Иероглифы смерти

Шэнь Тао

Иероглифы смерти

Shen Tao

The Poet Empress

Copyright © 2025 by Storygoose, LLC

All rights reserved

© Гавронская А., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Моим родным, далёким и близким

Предупреждение

Благодарю вас за выбор книги «Иероглифы смерти» – для меня эта история очень важна и ценна. Пожалуйста, примите во внимание, что в романе описаны физическое и сексуализованное насилие, а также жестокое обращение с несовершеннолетними и пытки; сцены злоупотребления алкоголем, а также эпизоды насилия со стороны партнёра. Читателям, чувствительным к подобным темам, рекомендуется проявить осторожность.

Глава 1

Плоды из ниоткуда

Дом Азалий, где шип встречает бутон; Брат предаёт брата, кровь забывает кровь.

Неизвестный маг-словотворец, династия Азалий, 607 год

Моя сестра Фэйяньцао – Живокость – стала пятым ребёнком, которого мы похоронили.

Стоял холодный, туманный рассвет. Мы с Ма поднимались на холм за деревней – к Предкам. С собой у нас были только благовония и бамбуковый гробик – такой маленький, что я могла нести его под мышкой.

В пятый раз было легче всего. Она пробыла с нами совсем недолго, всего три дня. Вчера, когда крошечная грудка Живокости перестала вздыматься на вдохе, Ма заплакала, но я в глубине души подозревала, что она оплакивала не дочь, а те лишние чашки риса, что съела во время беременности, – пропитание, потраченное теперь впустую.

Отец и вовсе не плакал. По-моему, он заплакал бы, только если бы Живокость родилась мальчиком.

Мой брат Бао был ещё достаточно мал, чтобы верить, будто умершие девочки в следующей жизни становятся котятами. А котят он любил и потому тоже не плакал.

Так и вышло, что из семьи больше всех по Живокости горевала я, пусть и не так сильно, как в прошлые разы. Когда мы опустили гробик на ложе из маков на самой вершине холма, я разрыдалась. Стоя на коленях на сырой земле рядом с последним пристанищем сестрёнки, я вспоминала, какое прозвище уже успела дать ей про себя: Живчик. В эти три дня я представляла, как мы с ней бегаем друг за другом по иссыхающим рисовым террасам, и её заливистый смех, когда я покажу ей лучшие места для ловли сомов. Я думала заплетать ей косы – как и положено старшим сёстрам, – пока мы будем шептаться и хихикать, обсуждая деревенских парней.

Мы зажгли благовония. Я поцеловала холодное дерево. Попросила Предков забрать Живокость туда, где она никогда не будет знать голода.

В иное место или иное время.

Я просила Предков позволить ей родиться заново раньше: когда династия Азалий ещё не пришла в упадок и на троне не сидел умирающий император. Просила вернуть её в то время, когда нами ещё правили добрые люди и новорождённые дети не умирали от голода, причины которого никто не знал.

В более ранние времена – или в более поздние. Когда и династия, и император, и троны, и голод обратятся далёким воспоминанием. Я бы хотела, чтобы Живокость родилась именно тогда – в эпоху, когда все дети смогут учиться грамоте, даже бедные, даже девочки.

Земля приняла её быстро. Мы с Ма молча наблюдали, как усики лиан змейками поднимаются из почвы и обвивают гробик. На бамбуке распустились маленькие белые цветы, а в вышине, в кронах деревьев, запел соловей. Пусть наша страна отвернулась от таких, как мы, но Предки оставались с нами.

На Новый год мяса на столе не было. Каждому досталось лишь по полчашки рисовой каши сверх обычного – Бао, поскольку он рос, получил целую, – а также вволю сушёных побегов бамбука и пряной редьки. Мы с Бао ещё получили по две сушёные сливы от отца: он выменял их на яйца у соседа, дяди Хуэя.

После обеда Бао подёргал меня за подол, пока я мыла посуду:

– Отведи меня в город! Я хочу Благословение! Пожалуйста, я очень хочу!

Я улыбнулась и взъерошила ему волосы. Брату было всего семь, мне – почти в три раза больше, и с такой разницей в возрасте я была ему почти второй матерью.

– Дорога дальняя, малютка Бао. Если хочешь, мы можем поиграть дома.

Мне слишком хотелось есть, чтобы тратить силы на дорогу до Гуйшаня. Путь занял бы полдня, в это время было бы полезнее раздобыть лишнюю пищу – набрать листьев одуванчика или наловить в рисовых чеках лягушек – или хотя бы отдохнуть. Но это была не единственная причина для отказа. Самое важное – я не хотела, чтобы Бао постигло горькое разочарование.

Говорили, что на Новый год в города должны являться представители дворца и даровать магию простому народу: две-три стихотворные строки, способные сделать поля плодороднее, защитить хижины от гнуса или исцелить ребёнка от серой немочи. Рассказывали, будто один принц из Дома Азалий как-то создал стихом целое озеро в деревне, измученной засухой. Другой – балладой – будто бы проложил дорогу по долине от Дуэрлуна до самой Облачной Пристани.

Но так было в преданиях. Я ходила в Гуйшань каждый Новый год с тех же лет, сколько сейчас Бао, и ни разу не видела членов правящей семьи. Возможно, в ином месте или в иные времена Императорские Дома и раздавали Благословения, но в отношении нашего я давно потеряла надежду.

Но Бао – нет. Он прижался к моему боку, широко распахнув большие тёпло-карие глаза: как знал, что этим растопит моё сердце.

Я вздохнула, поцеловала его в лоб и сказала:

– Хорошо, малютка Бао. Но держись рядом со мной.

Затем взглянула на Ма, безмолвно спрашивая разрешения. Она сидела на бамбуковой циновке и латала штаны Ба.

– Надень чистую рубашку, Вэй, – сказала она, не поднимая взгляда. – И не забывай: надо ходить как городская девушка. Как мы учились.

Я не упустила намёк в её голосе. Каждая мать в деревне мечтала, чтобы её дочь вышла замуж за парня из города.

К тому моменту, как мы почувствовали под истёртыми подошвами, что пыльная тропа сменилась булыжной мостовой Гуйшаня, колени уже ныли. Но стоило нам пройти в ворота, как я заразилась городским оживлением и мигом забыла о голоде и боли.

Хотя тени уже удлинились, здесь было куда многолюднее, чем у нас в Луани. Под скатами крыш сияли праздничные красные фонарики. На каждом углу торговцы зазывали отведать пельменей, жареных маньтоу или купить трескучие деревянные игрушки. Когда мы вышли на городскую площадь, там было ужасно тесно – негде шагу ступить.

Повсюду пахло хлопушками.

– Алый порох на пути – деве под венец идти! – весело распевал Бао.

Мы пробирались сквозь толпу. Я крепко держала брата за руку и старалась идти так, как учила Ма: уверенно и в то же время скромно. Я пыталась мило улыбаться. Ма первой начала мечтать об этом, но научила мечтать и меня.

Если меня возьмёт в жёны городской парень, возможно, он будет при деньгах. Если он будет при деньгах, нам с Бао больше не придётся терпеть тупую ноющую боль от голода в животе. Ма будет реже болеть, а Ба перестанет прихрамывать, таская на плечах тяжёлые корзины с рисом. Может быть, у городского мужа даже найдутся лишние деньги, чтобы отправить Бао в школу. А если мой брат пойдёт в школу, он научится читать – и сможет стать кем угодно.

Чиновником, купцом, магом-словотворцем.

Внезапно я осознала, что Бао больше не держит меня за руку. Сердце ёкнуло, я принялась оглядывать переполненную площадь и с облегчением обнаружила его у прилавка, где продавали боярышник в глазури на палочках.

Когда я подошла снова взять брата за руку, то увидела, что в его широко раскрытых глазах стоит тоскливое желание. Но он был сообразительным мальчиком: знал, что у нас нет денег, и не стал даже просить.

– Хочешь сливу? – спросила я его тихим, таинственным шёпотом, уводя от торговца.

Его глаза округлились ещё сильнее.

– А у тебя остались?..

Я одарила его своей самой заговорщической улыбкой и вынула из кармана один из сушёных плодов. Я приберегла обе свои сливы для Бао, зная, как он любит сладости.

Бао радостно пискнул и взял угощение. В тот самый миг, когда он надкусил сливу, по городской площади пронёсся гулкий удар гонга.

Все замерли.

Торговцы перестали зазывать покупателей, покупатели – торговаться, прохожие – разговаривать. Ещё один удар гонга вспугнул стаю воробьёв – они взмыли в небо.

А затем раздался голос глашатая:

– Принц Гуань Исан! Приносящий весну, Покровитель пиршеств и третий сын Дома Азалий!

Бао от неожиданности чуть не выронил сливу. У меня заколотилось сердце. Принц Исан?

Казалось, что это сон – нечто случившееся давным-давно в чужих далёких краях. Было уже само по себе неожиданно, что кто-то из Императорского Дома приехал раздавать новогодние Благословения. Но это был не обычный придворный или слуга.

Это был сын самого императора, носитель магической печати.

На лице Бао застыло такое благоговение, будто он только что получил живое доказательство того, что вся магия в мире настоящая и все обещания правдивы. Я сама была настолько потрясена, что даже не задумалась, почему принц не прислал вместо себя слугу, а прибыл в Гуйшань лично.

Толпа расступилась, давая дорогу процессии, и я невольно отошла назад вместе со всеми. Бао начал карабкаться по мне, чтобы было лучше видно, и я помогла ему усесться у себя на плечах. Сама я почти ничего не видела за спинами людей, которые толкались впереди, вытягивая шеи.

Когда процессия наконец показалась, сомнений быть не могло – это они. Все они были облачены в немеркнущий алый цвет, настолько яркий, что он будто сиял на фоне коричневых одежд простолюдинов и серых стен города.

Но выделялись они не только цветом, но и самой жизнью, которую принесли с собой. Плети распускающихся зелёных лоз обвивали их тела вместо украшений, лилии раскрывались на волосах и рукавах, вдоль ножен мечей цвели магнолии.

Я почувствовала, как рука Бао тянет меня за волосы.

– Смотри, сестрёнка, – прошептал он, на миг перестав сосать свою сливу. – Там, сзади. Это он, да?

Вслед за ударом гонга появился закрытый конный экипаж из красного дерева, увитый глицинией и весенним терновником. С каждой стороны его окружали по восемь стражников.

Экипаж остановился на середине площади. Слуга с поклоном протянул руку и отодвинул занавес, и в благоговейной тишине наружу ступил принц Исан.

Не знаю, чего я ожидала. В легендах дети Императорского Дома были прекрасны и доблестны, почтительны к родителям и щедры. И хотя порой я задумывалась, откуда берутся эти легенды и кому выгодно рассказывать их именно так, я тоже знала их все наизусть. Если верить этим историям, принц Исан должен был быть красавцем.

Если же не верить, стоило ожидать, что он окажется уродом. Императорский Дом был обязан защищать народ от голода. Они должны были следить за тем, чтобы младенцы не рождались крошечными и истощёнными и не отправлялись прямиком в могилу. Такие гнилые сердца, как у сыновей Дома Азалий, должны были сказываться и на облике.

Но теперь, увидев принца – действительно увидев его во плоти, – я обнаружила, что не способна сосредоточиться, чтобы оценить его внешность. Всё моё внимание поглотила Печать Дома, сиявшая на его левой щеке. Я могла смотреть только на неё – как, несомненно, и вся остальная площадь.

По внешнему ровному кольцу печати тянулся цветочный узор Дома Азалий. Внутри был начертан единственный иероглиф. Я, конечно, не умела читать, но в Тэньше все знали печати сыновей нашего императора.

– Го, – прошептал стоявший рядом мужчина своей жене. То же слово слитным гулом катилось по толпе. – Слово Предков, означающее «плод».

Словно в подтверждение, Исан поднял руку.

Земля отозвалась мгновенно. Трещины в булыжнике под нашими ногами со стоном разошлись, и из утоптанной пыли начали разворачиваться побеги кустарников и вьющихся лоз. Из земли взметнулись кусты ежевики, шелковичные деревца, тяжёлые грозди винограда на гибких ветвях. Под свесом ближайшей лавки прямо из-под крыши выплеснулись ветви, увешанные грушами. А из водосточных желобов проросли персиковые деревья – в мгновение ока расцвели и начали плодоносить.

Бао восторженно взвизгнул, быстро слез с моих плеч и бросился к маленькому деревцу боярышника. Вокруг нас люди наперебой кинулись собирать плоды.

Я сорвала персик. После первого кусочка мне показалось, что это самое сладкое, что я пробовала в жизни. Сок обжёг пустой желудок, словно огонь, разгорающийся в холодном очаге.

И я неудержимо разрыдалась.

Я хотела и дальше ненавидеть Исана. Хотела ненавидеть Дом Азалий за те годы, когда они не приходили с Благословениями. За то, что они не остановили голод, убивший Живокость и четверых других моих братьев и сестёр, – голод, который всё ещё мог убить Бао. Но я обнаружила, что не могу. Я очень, очень старалась вызвать в себе ненависть, но не могла почувствовать ничего, кроме вкуса персикового сока на губах.

– Я прибыл в Гуйшань, чтобы отпраздновать начало года Дракона. – Звонкий голос Исана пролетел над площадью, вновь возвращая к нему внимание толпы. – Я здесь, чтобы даровать людям Благословения и обратиться с одной просьбой. Но сначала – Благословения.

По его жесту чиновники и слуги в алых церемониальных одеждах достали связки хлопушек и подожгли их. Те взорвались с оглушительным треском, и сквозь дым на городскую площадь посыпались крошечные красные листочки бумаги, словно лепестки айвы весной.

– Поймай одно, сестрёнка! Поймай мне одно! – закричал Бао, и я, как и все люди вокруг, бросилась ловить листочки. Но бороться мне не пришлось – их было в достатке.

В итоге мне удалось поймать два клочка бумаги: на каждом светилась надпись из четырёх иероглифов. Я отдала оба Бао. Он засмеялся как маленький, запрыгал на месте, засунул их в карман и обнял меня.

– Как думаешь, что там? – спросил он, глаза у него так блестели от возбуждения, что я не смогла сдержать ответной улыбки.

– Не знаю. Придётся подождать, пока мы вернёмся домой – там и узнаем, правда?

Казалось, он сейчас лопнет от нетерпения.

– Мы можем спросить кого-нибудь здесь! Кто-нибудь в Гуйшане точно умеет читать. Я так не хочу ждать…

– А теперь – просьба, – объявил принц Исан, и толпа снова умолкла. – Как вам, возможно, известно, мой отец недавно сменил преемника. Наследник Дома Азалий теперь не мой старший брат Маро, а мой второй брат, Тэрэн. В качестве своих новых обязанностей принц Тэрэн начал искать наложниц. Все желающие молодые женщины, способные зачать ребёнка, должны собраться на этой площади для осмотра ровно через неделю, в полдень.

Это объявление вызвало в толпе ещё большее оживление, чем сами Благословения.

Здесь все знали Исана и его печать Го, дар плода, но во всей Тэньше не нашлось бы ни единой души, кто не страшился бы принца Тэрэна и его знака Дао. Принца Тэрэна – которого магия клинков сделала самым могущественным человеком в стране. Принца Тэрэна – ужасающего, беспощадного и жестокого, который теперь должен был унаследовать трон после смерти отца.

Никто не знал наверняка, за какие заслуги больной император внезапно назначил наследником второго сына, но уж точно не за душевные качества. Я слышала, что он может приказать содрать со слуги кожу лишь за то, что тот пролил чай. Слышала, что он может велеть убить собаку, если та залает на него, когда он проходит мимо; что он прикажет отрезать служанке язык, если та забудет обратиться к нему полным титулом.

Я слышала, что он убил собственную мать.

Но по лицам в толпе было видно: сейчас никто об этом не думал. А если и думал, то не придавал этому значения. Изо всей речи они услышали только одно: возможность.

– Сестрёнка? – Бао дёрнул меня за руку.

И, как ни страшно было это признавать, я услышала то же самое.

Я рассеянно погладила брата по волосам, глядя вслед удаляющейся процессии. Меня пугало, что я думаю не о жестокости принца Тэрэна, не о содранной коже, убитых собаках или отрезанных языках.

Я думала о сытых животах, о сне в мягкой постели, о маленьких сестрёнках, которых больше не придётся хоронить.

Я думала о том, как пополнеют впалые щёки Ма, а боль Ба утихнет. На дары, положенные любимой наложнице, мы смогли бы купить всё, что захотим, – даже сушёные сливы в обычные дни, а не только на Новый год.

– Я хочу домой, – настаивал Бао. Он снова тянул меня за руку. – Хочу испробовать Благословения. Ну пойдём, пойдём, пойдём!

А я думала о другом. О том, как Бао пойдёт в школу. Пойдёт – и научится читать. Как он оставит позади голодную жизнь в деревне и станет тем, кем пожелает.

Сжав ладонь братишки, я на мгновение позволила себе представить будущее – сладкое, как привкус персикового сока у меня во рту.

Глава 2

Сила и величие

Ма сразу загорелась этой мыслью и сумела заразить своим воодушевлением всю деревню. Всю следующую неделю она принимала подарки от жителей Луани. Тётя Линь отдала мне новые туфли, сыновья дедушки Цая – ожерелья из бусин и ромашек, дядя Хуэй принёс ещё сушёных слив. Всё это должно было отправиться в мою корзину с подношениями в тот день, когда я предстану перед распорядителями, чтобы сделаться наложницей принца Тэрэна.

В Тэньше не давали в долг. Здесь всегда отдавали всё, что могли. Смысл был в том, что если я стану наложницей, то смогу дать землякам гораздо больше. На это и надеялась наша деревня.

Всю неделю я снова и снова убеждалась в щедрости наших соседей и друзей. Мне удавалось сдерживать слёзы, пока у нашей двери не появились сестры Жуй с козой на верёвке.

– Мирна даёт отличное молоко, – сказала Жуй Фань, и её красные обветренные щёки расплылись в улыбке.

– Свежее и сладкое, – добавила Жуй Шина. – Думаю, принцу Тэрэну понравится.

Тут я не выдержала, потому что знала: молоко Мирны предназначалось не мне. Оно нужно было младшему сыну семьи Жуй – мы все знали, что только благодаря этому молоку у Жуй Даня хватало сил бегать и играть.

– Нет, я не могу забрать её, – твердила я сквозь рыдания. – Оставьте Мирну для Даня, умоляю, чтобы он рос живым и крепким.

Но они продолжали совать мне в руки верёвку, а в Тэньше, когда кто-то настаивал трижды, отказываться означало нанести просителю обиду.

Вечером, перед моим уходом на смотр, все жители Луани собрались на холме, где обитали Предки, где были похоронены Живокость, другие мои братья и сестры и многие-многие другие; там, где иногда бродили призраки.

В лиственничной роще среди диких маков мы зажигали красные фонарики и отпускали их в небо.

На какое-то время мы забыли о том, как голодны. Бао возился с другими детьми, с Обе и Сангкой, и даже Ма улыбалась во весь рот, болтая с тётей Райей и Шу Мэншу. Ба с грустным видом сидел рядом с дядей Гао, но я нисколько не печалилась – я смеялась и танцевала. Сначала я кружилась с Жуй Фань, и наши босые ноги отбивали общий ритм, а затем с Цай Си-эром, вложив в его ладони свои огрубевшие от работы руки.

Я чувствовала себя всесильной.

Лишь однажды наша деревня собиралась вот так – десять лет назад, когда мы провожали младшего сына семьи Хар.

Хар Асори всегда был смышлёным ребёнком. Он не раз тайком пробирался в город, чтобы подслушивать уроки за школьным забором. И тогда все отдали всё, что могли, чтобы отправить Хара Асори учиться в столицу.

Асори присылал нам письма каждый год. Никто в деревне не умел читать, но семья Хар до сих пор хранила их и время от времени пускала по рукам, чтобы мы все могли полюбоваться прекрасно выписанными знаками. Асори обладал особой властью – властью заставить других поверить, что существует жизнь за пределами смерти и голода. И теперь такая власть была и у меня.

Позже той ночью Бао объявил:

– Время для заклинаний!

Мы прекратили веселье и обернулись к нему. С улыбкой, ясной и широкой, как молодой месяц, он вытащил те два листка бумаги, что даровал нам принц Исан. Как бы ему ни хотелось поскорее узнать, какие Благословения в них скрыты, мне удалось убедить его подождать до вечера, чтобы применить магию на глазах у всех. Если владеешь магией, ею нужно делиться.

Честь выпала дедушке Хару. В конце концов, именно его внук ходил в школу.

Мы все наклонились вперёд, когда старик начал выводить палкой на сырой земле те четыре иероглифа с одного из листков. Рука у него дрожала, почерк был неуверенный, неровный от непривычки, но каждый штрих он выписывал с величайшей тщательностью. Я слышала, как все затаили дыхание – точно так же, как и я, – когда дедушка завершил последнюю черту.

Достаточно ли хорош его почерк? Довольно ли силы и доброй воли в послании принца Исана? Примут ли Предки эти слова?

Мои сомнения продлились лишь один удар сердца, потому что результат последовал незамедлительно.

Клочок бумаги в руках дедушки Хара рассыпался в прах. Иероглифы на земле вспыхнули светом. Вспышка собралась в крошечную искру, и та побежала по земле – сквозь грязь и траву, на край холма, где мы похоронили мою самую младшую сестру.

Из этой искорки что-то начало прорастать сквозь землю. Сначала маленький росточек, потом – молодой саженец. Мы все засмеялись и завопили от радости, как малые дети, едва узнали в его листьях персиковое дерево. Благословение не было магией в чистом виде – такой, какую Исан применил при всех в городе; оно не принесло плоды мгновенно.

Но наши сердца всё равно ликовали. Мы знали, что магии в этом дереве хватит, чтобы оно не сгнило на корню. Знали, что в грядущие годы оно даст нам плоды – нужно лишь набраться терпения.

– Следующее! – восторженно закричал Бао. – Следующее!

Он протянул второй листок.

Дедушка Хар снова вывел знаки на земле. Снова последовала вспышка.

На этот раз свечение неожиданно направилось к Бао. В благоговейном молчании мы глядели, как свет поднимается по его ноге к самому сердцу, задерживается там на мгновение и исчезает.

Все уставились на него. Брат и сам во все глаза глядел на себя, опустив голову, прижав подбородок к ключице.

– Благословение досталось Инь Бао, – сказала Шина. Она лишь озвучила очевидное, но это было кстати, ведь именно об этом мы все и думали.

– Ну что? – спросила Ма спустя какое-то время. – Ты чувствуешь что-нибудь необычное?

Бао, всё ещё ошарашенный, покачал головой.

– Это знак, – решительно объявил Ба, поднимаясь на ноги.

Когда в маленькой деревне случается нечто странное, приживается обычно то толкование, что было высказано наиболее уверенно.

И Ба провозгласил со всей возможной уверенностью:

– Мой сын вырастет великим человеком. Быть может, тем, кто изменит мир.

Позже той ночью Ма удивила меня, придя к моей постели. Я уже спала, но проснулась, когда почувствовала, как чужие ладони накрыли мои руки.

– Ма? – прошептала я.

Обнаружив с изумлением, что она тихо плачет, я тут же села и обхватила ладонями её худые щеки.

– Ма, всё будет хорошо. Обещаю.

Я не могла взять в толк, почему она рыдает в ночь праздника. У нас теперь было персиковое дерево Исана, у Бао – второе Благословение, а я, возможно, стану наложницей.

Её душили слезы, но наконец она сглотнула и прошептала:

– А если он обидит тебя? Если он убьёт тебя?

Я моргнула.

– Принц Тэрэн? – Все эти истории о жестокости и смерти, связанные с его именем… – Я буду осторожна, Ма. В конце концов, меня растили вы с Ба – вот я и выросла очень разумной.

Я надеялась, что эта похвала немного утешит её.

– Ты не обязана идти, ты же знаешь, – сказала она дрожащим голосом, хрупким, как опадающие лепестки. – Ты ещё можешь передумать.

Именно тогда я поняла, что Ма любит меня.

Нет, я знала это и раньше. Но всегда думала, что она любит меня так, как в Тэньше любят всех дочерей: любят – потом выдают замуж в семью получше и любят уже как будто чуточку меньше.

Но я не знала, что она любит меня так сильно. Так, что не желает мне попасть во дворец, стать наложницей принца Тэрэна и принести семье богатство его дарами – если это сулит мне боль. Я и представить не могла, что она предпочла бы, чтобы я осталась.

И она была права. Я действительно могла передумать. Могла попытаться выйти за городского парня и вытаскивать семью из нищеты медленно, а не рывком – по одному медяку, по одной чашке риса за раз.

Но тут я вспомнила всех жителей деревни, собравшихся сегодня на холме; их глаза, в которых блестело отражение фонариков в небе. Вспомнила то чувство всесилия. Представила, кем мог бы стать Бао, если бы пошёл в школу и научился читать, – и поняла, что не могу выбрать иной путь.