгого отсутствия. Теперь у них были средства; детей не было. Он приехал искать племянниц и забрать их из Парижа. В этом рассказе всё располагалось удобно: богатый дядя, бедные сироты, встреча после разлуки. Только улица, на которой стояли собеседники, никак в него не помещалась.

Бриссак выслушал адвоката и позвал Нану.

Она спустилась не сразу. Под чёрной шалью была спрятана рука, другая держалась за перила. Полковник не сделал вида, что не заметил её состояния. Говорил он, однако, так, будто встретил вполне достойную женщину.

— Ваш дядя в Париже. Он хочет помочь вам и вашей сестре.

Нана сначала посмотрела на Блонда, потом на полковника.

— Нам?

— Вам обеим.

Она села. Буль, наблюдавший от машины, впервые увидел, как она не знает, куда деть руки.

Бриссак подал ей карточку отеля. Он хотел устроить встречу там: дать девушкам умыться, сменить одежду, позволить пожилым родственникам увидеть их вне этого тупика. Блонд отправился перехватить Вульмиров, а Рекан — разыскать Даяну.

Когда Нана ушла собираться, полковник остался у церковной стены. Буль видел, как он смотрит на серый дом. Во взгляде было любопытство, но не одно любопытство. Этот человек привык распоряжаться чужими затруднениями и, по-видимому, находил в этом удовольствие.

Вскоре из-за угла выскочил Крыса с часами в руке. Буль втолкнул его в такси. Следом прибежали сержант и маленький священник, у которого очки висели на одном ухе.

— Я поймаю вора! — уверял сержант.

— Да оставьте вы его, — говорил священник, держась за полицейский рукав. — Часы жестяные.

Буль почувствовал в кармане неприятную лёгкость.

Отец Шевийон покупал эти часы дюжинами. Воришка, решившийся украсть у священника, представлял для него особенный интерес: такого человека следовало накормить, найти ему работу и только после этого поговорить о душе. Он объяснял свою систему с удовольствием, показывая запасные цепочки.

Бриссак открыл дверцу и извлёк Крысу за ухо.

— Вот ваш прихожанин.

— Как тебя зовут, сын мой?

— Пьер.

Буль удивился. Он столько лет знал Крысу и никогда не спрашивал.

— Где работаешь, Пьер?

— Внизу. С Чико.

Священник оживился. Этот Чико недавно вытащил его из-под колёс омнибуса. Отец Шевийон переходил улицу с носом в книге и заметил опасность лишь тогда, когда чужая рука подняла его за ворот.

— Передай, чтобы зашёл ко мне. Мне есть чем его отблагодарить.

Крыса покосился на сутану.

— Он не любит священников.

— Тем интереснее будет наша беседа.

Даяна вернулась, когда фонарщик зажигал лампу. Она принесла Нане абсент; от бутылки в узелке исходил знакомый анисовый запах, от которого у неё начинало ныть под ложечкой.

Бриссак остановил девушку, назвал дядю. Она не сразу поняла.

— Дядя Жорж?

— Да. И тётя Валентина.

Даяна улыбнулась. Полковник видел, как лицо её меняется прежде, чем она успевает произнести ещё слово. Он взял её руку, заметил вмятины на ладони и осторожно отпустил.

— Они ждут вас.

Она побежала к дому. У ступеней пришлось остановиться: ноги вдруг ослабели от счастья.

В комнате Нана уже вытряхивала вещи из ящика. Бутылку она отставила, не откупорив.

— Слушай меня, — сказала она. — Ты ничего не говоришь. Всё расскажу я.

Даяна кивнула. В детстве тётя Валентина пахла сухой лавандой. Теперь она снова увидит тётю, и можно будет уткнуться лицом в её плечо.

За окном ударил колокол. Нана нашла расчёску и впервые за долгое время протянула её сестре без угрозы.

Глава 3. Суд у церковной стены

Блонд не успел остановить Вульмиров.

Они вошли в тупик со стороны церкви, споря о дороге. Спорил, впрочем, один Жорж. Валентина соглашалась с ним на каждом повороте.

— Я говорил, что нужно обойти храм.

— Да, дорогой.

— А этот старый болван велел ждать неизвестно где.

— Он хотел как лучше.

Даяна увидела их из дверей. Дядя был выше, чем сохранился в памяти, и гораздо старше. На руке у него осталось кольцо из черепахового панциря. Оно позволило ей узнать его окончательно.

— Тётя Валентина!

Тётя обернулась и раскрыла руки.

Когда Даяна прижалась к ней, пахнуло дорожной пылью, шерстяным платьем и лавандой. Она стояла неподвижно, боясь, что любое движение прервёт это возвращение. Валентина гладила её затылок и говорила: «Маленькая моя», хотя маленькой Даяна уже давно не была.

Жорж взял её за пальцы.

— Помнишь молитвы, которым я тебя учил?

— Помню.

— Хорошо. Значит, не всё забыто.

Нана появилась на ступенях. Волосы её были уложены; шаль скрывала порванный рукав. Она поклонилась дяде и заговорила раньше, чем он успел спросить.

Рассказывала она о работе, о трудностях, о младшей сестре, за которую приходилось отвечать. Почти каждое слово имело под собой что-нибудь настоящее. Работу они искали. Голодали. Нана действительно когда-то защищала Даяну. Дело было в том, что между этими правдивыми кусками зияли промежутки, куда теперь следовало никому не смотреть.

Даяна опустила голову. На тётином рукаве осталась пыль от её щеки.

— Мы верили в вас, — сказала Валентина. — Знали, что вы сохраните себя.

Нана сжала сестре руку.

Даяна хотела промолчать. Нужно было только промолчать, и они уедут. За углом ждали другие улицы, чистая постель, дверь, которую можно закрыть. Она ощутила эту возможность почти телом.

— Но мы не сохранили, — сказала она.

Нана впилась ногтями ей в запястье.

— Она всегда думает, что виновата. Вы не слушайте.

Жорж отпустил пальцы Даяны.

— Что ты сказала?

— Мы жили плохо, дядя.

Слова дались ей с трудом. Ей казалось, что признание нужно для того, чтобы потом можно было обнять друг друга по-настоящему.

Но лицо Жоржа уже изменилось.

Он не спросил, что с ними случилось. Не спросил, сколько раз они оставались без еды и почему никто не отвечал за двух девушек в этом доме. Он отступил на шаг. Даяна видела, как дядя смотрит на то место тётиного рукава, где осталась грязь.

— Я боялся этого, — сказал он.

Нана заговорила быстро. Валентина пыталась вставить слово. Даяна не слышала их: она следила за глазами дяди, ожидая, когда в них снова появится узнавание.

Жорж велел жене идти.

— Но это дети Эрнестины, — сказала Валентина.

Имя матери повисло между ними. На мгновение Даяне показалось, что оно всё остановит.

Дядя достал несколько банкнот и положил на бочку с золой.

— Пусть возьмут.

Валентина ещё раз коснулась лица племянницы. Жорж уже шёл к выходу. Она задержалась, но муж обернулся, и тётя последовала за ним.

Даяна села на скамью. В глубине церкви пробовали орган; низкая нота дрожала в стене у неё за спиной. Несколько минут назад ей казалось, что она вернулась в детство. Теперь она не могла понять, куда девалось то детство и было ли оно вообще.

Нана пересчитала деньги. Сложила их аккуратно, краями к краям, убрала за корсаж.

Только после этого повернулась.

— Встань.

Даяна подняла глаза.

— Нана…

— Встань, я сказала.

Она могла бы вскочить и побежать. До улицы было не больше тридцати шагов. Однако тело её помнило, что бегство кончается ударом, и заранее отказалось ей служить.

Нана подошла. Запах абсента теперь чувствовался отчётливо.

— Всё отняла, — сказала она.

Первый толчок сбросил Даяну со скамьи. Она ударилась затылком о камень. Нана опустилась следом и стиснула ей горло.

Буль выбежал из «Пасти». Он тянул Нану за плечи, ругался, звал на помощь. Даяна слышала его как сквозь закрытую дверь. На лице её лежал край сестриной шали, пахнувший табаком. Она пыталась отодвинуть его, чтобы хотя бы увидеть небо.

Рядом заскрежетало железо.

Крышка люка поднялась изнутри. Чико выбрался на мостовую, ещё улыбаясь какой-то мысли, принесённой из подземелья. Потом увидел девушек.

Он снял Нану с сестры одним движением. Она ударила его по лицу, оставив царапину. Чико перехватил её запястья.

— Хватит.

Нана вырывалась. Буль поднял Даяну, но ноги её подогнулись, и он снова усадил её у стены.

Чико удерживал Нану, пока она не перестала бросаться вперёд. Отпустил и загородил собой скамью.

— Ещё раз тронешь — будешь иметь дело со мной.

Нана поправила волосы. На него она посмотрела с ненавистью, на сестру — гораздо спокойнее. Даяна знала этот спокойный взгляд.

В доме хлопнула дверь.

Чико присел перед девушкой.