Психоготика городских окраин

— С днём рождения, мелкий. Тебе восемнадцать, — снисходительно сказала она. — Да уж, как летит время. Помню, когда ты родился — такой маленький, красный, орал как резаный, знаешь как мартышата. А теперь вон какой вымахал.

Я смутился и отвёл взгляд. Мне всегда как то неловко, как то тесно, когда она говорит о детстве.

Она никогда не называла меня по имени, думаю в этой стране «Вова» просто слишком громкое имя, чтобы им разбрасываться ради кого-то вроде меня.

Я сел на кровати. Одеяло сползло, открывая мои ноги в старых семейных трусах с ромбовидным рисунком. Я быстро натянул его обратно. Я ненавидел, когда кто-то видел моё тело — даже мама. Оно было неправильным: слишком худым, слишком бледным, с волосами, которые захватывали все больше меня, хотя мне казалось, что они растут не туда и не так.

— Спасибо! — косо ощерившись проскрипел я.

— Я приготовила для тебя подарочек, — сказала она. — Помнишь, ты просил у меня диски с записями моих групп? Как тебе, понравилось?

— Конечно! Я и сейчас их слушаю.

Если бы она почаще прислушивалась, то знала бы, что на будильнике у меня — барабаны, «Temple of Love», и отстранённый, печальный голос Эндрю Элрича рассказывает, как умирает свет и сгущается ночь, как стареет храм и как он падёт.

— У тебя есть склонность к такой музыке да и вообще... Хочешь, я могу сделать из тебя неформала, гота?

Дрожащая тоскливая радость пробилась в груди. Волоски в районе подмых увлажнились.

— Мам, нет, — выдавил я. — Не надо.

Она нахмурилась, бровь с разрезом изогнулась, рука замерла.

— Почему? Ты же слушаешь эту музыку, тебе нравится чёрный цвет, этот стиль. Ты же хочешь быть таким, мне это видно.

— Хочу. Но если я приду в школу с чёрными ногтями... - я безнадежно махнул рукой. - Меня рзмажут.

Вспоминалась сегдняшняя ночь. Зимние сумерки мягко опускались в глухой закуток за поворотом здания спортивного зала. Дима кричал. Всё его разгорячённое предожирение скомкалось в унылом угловном углу.

- Ну и хули ты наделал? - спросил Свят..

- Да что такого, НУ, ЧТООО, ЧТО Я СДЕЛАЛ?

- Ты понимаешь? Ты выставил меня на посмешише. Тебя мало того, что унизили на всю столовую, так ещё и отпинали. Мне Рытовский уже чуть не в глаза смеется. И ты говоришь: «Что такого?»

- Это же Семихатов устроил! - прохныкал Дима.

Вмешался Марк:

- Смысл с ним говорить, он дебил, он об этом не думал. Ебашить его да и все.

Свят помедлил, сказал:

- Да ну, его и так нормально отпинали.

Но Марк и Сеня переубедили его. В конце концов он сдался и мы вчетвером бросились на бывшего товарища, Свят стоял в сторонке.

Я вернулся домой весь мокрый и уставший, раздевшись я без сил повалился спать.

Хм, какой ты лицемер. Даже попробовать не хочешь, а столько думал, столько мечтал. Вспомни, ведь и Ей нравятся неформалы. А может и правда? Никто не заметит.

— Шмак, — сказала Мама тихо, — я тебя понимаю, если хочешь, давай посмотрим фотки, может, тебя зацепит?

— Посмотри, — сказала мама, вытащив с антресоли старую коробку с фотографиями и протянула мне. — Это я. Мне семнадцать. Видишь, какая тощая?

- А вот это Шиша, он всегда нажирался и мы вытаскивали у него мелочь. Кажется он работал в такси.

На следующей фотографии она стояла в широченной косухе, в драных колготках с кружевами и смотрела в камеру с вызовом. Рядом с ней стоял высоченный чувак. Он улыбался и обнимал её за плечи. На обратной стороне чёрным маркером выведено: «Лера, ты круче всех. Помни это. Гот».

Ого, как пристально ты на него смотришь. Ревуешь? Обидно что с отцом фоток нет, а с каким-то готом есть? Или завидуешь? Ну, не обольщайся. Ты думаешь, чёрный лак сделает тебя таким же? Навряд ли, Вова, говно и в готской одежёнке - говно.

— Это Гот, — сказала она. — Я слышала от знакомых, что он всё ещё в своем гараже на дзержинского. Недавно Юля забегала, помнишь?

Да, мамина сестра уголовница. Источник что надо!

- Она видела его, говорит, он делает гитары и маникюр. Хочешь к нему сходить? Я думаю, он сможет тебе помочь.

— В чём помочь? Не надо мне ни с чем помогать.

— Сделать тебе маникюр. Просто попробовать Чёрненький! Только не начинай, про то что он бабский. Вон, глянь на «тайпо негатив», у тебя язык не повернется назвать их бабами. И мы сделаем так, что никто не увидит, если ты не захочешь. Ну хоть на день!

Мои лапы лежали на коленях — с обкусанными ногтями, заусенцами, грязью. Я представил их чёрными, блестящими, как у Гота на фотке.

— Ладно, — сдался я. — Попробуем.

Она улыбнулась и сжала мою руку.

Ты согласился? ХА-ХА-ХА Ты что, сдурел? Ты же знаешь, что завтра ты это сотрёшь или спрячешь, ты всегда прячешь! Идиот.

Мы шли по серым улицам старого пригорода. Февральский ветер резал лицо, я спрятал нос в воротник пуховика. Мама ступала впереди, я как будто прятался за ее спиной. Удручает.

Мы остановились у гаража на Дзержинского, 8. Он стоял в ряду таких же ржавых коробок, но его выдавала табличка, нарисованная от руки чёрной краской: «Гот. Ремонт гитар. Маникюр. Констульятаци. Таро».

Ты чуть не рассмеялся, но смех застрял в горле, потому что внутри тебя все дрогнуло. Страшно, ух как страшно. А что, если Гот — если он тоже заржёт. Захохочет, подбирая летящие во все стороны сопли, ухохочется, до подпукиваний над тобой - лысой и кривозубой чуркой, которая захотела ногти.

— Может, не надо? — струсил я, останавливаясь. — Давай просто купим торт и пойдём домой.

— Нет, — отрезала мама. — Мы уже пришли. Ты же не хочешь, чтобы твой день рождения прошёл в четырёх стенах. Хотя бы попробуй. Если не понравится — сотрём. Обещаю.

Хотелось спорить, но она уже толкнула дверь. Волей неволей я поплелся за ней.

Внутри пахло сломанными электроприборами. В углу шипел газовый обогреватель. Вдоль стен стояли гитары — целые и поломанные. По центру, под единственной лампочкой на обгрызенном проводке, гнила скомканная страшным ударом «Нива».

Человек за верстаком был худым, с длинными чёрными волосами до плеч. Выглядел он старше чем на фотографии, но готский макияж скрашивал разницу, так что я бы дал ему от силы тридцатку.

Он поднял голову и широко улыбнулся.

— Лера! — сказал он, вставая. — Ебать! Я думал ты сдохла!. Пятнадцать лет, мать твою!

Мама засмеялась — громко, искренне, как она не смеялась дома.

— Не дождешься!

Он подошёл к ней и обнял. Я стоял в стороне и чувствовал себя лишним. Ненавижу, когда мама встречается со старыми друзьями, это означает что про меня забудут, даже в день рождения.

— А это кто? — спросил Гот, глядя на меня поверх маминой макушки.

— Это мой сын, — сказала она, отстраняясь. — Шмак.

— Шмак, значит, — протянул Гот, рассматривая меня. — Не помню, говорил тебе, что все азвания у тебя выходят по-уродски.

Он тут же смутился.

- Впрочем, Шмак так Шмак. Сколько тебе?

— Восемнадцать. Сегодня.

— Ого, — Гот присвистнул. — А я тебя помню.

- От таким вот - он растопырил два пальца жестом указывая мой размерчик, потчи угадал, - совсем мелким, когда Лера ещё возила тебя в коляске. Ты страшно орал!

- Ты себя видел, мужик? Естественно я орал!

Он заржал.

Ненавижу, когда кто-то вспоминает меня маленьким — как будто я всё ещё тот уродец, который не умел говорить и только визжал, все говорят что я только и делал что визжал.

— Мы к тебе по делу, — начала мама. — Сделай ему маникюр. Чёрным лаком, как нибудь нишево!

— Давай, показывай, — сказал он.

Он взял мою правую руку, повертел её и хмыкнул. Ногти цеплялись к фалангам пальцев, как дохлые собачьи головы — обкусанные, красные от грызни, с заусенцами, грязью, кровью. Ты был уверен, что он скривится или скажет что-то вроде «ну и запустил ты себя».

— Не все так плохо, как могло быть, — сказал он. — У одного парня ногти были просто черными от грязюки и отходили от пальцев, он работал в автомастерской. Так что не ссы, ты ещё цветёшь и пахнешь. Садись.

Мама присела на старый ящик рядом и закурила, чиркнув спичкой.

— Давно не виделись, Гот, как ты тут, — сказала она, выпуская дым.

— Да уж, лет пятнадцать — ответил он, не поднимая глаз от моих пальцев. — С тех пор, как ты ушла. Помнишь, на Гоголевской подвал?

— Помню, — она улыбнулась. — Сука, у тебя точно так же пахнет как тогда, какой то дешманской краской для волос с седьмого перехода.

— Батареи текут, от того и запах — засмеялся Гот. — Помню, мы сидели на полу, пили пиво и слушали Sisters, сколько нас было человек пятнадцать? Ты тогда ещё волосы в ирокез ставила.

— А ты в кожаном плаще, который был тебе на три размера больше, — ответила она. — B клёпки перешивал на нём, чтобы смотрелось.

Я сидел и слушал. Гот аккуратно подпиливал мои ногти. Ты смотрел, как он работает, и думал: какие же они были крутыми. А я — просто мальчик на побегушках».

— А помнишь, как ты набил мне розу на жопе? — сказала мама. — Это была твоя первая татуировка!

— Не напоминай, емое, это позор, да и у тебя сын тут — покосился на нее Гот.

- А что? - вызовом спросил я. - Мне нельзя потому что на жопе? Эка невидаль, будто я не видел.

- Шмак! - мама чуть не дала мне леща.

— Не только, иголка сломалась, и я чуть не пробил ей вену. - сказал Гот. - Но твоя мать крута, без сомнений, даже не пискнула, только зубы сжала.

— Ну ты меня в краску загонишь, — сказала она. — А потом ты меня бинтовал и отпаивал портвейном, рассказывая как откроишь свой секондхенд.

— И вот, — Гот развёл руками, показывая на верстак, — открыл, пусть и не секонд.

Я смотрел на маму, на Гота. Они говорили о своей молодости, о том времени, когда они были такими же, как я, — боялись, сомневались, но всё равно делали.

— А ты, Шмак, — сказал Гот, переключая внимание на меня, — слушаешь что-нибудь? Мама говорила, что ты увлёкся её музыкой.

— Ну… да, — сказал я. — Sisters, Bauhaus… И ещё The Cure.

Гот поднял бровь.

— Неплохо, — сказал он. — А сам играешь? На гитаре? Хочешь, научу?

— Нет, — я опустил глаза. — Я не умею. Руки не такие.

— Смешно! Это просто дело времени, — сказал он.— Я покажу тебе, как играть «Love Will Tear Us Apart». Там всего три аккорда.

— Он попробует, — сказала она. — Мы ещё придём, правда, Шмак?

— Да, — выдавил я. Голос дрогнул. Впрочем, она просто хотела с ним повидатся, я тут наврядли имел место.

Гот закончил пилить и взял баночку с чёрным лаком, макнул кисточку и начал покрывать мои ногти. Лак был холодным, гладким, он ложился ровно, заполняя все трещины, все мои несовершенства.

Ну что, Шмакодявка, тебе нравится? Ты, чурка кривозубая, ты реально думаешь, что это тебя украсит? Обезьяна с короной. Смех один! Быстро же с тебя её собьют! Кто-то скажет: «Эй, Шмак, ты что, баба?» И засмеется. А ты промолчишь. Съёжишься. Спрячешь руки в карманы.

Я сжал зубы, чтобы не вырвать руку. Я сам решу, кому показывать! Никто даже не узнает!

— Готово, — сказал он через несколько минут. — Дай высохнуть.

Он откинулся на стуле и посмотрел на меня ярко подведенными глазами.

— Ну как?

Руки были все такими же костлявыми, с буграми фаланг, но к ним крепились чрные, блестящие, как гробики для лилипутов, ноготки.

— Нравится, — сказал я злобно, понимая, что не смогу эту красоту оставить, показать всем, потыкать в каждого.

— Ну вот, а ты боялся, — шепнула мама - Молодчина! Я горжусь тобой!.

Гот усмехнулся.

Мы просидели там еще долго. Про меня, конечно, забыли. Дали банку пива, раз уж я теперь совершеннолетний и весело смеялись над старыми воспоминаниями, сплетничая о каких то своих друзьях, которые теперь просто старые, усталые люди.

***

Домой мы шли уже в темноте. Фонари горели тускло, как старые лампочки в подъездах. Каждый раз, когда я касался пальцами внутренней стороны кармана плаща, я ощущал холод и гладкость. Это успокаивает. Так что я шерудил по всему карману. Думаю со стоны дёргающийся карман выглядел странновато. Впрочем, никто не смотрел на меня. В этом городе никто ни на кого не смотрел.

— Может, останемся дома? — спросил я, останавливаясь у входа в «Магнит». — У меня есть пицца в морозилке. Не хочу в «Додо», там люди.

— Нет, — отрезала мама. — Ты не будешь сидеть в четырёх стенах в свой день рождения. Мы просто купим торт и посидим там, Гот нас проводит.

Мама зашла в «Магнит» купить торт. А мы с готом остались стоять на холоде у входа. Он закурил.

- Ссышь? - сказано это было спокойно, в пустоту.

- Иди нахер.

- Лера рассказала мне про твою проблему.

- Поздравляю!

- Короче, помогу я тебе по дружески, не благодари.

Я промолчал.

Мама вернулась с тортиком и баночкой лака, чтобы при нужде поправлять маникюр самостоятельно.

Подумай, Шмак, быть может, тебе больше подошла бы кальянка, лавочка за гаражами и банка «Балтики»? Что ты делаешь в этом чистом и светлом помещении пропахшем пиццами.

Они, уже пьяненькие, одели тебя как надо: в огромный плащ, натянули корсет, Гот отдал свои мартинсы, висюльки, шипасые браслеты. Тебе стыдно? Да ладно, Шмак, от меня то не таись, я же знаю что ты чувствуешь. Видишь, как глянула на тебя та девчёнка за крайним столиком. Может, ты ей даже понравился. Ты ведь такой эпатажный, такой не нормис. Льстит, да?

- Все, я все заказала! Щас распакуем тортик, - сказал мама.

Она села напротив, откинувшись на спинку деванчика.

— Шмак, расслабься, — говорит мама, замечая, как я кручу в пальцах салфетку. — Ты же день рождения отмечаешь. Не каждый день тебе восемнадцать.

— Ага, — говорю я, не поднимая глаз.

Гот распихивает в тортик свечки, всего две штуки с цифрами 1 и 8. Поджигает.

- Ну, Шмак, я хочу пожелать тебе...

Она говорит мнго, тепло, приятно. Гот желает коротко. Я задуваю свечки. Все хлопают, мама кричит что то веселое. Ве таки они уже пьяненые. Гот режет тортик и кладет мне. Я беру стакан. Лёд уже почти растаял, и вода стала пресной. Я делаю глоток — она обжигает горло холодом, и я чувствую, как пузырьки щекочут нёбо.

Вокруг — другие люди. Семья с детьми за соседним столиком. Пацан лет пяти, с наушниками в ушах, сидит и смотрит в планшет. Его мать поправляет ему волосы и что-то говорит, а он кивает, не отрывая глаз от экрана.

Слушай, странное дело, ты впервые чувствуешь себя главным героем, а не третьестепенной фигурой в свите главгада. Пускай ты отмечаешь свой др в «Додо», но даже в детстве, когда еще мать не сбежала от отца, отмечая в ресторане тебе не было так приятно.

— Шмак, — мама наклоняется вперёд, сокращая расстояние, ее красное лицо лучится пьяным теплом — я вижу, что ты паришься. Перестань. Это твой день. И я хочу, чтобы ты расслабился.

— Да нет, мне вообще норм...

— Я была такой же, как ты, — говорит мама, не слушая. — Меня тоже травили. Мне тоже говорили, что я урод. Что я никогда не найду друзей. Что я умру одна. Я пряталась в туалете, когда слышала их шаги Но потом я нашла Гота. И других таких же. И мы перестали прятаться.

Мама улыбается. Своей улыбкой она словно вышибает мне нахер зубы и вставлает импланты - ровные и белые, выдавливает все прыщи. А ведь, я даже и не плох, мне может даже идет. Неужели, я могу выглядеть так, чтобы на меня засматривались?

***

Через несколько дней я снова пришёл к Готу.

Гараж был открыт. Собачка рядом со входом виляла хвостом. Изнутри доносились звуки гитары — кто-то играл что-то простое, но уверенное. Я толкнул дверь и вошёл.

Гот сидел на верстаке с гитарой в руках. Рядом с ним стоял парень — невысокий, с длинными тёмными волосами и острыми чертами лица. Он был в чёрной толстовке с капюшоном, и когда я вошёл, он повернулся и посмотрел на меня.

— О, Шмак! — Гот улыбнулся. — Проходи.

— Привет, — сказал Семён. Его голос был ровным, спокойным, без насмешки. — Шмак, да? От Свята?

- Угу, здорова.

Гот протянул мне гитару.

— Давай, попробуй.

Я взял гитару. Она была тяжёлой, и я сразу понял, что не умею её держать. Я попытался поставить пальцы на струны, но они были слишком толстыми, и я не попадал в лады. Струны звенели фальшиво. Семён смотрел на меня, и мне хотелось провалиться сквозь землю.

— Ничего, — сказал Гот. — Начнём с простого. Вот так.

Он взял мои пальцы и переставил их на нужные струны. Его руки были прохладными, и я почувствовал, как он мягко давит на мои фаланги.

Я попробовал снова — пальцы скользнули, но я услышал один чистый звук. Один. На секунду мне показалось, что это играл кто-то другой.

— Слышишь? — сказал Гот. — Получается. Тренируйся, и будет лучше.

Я положил гитару на колени и украдкой, чтобы никто не допер, посмотрел на свои руки. Они дрожали. Я ненавидел их — толстые, неуклюжие, как у бегемота. РАзве могут они делать музыку?

Семён подошёл ко мне и сел рядом.

— Ты давно ходишь к Готу? — спросил он.

— Второй раз, — ответил я, глядя в пол.

— А я уже месяц. Он учит меня играть. У тебя тоже получится.

— Спасибо, — сказал я.

Мы посидели в тишине. Гот завёл пластинку — снова Sisters, но другую песню, медленнее.

Глава 3 Артем Седых

Зал для бокса в соседней с нашей гимназией спортшколой трепыхался из последних сил, проигрывая в классовой борьбе с кружками йоги и волейбола. Он вкрай обветшал и навевал случайно забредшему сюда человеку лишь чувство скорой кончины.

Сейчас, впрочем, стоял тот редкий день, когда он оживал, наполнялся людьми и мог почувствовать себя как в старые добрые времена, когда здесь проходили блатные шабаши, разборки, следы от которых пулевыми отверстиями ныли под обновлённой штукатуркой.

У этого зала давненько прогрессировал ревматизм и старческая сентиментальность: крыша всё чаще подтекала пресными слезами при мысли о прошлых заслугах. Он был подобен экс-чемпиону, стареющему в нищете.

Я примостился на скамейке в углу, опершись затылком о стену. Тоха пригласил меня поболеть. Зрителей привалило немало, человек тридцать. К сожалению, подавляющее большинство, как желтые таракашки, сгрудилось у торцевой скамейки, где Свят, спокойно сверкая заклёпками на приталенном чёрном бомбере, — похожий на чёрного принца, — что-то серьёзно говорил Диме.

Дима, немного бледный и чуть синеватый, только мелко кивал, витая, видимо, где-то далеко. Несколько человек вокруг похоронно смотрели на плохо подогнанный паркет. Что ж, я их понимаю: выходить с Тохой один на один... Dementia et fortitudo! Остальные смотрели, как разминается Семихатов, и мелко, холодно вспотевали, глядя на трещинки, расходящиеся по кожаному обводу груши после очередного удара.

Рядом со мной сидела Швабра, напросившаяся под предлогом необходимости задокументировать этот момент, и теперь с ухмылкой лыбилась на Тоху сквозь глаз телефона. Она всегда хочет быть в центре событий. Ещё дальше стоял Тигран Киасоянович — единственный постоянный обитатель этого места, тренировавший по мере возможности молодёжь, он покручивал сталинские усы и щерил жёлтые зубы, с удовлетворением наблюдая за происходящим.

Дима запрыгнул на ринг. Паркет под ним просел и скрипнул, едва не решившись на суицид. Дима поправил шлем, он очень хотел убежать, отвинтиться от Диминого затылка и с визгами умчатся прочь.Тоха не торопился. Он стоял у груши, поправлял бинты, хотя они вобщем в этом не нуждались.

Диму даже немного жалко. Всё-таки напрасно он всё это заварил — теперь ни Тоха, ни тем более Свят от него ничего не оставят. Он ведь не самый плохой человек и тем более не лучший боец, хотя и занимается иногда в этом зале, я, когда заглядываю с Инной сюда, поиграть, его иногда вижу. В отличие от многих других у него имелась какая-то кривенькая, приблатнённая, доставшаяся по наследству от убитого в тюряге отца и редких рыцарских книжек мораль. Вот уж действительно, «лыцарь» с большой дороги.

Думаю, именно этот готический душок — быть может, доставшийся ему от «Саги о Роланде» или «Песни о Нибелунгах» (навряд ли он читал что-то большее), — заставил его бледнеть, синеть, мертветь, но всё-таки идти на смертный бой.

Не скрою, я замечал, что он давно присматривался к Вере. Видел, как он выходил из школы и бегал с цветочком или конфеткой в столовую, как грустно, но не сломленно возвращался назад. Он частенько задерживался у раздачи именно в её смену. И теперь был готов сражаться за свою любовь с драконом, даже не подозревая, что Тоха ему в этом вопросе не соперник.

Дима, Дима... Я даже пару раз разговаривал с ним. Он имел склонность нахвататься всяких цитат, а потом расспрашивать меня об их смысле — имея про себя как бы поймать меня на незнании. Думаю, у него была даже своего рода склонность к литературе, впрочем погребённая под крышкой его судьбы.

Как бы мизогинно это ни звучало, я не смог бы заставить себя вмешаться тогда, у раздачи — злодей тут Вера. Она имеет над ним абсолютную власть и, как мне рассказала Швабра, поставила условие: взаимность за деньги. Представляю, как наш уголовненький Дон Кихотик был сражён такой постановкой вопроса. Он и так скидывал ей косарь в неделю — всё, что у него было — но прямая монетизация была ему и не по душе, и не по карману.

Трагично! Прямо-таки драма! Впрочем, не знаю, что делал бы я, если б такое случилось с Мироновой... Так что не мне судить..

Тигран Киасоянович вышел на ринг вслед за бойцами, хмуро посверкал горской лысиной и сказал, с акцентом:

- Сэмихатев, шлэм не будешь?

Тоха покачал головой, затянулся сгазженым вишневым вареньем и бросил вейп в руки кому-то под рингом. Глаза загорелись. Из под ребер у него пробился далекий отзвук перхоты.

- Э, дэло твоё, но правила такие, в пэх не бить, пэ зэтыку тожэ! Начэли!

Тигран Киасоянович махнул рукой — и бой начался.

Дима рванул вперёд, широко замахиваясь, будто хотел срубить Тоху с одного удара. Тоха не отступил — он сместился на полкорпуса, и кулак Димы ушёл в пустоту, увлекая за собой его собственное широкое тело. Тоха мог бы ответить сразу — заехать так, что Дима лёг бы и не встал. Но не стал. Он отскочил, коротко ткнул Диму в грудь —небрежно, просто чтобы он неуклюже попятился, — и снова отошёл.

Дима двинулся вперёд, разбрасываясь замахами — они словно сами не желали попадать, себе дороже. Они недолго покружили. Дима выдохся. И тогда Тоха вернул удар — гиреподобно, коротко, без замаха, на противоходе, прямо по лицу, так что Дима всем своим избыточным весом шлёпнулся на пол.

Свят всплеснул руками и выкрикнул: «Дебил!»

Тигран Киасоянович метнулся к диме загибать пальцы, лысина сверкала ярко, радостно отплясывая посреди ринга, вместо чарлидирши и ведущего.

Тоха развернулся к Святу и с весельем в изгибе надбровных дуг и остроте скул подмигнул ему. Он с наслаждением измывался, зная о своём превосходстве и желая показать Святу - вот чего ты стоишь, я разматываю твоих без усилий.

В зале было тихо. Слышно только, как захлёбывается слюнями вентиляция под потолком. Кто-то выдохнул — коротко, как после удара ножем под ребра. Кто-то отвернулся скривившись, не исключено, что я, а может и Свят. Швабра опустила телефон — она в нем не сомневалась.

Недружба Тохи и Смирнова длилась с начала года, когда выпустился местный Эдуард Виндзорский, брат Свята — чей портрет всё ещё висел в зале славы. Свят остался за главного, но оказалось, что имени брата для Тохи мало. Черный принц над конетаблем оказался не властен.

Вдруг Дима охнул и пришёл в себя. С хлюпом отлепил тело от ринга, тот не желал его отпускать и цеплялся за складочки до последнего, так что я заметил три потных пятна от грудей и животика. Нужно отдать должное, силы духа Диме не занимать. Но Тоха, видимо, устал всем эти заниматся.

Первый удар пришёлся в корпус, второй — в челюсть, третий — снова в корпус, с хлюпающим звуком перемешивающихся кишок. Дима прижался к канатам, пытаясь закрыться, но Тоха пробивал его защиту, как картон. Удар-удар-удар-удар. Дима обмяк и сполз на пол. Больше не вставал.

Тоха стянул бинты и, легко перепрыгнув через канаты, направился в раздевалку.

Поверженному уже помогали встать, снимали шлем, что-то говорили. Он не отвечал. Просто дышал — тяжело, часто, как сбитый конным ударом рыцарь, упавший в грязь. Нос у него был разбит. Тигран качая головой уходил в подсобку, лысина сверкала пятками, удалясь.

Я подумал о Вере. Она, наверное, даже не знает, что он сейчас здесь лежит. Швабра встала, сунула телефон в карман и, не глядя на меня, сказала:— Ну, пошли его поздравлять?Я кивнул.

Выходя с Тохой из зала на холод, я видел как Диму тащат за угол.

***

По пути заглянул в расписание на следующую неделю. Первый урок в понедельник - геометрия, второй - алгебра, дальше география. На каком то из них она и придет.

Я подошёл к двери шахматной студии, приоткрыл её и замер на пороге. Внутри было тихо — только неспешно тикал горящий циферблат шахматных часов. Инна сидела за дальним столом, склонившись над доской. Яркие зеленые хвосты падали вдоль грустного выражения шейных позвонков. Настольная лампа выхватывала из полумрака её руки — мелкие, тощие, напряженно сжимавшие край стола.