Психоготика городских окраин

- Ахереть, Швабра выложила видео, ну как ты Диму отпинал! Это пиздец, чел, ты чё творишь? От тебя же теперь не отделаются! — Даня, бледный хорошист из параллели, восторженно вскидывал необъятные рукава и размахивал ими как мельница.

— Пусть пробует. — Тоха пожал плечами, забрасывая в рот ломтики солёного огурца.

— А норм вообще, что это в сети ? Мы всем классом хохотали, это просто посмешище! А он ведь ещё и боксер, разве нет?

— Я не помню, он новенький у Свята. Да и боксёр боксёру рознь. Видишь, кого он теперь набирает. Мне, кстати, по поводу этой записи из спортшколы звонили, приглашали прийти, с тренером побеседовать.

— Хера, это которая? - спросил Даня.

- Там где Катя Белокрылова занимается, как её, восьмая что ли...

Я уже не слушал. Моё внимание переключилось на Миронову. К одиноко сидевшей Мироновой подошла Лена. Она одевалась в милитари-стайл и обычно ходила в огромной, похожей на мундир куртке, так что выглядела как косоплечая вешалка с батиной одежой. Сейчас она ограничилась джинсами и камуфляжной майкой. Но это делало её ещё более хищной.

Она подошла одна, без подруг. Плохой знак. Зная её манеры, за Миронову становилось страшно. Она наклонилась, с вежливой улыбкой, что-то сказала, её голос заглушил шум столовой. Даша усмехнулась и оскорбительно коротко бросила:

— Забудь, я тут сижу.

Лена удивлённо приподняла брови, в предураганно-сумрачном холоде её взгляда скалилась острота. Девочки за столом замерли, с интересом наблюдая за этим. Одна из них, мило улыбнувшись, сказала:

— Лен, если хочешь, можешь поставить себе стул, вон возьми у Пипы.

Я машинально посмотрел на крайний столик. Пипа — один из местных уродцев — сидел так, будто гравитация сплющила его в лепёшку, ягодицы не вмещались на сидушке и выплёскивались наружу жировой волной. Он ел яблоко, но делал это как-то неловко: сок стекал по подбородку, капал на стол и стекал на пол.

Ох уж эти токсичные псевдоэлитарии. Впрочем, в мире слабоосмысляемом — в мире школы — правила грубая сила.

Лена снесла всё, что было на Дашином столе, опрокинув это на неё. Поднос с грохотом упал на пол. Компот разлился по линолеуму, плов с гуляшом расползся жирными пятнами. Даша рванулась вверх, вся в разводах супа. Она удивительно быстро метнулась к соседнему столу, схватила чей-то стакан с какао и выплеснула его в лицо Лены. Горячая коричневая жижа флегматично потекла по лицу, шее, забираясь под лямки майки.

Я вдруг вспомнил, как впервые увидел её после лета. Тогда она стояла у входа в школу, курила и смеялась вместе с Леной, — они только что сдружились. Свободная, недосягаемая. Я думал, что она — та, кем я хочу быть. Но сейчас я видел: та Даша была моей химерой. Вот она — настоящая. С хищным выражением в поведённом горбинкой носе, напряжённая хромота.

Столовая взрывалась — миномётный огонь смешков, пулемётная стрельба шуток, вытянутые лица, любопытные взгляды, взгляды, взгляды... Я по старой памяти обратил внимание на Шмака. Он сидел с краю, сжав руки под столом — я заметил, что он впоследнее время носит перчатки.

Из-за стола Свята послышался крик:

— Сука, Свят, я её убью! Блядская инвалидка!

Оттуда, белой вспышкой, Марк мчится, лавируя между тел.

— Стой, блять, дебил! — Свят вскакивает вслед за ним, но не успевает остановить.

Марк впал в бешенство. Я видел его лицо — он не остановится. За Лену он готов был бить, даже если бы его самого потом тащили в полицию.

Я поворачиваюсь к Тохе, моему Deus ex machina. Столько мольбы, столько вселенской тоски: «помоги... Помоги... ПОМОГИИИИ!!!» — в моих глазах. Уже через треть секунды он, выдыхая вишнёвый дурман, стоит рядом с Дашей, отгораживая её ладонью одновременно от Лены и от зевак.

Через секунду подлетает Марк. Тоха резким движением отбрасывает его в сторону, так что он со всей инерцией влетает в чей-то стол, сносит пару стульев и несколько тарелок. Грохот, звон, чей-то вскрик. Я стискиваю зубы. Да, отче, ты прав, я снова просто смотрю.

Ещё пара секунд — и тройка десятиклассников вместе с Рытовским не дают Марку подняться, обступают место происшествия, чтобы предотвратить дальнейшую драку.

Даша смотрела на Тоху с удивлением — она не ждала помощи.

— Спасибо, — сказала она коротко. — Не ожидала, честно говоря.

— Вон его благодари, — он небрежно машет в мою сторону.

Она кивает, отряхивается, уходит. Я смотрел ей вслед. Она уходила, хромая, с супом на джинсах — и я смотрел. Внутри меня что-то дрогнуло. Проходя мимо меня, она сказала «спасибо». Пусть не я её рыцарь, пусть это Тоха, но ведь я уже где-то рядом, я причастен, это уже прекрасно.

Тоха оттолкнул от себя лысого парня Свята, вернулся к нашему столу, снова затянулся вейпом — глубоко, яростно, так что вишнёвый пар вырвался из него клокочущей ягодной аурой. Глаза его блестели. Он был в ударе. В том состоянии, когда ему всё равно на последствия, когда он чувствует себя безнаказанным.

Он смеялся. Громко, на всю столовую. Над Леной, которая стояла у своего стола и пыталась совершенно спокойно, без тени гнева стереть с шеи подтёки какао. Над Марком, который только успел подняться и ненавидящим взглядом, как молнией, бил в Семихатова. Над всеми, кто смотрел на него с испугом, непониманием или симпатией.

— Видели их? — крикнул он, обводя рукой всех участников перепалки. — Как обоссались, ей-богу! Все в дерьме! Кушайте — не обляпайтесь!

Миронова следовала к выходу из столовой. Тоха развернулся, поднял стакан с компотом и отсалютовал ей вслед, прежде чем сделать большой глоток. Я судорожно, чувствуя себя ненаходчивым и вторичным, повторил этот жест. За мной последовали некоторые другие.

Свят стоял рядом с Марком. Я видел его лицо — оно было напряжённым, бледным. Он смотрел на Тоху, потом на Марка, потом снова на Тоху. И вдруг, словно приняв решение, он медленно, демонстративно, поднял стакан с компотом.

За Миронову.

Даша к тому моменту уже вышла. Но Свят поднял стакан в её сторону. Я видел это. Все видели это.

Марк увидел тоже.

Катя, взглянув на Свята, тоже подняла стакан — робко, но заметно.Вслед за Святом, повинуясь немому разрешению или не желая отставать от лидера, подняла стаканы добрая половина столовой — кто с вызовом, кто с облегчением.

— Ты чё, Свят! — закричал Марк, вырываясь из рук парней Рытовского. — Эта сука ебаная облила Лену! Хули ты ей кружкой тыкаешь, как будто она не сотворила сейчас лютую хуйню?!

— Подожди, Марк... Она спокойно сидела, это Лена начала.

— Она блять заняла чужое место! Её там несколько месяцев не было! И после этого вот такое!? Сука, я бы и Семихатову мозги вправил! Че он делает? Она же только что на всю столовую Лену опустила, а он ей салютует! И главное — ты! Ты тоже! Ты что, блять, за неё?! За эту инвалидку?! А я? Ты че так друзей готов ради бабы оставить?

Свят молчал. Он сжимал стакан и молчал. Я видел, как на его скулах заходят желваки.

Тоха засмеялся ещё громче. Рытовский стоял неподаёку и смотрел на Свята с улыбкой. Свят это чувствовал. Весь стол Свята это чувствовал. Они стояли на грани унижения, и Тоха раскачивал столовую, как лодку в шторм.

Свят колебался, его чернопринцное правосудие металось, не готовое сделать выбор.

— Вован, ты-то чего лыбишься? — бросил Тоха, глядя на Рытовского. — Тоже считаешь, что я прав?

— Я считаю, что это пиздец, — сказал Рытовский, уклоняясь от прямого ответа. — Лена с Дашей устроили цирк, а ты всех отпиздил — смех один!

Свят медленно поставил стакан. Встал. Марк замолчал, глядя на него. Весь зал смотрел на него. Суд вынес приговор.

Свят с истинно венценосной уверенностью натянутой на лицо, медленно направился к Тохе. Тоха поднялся ему навстречу — выше, гибче, увереннее. Свят не смотрел на него. Он прошёл мимо, обернулся на Рытовского, и тот, усмехнувшись, опустил глаза. Свят сел за наш стол.

Тоха хмыкнул, тоже сел. Будто только этого и ждал.

— Блять, Семихатов, ты хули делаешь? — спросил Свят тихо, но так, что я услышал.

— Что тебя не устраивает? — Тоха оскалился, чуть наклоняясь.

— Какого хера ты провоцируешь Марка?

— Ну хочется мне, понимаешь? Смешно мне! Я веселюсь! Что нельзя? Запретишь? А?

Тоха наклонился ещё ниже. Я видел, как напряглись его плечи — он готов был ударить в любой момент. И Свят это видел. Он смотрел в глаза Тохи, и в его взгляде мелькнуло понимание: этот человек не боится никого и ничего. Он ударит, если захочет. И будет смеяться, пока Свят будет лежать на полу.

Свят медленно отвёл взгляд.

— Семихатов, ты понимаешь, что тебе пизда?

— А может, тебе пизда? — Тоха улыбнулся. — Вон как тебя свои же прессуют. Что ты мне сделаешь? И не думаешь, что я тебе и всем, кто тебя нахуй не пошлёт, сделаю?

Свят расширенными глазами смотрел на него. Он не ожидал такого. Никто из нас не ожидал. На секунду повисла тишина — такая, что слышно было, как у Дани колотится сердце.

Я сидел в метре от них, сжимая стакан, и в ужасе прокручивал варианты того, что может случиться дальше.

— Твой Марк сейчас чуть не отпинал девушку, которая и так еле ходит. Если так хочет подраться, я всегда тут. Это ж ты за ним не уследил, не? Я в чём-то не прав?

А потом в столовую вошла Анка, завуч, которую чуть ли не под ручку вела Швабра.

Она появилась в дверях, и весь гул стих. Седой ёжик на её голове, очки с толстыми линзами — она посмотрела на столы, на разлитый компот, на какао на полу.

Свят медленно поднялся. Он взял мой стакан, допил компот до дна и, ставя его на стол, сказал:

— Ну, кому пизда — мы ещё посмотрим.

— Иди нахер

И ушёл, не оглядываясь. Марк пошёл за ним. Рытовский проводил их взглядом и снова повернулся к Тохе.

— Семихатов, а ты живучий, — усмехнулся он.

— Знаю, — Тоха затянулся вейпом и выпустил вишнёвое облачко в потолок.

Я опустил взгляд на кривенький и явно у кого-то украденный стишок, выцарапанный на столешнице:

«Мы — отвратительно разбиты

Мы — обгорелые тела!»

А потом было разбирательство. Анка о чём-то говорила со Шваброй, кивала головой, в конечном счете заставив каких-то восьмиклассников всё убрать. Я растерянно наблюдал, как они собирают осколки, как поднос, опрокинутый Леной, уносят на кухню. Швабра стояла рядом с Тохой и что-то быстро, шелестяще выговаривала ему, а он кивал, глядя сквозь неё. Впрочем, отче, это уже не важно. Важно то, что я почерпнул для себя из этого происшествия.

Теперь тебе, конечно, понятно, почему я не плачу навзрыд и не утираюсь бархатным платком: оказалось, что моя икона, как любое плохое изображение, меркнет перед реальностью. Странное дело: она в таком положении и всё ещё имеет силы что-то делать, она способна на отчаянные поступки — это меня в ней и привлекает. Впрочем, что-то я разболтался, прости, этот рассказ вышел слишком длинным. Я говорю «прощай», хотя знаю, что мы с тобой уже скоро встретимся.

Глава 6 Вова Шмак

Пустой класс информатики. Шнитина на собрании. Посреди класса за партой сидят Кольцов, Рытовский, Свят и Марк. Ещё человек десять, включая меня, разбросаны по классу. Катя сидит рядом, на парте, и весело болтает ногами, любуясь завязанными мной шнурками.

Я стою у стены, руки в перчатках, прислушиваюсь к тому, о чём говорят за столом.

Рытовский говорит низко, вполголоса:

— …надо что-то делать, не хочу снова выглядеть как говно.

Я удержался от смешка: вспомнил, какой он был красный, когда Тоха красовался кубком.

Марк, косо щерясь ровными зубами, всё ещё раздражённо:

— И что ты предлагаешь? Подойти и сказать: «Семихатов, будь другом, насри кругом, не участвуй»? Посмотрел бы я на тебя после его ответа.

Свят усмехается. Я вижу его лицо — светлое, открытое, с чёрными волосами. Он смотрит на Рытовского, ждёт.

Рытовский — широкий, в костюме-тройке, выделяющийся на общем фоне, — снисходительно, как доктор, объясняющий что-то умственно отсталому, произносит:

— Не надо подходить. Надо сделать так, чтобы он сам не захотел. Или не смог участвовать. Делов-то.

Рытовский юлит. Он не хочет быть тем, кто это предложил. Я вижу это. Свят тоже видит.

— Травмировать? — Свят морщится, обрывает его. — Предлагай конкретно. Чего ты мнешься? Мы не на риторике сидим.

— Конкретно? Хорошо. Травма — самый надёжный вариант. Только делать это должен не ты. Не я. Кто-то, кто не вызывает подозрений.

Марк вскидывает голову.

— Я могу!

Рытовский морщится:

— Ты? Марк, извини, нет. Ты первый, на кого подумают. Да и, ну… Вспоминая, как ты летал по столовой, мне не верится, что ты справишься. Нужен кто-то… незаметный.

Марк сжимает зубы:

— Я справлюсь! Он меня унизил при всех. Я имею право!

— Дело не в твоём праве. Дело в результате. — Рытовский качает головой.

— Запугать? — Свят пожимает плечами. — Не обязательно сразу прибегать к крайностям.

— Запугать? Это ты себе льстишь, Свят, мысли здраво. — Рытовский бесшумно, подпирая стол плотной рукой, смеётся.

— Да узнают — и всё, пиздец, — говорит Марк.

— Не узнают, — Свят пожимает плечом. — Если сделать аккуратно.

Кольцов, плохо знающий больные темы Свята, неосторожно спрашивает:

— Сломать ему что-нибудь? Или у тебя брат ничем помочь не может?

Свят молчит. Лицо темнеет, он напрягается. Я вижу, как его пальцы сжимаются на столе. На секунду мне кажется, что он ударит Кольцова. Но он сдерживается. Впрочем, Кольцову удар Свята вряд ли как-то повредит.

— Обойдёмся без него, — говорит он тихо. — Найдём способ.

Марк негромко:

— А если он всё-таки выйдет?

Свят смотрит на него. Глаза холодные.

— Тогда я сам его вынесу. Любыми способами.

Тишина. Все чувствуют напряжение. Рытовский, поспешно, не желая продолжать эту тему, говорит:

— Решим вопрос. Сейчас важнее другое: как между собой делить будем, если Тоха всё-таки вылетит?

Свят смотрит на него. Лицо становится жёстким.

— Кубок мой.

— Да без проблем, — Рытовский поднимает руки. — Я просто спросил.

— Я не для того собираюсь его выигрывать, чтобы кому-то отдавать, — продолжает Свят, и в его голосе появляется металл. — Он был у брата, теперь будет у меня. Понял?

Рытовский молчит. Кивает. Другие тоже.

— Мне хватит призового, — улыбается Рытовский, — всё равно кто получит кубок.

Я стою. Пальцы под перчатками горят.

*«Что ж ты, Шмак, даже не вмешаешься? Снова пособничаешь в подлости? В предательстве?»*

И я молчу.

Трус. Хотя, что-то я тебе льщу, Шмак. Ты — мебель. Так, табуретка. Они на тебя даже не посмотрят.

Я сжимаю руки в карманах.

Лак под перчатками холодит пальцы. Он — единственное, что по-настоящему моё.

Они не знают. Никто не знает.

— Есть у меня один способ, — Рытовский скалится. — Волшебное средство, так сказать, метод балерин и балерунов. Помазать финалгоном шорты или трусы, носки, кросы, в общем что-нибудь, и вынести его — всё будет гореть, так что он не сможет драться, плюс не прикопаешься.

— И кто будет этим заниматься? — с сомнением спросил Кольцов.

— Нужен кто-то умелый и незаметный, — Рытовский обернулся ко мне и ткнул пальцем с кольцом. — Вот как он, я его только заметил.

Я замер. Сердце ухнуло куда-то в живот. Палец Рытовского всё ещё был направлен в мою сторону.

Нет, нет, только не это… Только не я! Как ты визжишь у себя в голове, как будто свинью режут. Тише! Самое то для кого-то вроде тебя.

Я смотрю на руку Рытовского. На кольцо. На то, как он улыбается. Он знает? Он всё знает? Он видел меня?

Марк прищёлкивал языком, обводя невидящим взглядом класс. Потом резко повернулся к Рытовскому и зло сказал:

— Он? Ты серьёзно? Значит, я — нет, а он — да? Он даже слова сказать не может при людях. Он всё, блять, провалит!

— Именно поэтому он и подходит. На него никто не посмотрит. Кто он вообще? Я даже фамилии его не помню, его просто никто не знает.

Свят задумчиво смотрит на меня.

— Ты справишься? — ободряюще спрашивает он с улыбкой, как будто доброму другу. Голос у него ровный, без угрозы, но я знаю: если скажу «нет», со мной будет то же, что и с Димой.

Тело напряглось и никак не могло расслабиться, рот открыт, зубы всем видны, но закрыть ты его не можешь, не хватает воздуха. Рядом оценивающе смотрит Катя: если я сейчас скажу «нет», она будет думать, что я говно, как это было до Свята.

Выбора нет. Был ли он когда-нибудь? Был, конечно…

Я поднимаю голову. Смотрю на Свята.

— Я сделаю это.

Оправдывайся, Шмакодявка, тебя снова приставили драить сортиры за других, к самой грязной работе, а ты даже не захотел отказаться.

Свят медленно кивает. На его лице нет улыбки, он воспринимает это как должное.

— Хорошо, — говорит Свят. — Тогда начинай, узнай там, как и где он тренит, начни ходить туда же. В общем, начинай, если всё будет норм, сделаем тебя призёром на фестивале.

Выходя из класса, сталкиваюсь с Марком, он толкает меня плечом, обжигает взглядом и уходит.

Итак, теперь ты вынужден бегать за ним как собачка и смотреть, не оставит ли он тебе трусики, чтобы ты над ними надругался. Прекрасно!

Вот он в столовой.

Тоха встаёт из-за своего стола. Идёт к раздаче. Проходит мимо Веры. На секунду задерживается. Смотрит на неё.

Она поднимает глаза.

Тоха что-то говорит ей, отдаёт свой вейп. Для чего? Интересно.

Он возвращается за стол. Смеётся с Седых.

— Шмак, ты в порядке?

Ты поднимаешь глаза и тут же расплываешься в улыбке, своей щербатой улыбочке, жёлтыми зубками. Тут же давишь улыбку — она у тебя мерзкая.

— Да, — говорю я, меня бросает в жар, ненавижу себя за то, что мысли мечутся, а сказать ничего не могу. — Н-нормалёк!

ААХХАХАХААХАХ! Что за «нормалёк»? Шмак, ты чего!? Вылез из «Сватов», ты что, Будько? Не позорься, говори нормально!

Я заливаюсь краской.

— Пошли что ли в волейбол? — смеётся она и берёт меня за руку.

Я смотрю на стол. Лужа. Разлил, пока наблюдал.

— Погнали! — радостно говорю я.

Мы выходим. Идём в спортзал.

На стене — объявление: «Фестиваль соревнований. Запись до 3 марта». И подпись: «О.В. Шнитина».

Я смотрю на него долго, пока Катя не дёргает меня за рукав. Я судорожно сжимаю кулак, лишь бы не стянула случайно перчатку, и прячу руки.

Возле двери в раздевалку она останавливается, разворачивается, кладёт руки мне на грудь и заглядывает в глаза снизу вверх.

— Вова… знаешь, я хотела тебя кое о чём попросить…

Что? Меня попросить? Неужели… о встрече? Вот дебил, надо было самому пригласить, а ты дождался…

— Проси, конечно!

— Я тут поспорила с одной выскочкой из моей спортшколы, Алисой, на приём и подачи — ну, кто лучше, — в общем, на завтра, а там будет Лилуш… — Она отвела глаза. — В общем, ты бы не мог объяснить ей, что лучше иногда промахиваться…

Каждый раз поражаюсь, какой ты наивный, Шмак. Да ведь ей только и нужно, что твоя страшная рожа, чтобы пугать кого надо.

Сука, не смей так о ней говорить! Я за неё любого порву, она сегодня сама пригласила поиграть! И как она на меня смотрела! Блять, не хватает слов, так влюблённо, что ли…

Дурак…

— Конечно, Кать!

— Отлично! — Она вся расцвела, чмокнула меня в щёку, почти в самый уголок губ. — Инга, она как раз сейчас в раздевалке, ты зайди, не стесняйся, там больше никого, а я пока пойду разомнусь! Ну и... приходи завтра, думаю для неё будет нагляднее, если ты будешь в поле зрения.

Она убежала.

Поцеловала, она меня поцеловала!

Ого, как ты весь разгорячился, как глубоко дышишь, пальчики теребишь? Ох не то ты теребишь, ох не то…

Прекрати, урод! Я не позволю тебе так об этом говорить!

Ладно, ладно, Шмак, умолкаю.

Да! Действительно, стоит её куда-нибудь пригласить, может, посидим в «Додо Пицце», или это слишком банально? Я не знаю, не важно! Главное, что вместе, с ней! Я стоял и смотрел на дверь, за которой она скрылась, и чувствовал, как улыбка на моём лице превращается в оскал. Она попросила. Значит, я сделаю.

Я выдохнул, злобно ощерился — мерзко, как я умею, — закатал рукава и открыл дверь в раздевалку. Алиса вскрикнула от неожиданности, она натягивала футболку. Я прикрыл дверь.

Глава 7 Даша Миронова

Эта спортшкола выглядела отвратно, в принципе как и я. Высоченная, широченная, с облупившимся бетоном вместо стен — когда-то её красили в бледно-жёлтый, но краска облезла, обнажив трупные пятна. Сколько параллелей сразу проводится! На фронтоне красовались облезлые греческие герои — безрукие, безголовые, как инвалиды, не способные даже жить, не то что заниматься спортом. Они всё ещё сжимали кулаки, словно могли кого-то ударить.

Тяжёлые двери устрашали — но я налегла плечом, чуть не померев от боли в рёбрах, и они со скрипом отъехали внутрь.

Раньше я ходила сюда с Бессоновой и Катей поиграть в волейбол или бадминтон, или просто позаниматься гимнастикой. Сейчас мне разве что на реабилитационный массажик ходить!

Внутри меня встречает равнодушный охранник в окошке — он бесконечно щёлкает зажигалкой, из которой уже не идёт огонь. Дальше коротенький коридор, увешанный пожелтевшими грамотами, а ещё дальше — обширный холл с турникетами. Работал из них всех только один, да и тот впускал всех без разбору — я просто прошла, он даже не пискнул. В воздухе тревожная стыла нота.

Остановилась у гардероба, перекосившись, как дцпшник, сняла куртку, повесила на пустую вешалку. Здесь всё было по-прежнему: запах хлорки, старого дерева, резины, гулкий барабан далёких шагов и ударов. Но что-то не так... Я уже не та, что приходила сюда когда-то.

Хотела позвонить Кате — она обещала встретить меня на крыльце, но смысла в этом уже не было, потому что я увидела её у стенда с кубками. Она весело беседовала с Антоном Семихатовым. Что он тут делает? Я направилась к ним.

Мимо топали какие-то спортсмены, от них сквозило маршем славянки, гипнотичное однообразие лиц мельтешило вокруг, как тысячеликий военный хор. Они облапали меня глазами, облизали взглядами, прошли вдоль по коридору и всей толпой завернули за угол.

Катя в кои-то веки заметила меня. На ней была короткая чёрная майка и свободные шорты, волосы собраны в хвост, на запястьях — яркие фиолетовые напульсники. Она лучилась дурацкой спортивной сдвгшностью, как будто её до скрипа накачали веселящим газом.

— А! Даша, приветик! Сори, что не вышла к тебе, смотри кого встретила! — Она звучала легко, как песни о лете. Не то что я.

— Привет, — сказал Семихатов.

Он стоял, засунув руки в карманы спортивных штанов. В майке он был почти домашним. Он кашлянул, прикрыв рот ладонью, — обычно он просто харкался на пол. Прогресс! Вот что может стать с людьми за полгода моего отсутствия!

Я поздоровалась.

— Ты тут какими судьбами? — обратилась я к Антону.

— С тренером по боксу базарил, ну и Артема жду, Инна его сюда на шахматы таскает. Катя, ты не знаешь, где тут шахматная студия?

— Знаю, конечно, я иногда вижу, как они с Инной туда ходят.

— Покажи.

Катя думала несколько секунд, с хитрожопостью в подведённых глазах разглядывая старый, ещё советский кубок за стеклом.

— А ты не хочешь посмотреть на мою игру? У меня сегодня небольшой спор с Алисой. Зови и Артема с Инной, вот я Дашу позвала посмотреть.

— Ладно, — Антон пожимает плечами. — Пойдёмте за ними, что ли?

— Подожди, я позвала Вову Шмака, чтобы он тоже глянул.

— Шмака? — Семихатов с явным напряжением припоминает, кто это, потом вспоминает и неприязненно морщится.

Шмак появился через пятнадцать минут. Зашёл, глядя в пол, хмуро оглядел нас, задержался взглядом на мне и особенно на Семихатове, — понятное дело, он же вокруг компании Свята вертится, как и Катя.

Он коротко и неприветливо бросил: «Здорова». Катя обнялась с ним и повела нас к шахматной студии.

А тут довольно оживлённо: какие-то ботаники с девственными усиками, очкарики, перекачанный мужик в отчаянии перед невзрачной «четырёхглазой». В углублении из нескольких шкафов Артем и Инна негромко, но ожесточённо спорили; высоченные потолки разносили звуки их голосов на десятки метров, но никто, видимо, не смел прерывать их.

— ...Инна, прости, но мне кажется, ты не осознаёшь, что делаешь! — Артем говорил сдержанно, немного поджимая губы. — Ты как будто видишь только два варианта: или зубрить дебюты, или яростно атаковать, пока тебя не разобьют или пока ты не разобьёшь. Но это просто неверный подход!

— Не учи меня, — Инна, голос — как бедствие, как Раммштайн, — надоело. Просто ты не хочешь признавать, что я могу играть не хуже тебя!

Артем поднял на неё глаза.

— Не учить? А зачем тогда ты меня зовёшь играть? — бросил он, и в голосе прорезалась усталая резкость. — Чтобы я сидел и кивал, когда ты совершаешь одну и ту же ошибку?

Инна как будто смягчилась, когда от него брызнула во все стороны усталая музыка Вадима Макашенца. Она пожала плечами — слишком небрежно, слишком демонстративно, не хочет всё-таки признавать его правоту.