Психоготика городских окраин

— Ты опоздал, — сказала она, не поднимая головы. — Я начала без тебя.

Я молча сел. Рюкзак упал с глухим стуком. Пешка шагнула на e4 — её, я ответил на e5, всё это было механически, железно, как дыхание на апарате ИВЛ.

Инна сидела за столом, склонившись над доской, и быстро, почти нервно, водила пальцем по виску, проверяя линию подводки. С утра стрелки получились слишком толстыми, судя по следам, по чуть размазанному черному цвету она смыла их несколько раз. Она стала рисовать их острее — словно пыталась компенсировать собственную мягкость.

— Прости, задержали, — оправдался я.

— Выыглядишь так себе, — она бросила на меня короткий взгляд.

— Спасибо. Как всегда очень мило.

Она весело прыснула и сделала второй ход: конь на f3. Я автоматически ответил: конь на c6. В голове упрямый, как герой социалистического труда человечек доламывал последие обломки моей мозговой коры — даша, да-ша, даша.

— Мой ход — слон c4, — объявила Инна, передвигая фигуру. — Ты уже знаешь, что это за партия?

Я пожал плечами, не глядя на доску.

- Неприпоминаю.

Сделал ход пешкой на d6 .

— Партия Морфи, — сказала она с лёгким превосходством, радуясь возможности просветить меня. — «Оперная». Морфи играл в Париже против двух любителей, и всех уделал. Я хочу повторить. — Она ткнула пальцем в доску. — Смотри и учись.

— Зачем? Мы вроде разминаемся, а ты уже на такое замахиваешься.

— Для тебя — разминка, — она передвинула пешку на d4, и я автоматически взял её слоном на g4, прижимая её коня. — А для меня — подготовка. Я должна чувствовать каждую клетку, в каждой партии.

— Поражаюсь, как серьёзно ты к этому относишься, — сказал я, отодвигая своего коня.

— Это ты слишком легкомысленно, — она сделала ход конём на d5, жертвуя его, и откинулась на стуле, сцепив руки на груди и радостно оскалившись. — Ты даже не смотришь на доску! А у тебя уже висит пешка!

Хм, какой она взяла тон, как у этакого провидца, доброжелательно подсказывающего совсем уж неумелому противнику что делать, дабы он не позорился слишком сильно.

Я опустил глаза. Действительно, моя пешка на e5 была под боем. Надо было что-то предпринимать. Но доска рябила частоколом сливающихся в одно фигур и я едва мог сосредоточится. Я машинально защитил пешку конём, но Василиса уже атаковала по-другому — слон взял коня на f3, я взял ферзём, она рокировала. Плохо. Все сыпалось, но я не имел внутреннего ресурса чтобы собратся и дотащить партию хотя бы до ничьи.

Мы играли дальше. Инна двигала фигуры уверенно, агрессивно, тем же тоном комментируя каждый ход:

— На седьмом ходу Мерфи пожертвовал пешку, на девятом — коня. Все наверное думали, что он дурак. А он видел на двадцать ходов вперёд.

- Ты так им вдохновилась?

- Еще бы! Это же великолепно!

Я думал о Даше, о том, как она войдёт в школу, как я буду стоять и смотреть на неё, не в силах вымолвить ни слова. Инна передвинула ладью, и я едва заметил, что моя пешка на d6 осталась без защиты.

— Артём, — голос Инны стал резче. — Ты опять отвлёкся.

— Прости, — я переставил коня, пытаясь закрыть слабость.

— Ты проиграешь, если не будешь смотреть, — она передвинула слона на b5+, и я автоматически прикрылся конём. — Смотри, я жертвую ещё одну фигуру. Решай!

Я нахмурился.

На доске оформлялось что-то нехорошее. Мои фигуры скучились на королевском фланге, а белые лавиной наступали по центру. Инна говорила, а я пытался удержать позицию, но руки действовали сами, без теории.

— Ты должен был взять мою пешку на e5, — сказала она, делая ход. — Это еще могло тебя спасти, но нет. Теперь я жертвую ферзя.

Она разжёвывала каждый ход, будто я первоклассник, а не тот, кто год назад обыгрывал её всухую. От этого объяснительного тона внутри закипала ртуть, но за пределы разгоряченного сознания гнев не вышел, опрокинулся и вышел через легкие волной горячего воздуха.

— А теперь — ферзь, — сказала она, и её палец подтолкнул под зад белую королеву. Та скользнула на b8, добровольно оставляя себя на съедение. Я поднял глаза — она улыбалась, но в улыбке было что-то от мясника, который готовится отрубить парасенку последние два копыта.

Я взял ферзя, чуть не выбросив со стола, и доска ахнула тишиной, убитые пешки в ужасе покатились на пол.

- Хватит комментариев, ты объясняешь все так, как будто перед тобой Лера, а не я.

— Поздно, Артем. Это была хорошая пратия, — она смотрела на меня с вызовом. — Морфи пожертвовал ферзя, чтобы открыть линию для ладьи. Я поставлю мат.

Я уставился на доску. Мои чёрные фигуры были разбиты, король в центре, а белая ладья и слон образовали непроницаемую сеть. Мат в три хода, а я даже не заметил, как это случилось.

— «Мат Морфи», — сказала она, откидываясь на спинку стула с довольной гримасой. — Ты проиграл!

Оцепенелого сознанья коснулся пристук каблука ее туфли из под стола. Я молчал. Внутри рождалась рвота — от неспособности нормально собратся и дать отпор. Я даже не боролся. Просто проплыл мимо, вниз, по водопаду, навстречу падению, как всегда.

—Зачем ты вообще пришёл, если не хочешь играть? — спросила она. — Я знаю, что тебе не нравится, когда я играю так, как с Лерой, но это единственный способ привести тебя в чувство.

— Может, не хочу.

— Или не можешь, — она прищурилась. — Сколько лет назад ты играл, пять? Cовсем сдулся. Или может быть ты не хочешь играть нормально, чтобы меня не расстраивать?

Она наклонила голову, глаза, приподнявшись, глянули исподлобья. Инна как-то просяще, вымученно от непонимания сказала:

- Скажи честно, я играю слабо?

Я поднял на неё глаза. Мне было стыдно, что я играл несерьезно и вконец запутал её. С кем ещё ей играть? В этой школе игроков нашего уровня раз два и обчёлся. Она не может определить свою реальную силу.

- Нет, отнюдь - я подумал и добавил. - но все таки недостаточно. Честно сказать, при желании я бы победил без проблем. Извини.

Она смотрела с усталым пониманием, будто дгадывалась какой будет ответ, и в этом взгляде не было жалости — была зависть. Лёгкая, почти незаметная, но я её чувствовал.

Она с улыбкой потупилась, покивала, погоняла воздух во рту, выдохнула.

— Я знаю, что фестиваль для тебя, важно. И я тебя понимаю, у меня такая же дилема, если я пройду дальше, — сказал я, — то поеду в Москву. Я не увижу Дашу. Не увижу никого. А если не пройду — подведу всех. Родителей, школу. Виктора Витальевича. Так что я тебя понимаю.

— Такое себе сравнение, Ты всегда ставишь себя в рамки, — не оборачиваясь, ответила она. — Либо то, либо это. У меня все не так драматически.

— Инна…

— Не надо, — она взмахом руки оборвала меня. — Ты прав, я слишком серьёзно к этому отношусь. Но у меня несколько иная ситуация, ты может не знаешь.

Она хихикнула и продолжила, все сильнее обозляясь из за моих слов:

— Это нечестно, — сказала она, и голос её дрогнул. — Если я проиграю турнир — всё. Меня нет. Родители перестанут платить, тренер уйдёт. А ты... — она усмехнулась, но без злости, — ты можешь плюнуть на олимпиаду и сказать: «Даша ждала». И все поверят. — Она прикрыла глаза, изобразив директрису: — «Он талантлив, но ему было ску-у-учно». А я, если проиграю, — она рубанула ладонью воздух, — я просто ебаная неудачница. И точка.

Она встала, повернулась к окну. В темноте стекла, на фоне шакфа с досками, отражался её силуэт — маленький, хрупкий, неестественно прямой, как у пионера.

Я молчал.

— Я не знаю, что тебе ответить — сказал я наконец. - Ты права.

Она усмехнулась — коротко, беззлобно.

Пол минуты, минута, полторы. Я сидел молча. И вдруг, как то нерешительно, чувствуя за собой вину, проговорил:

- Ну, если хочешь, можем встречаться после уроков, я тебя поднатаскаю чутка.

— Иди домой, Артём. Сегодня от тебя уже нет толку. Спишемся, спасибо за предложение. Я поднялся. На доске красовался мат «Морфи» — в котором я увяз, как овод в варенье.

Глава 4. Даша Миронова

Ливень, похоже, назло мне, опрокинулся и смыл людей. Мокрый снег таял. Народ распихался по щелям. Из-за стёкол автобусных остановок, многоэтажек и полуподвальных заведений люди смотрели на меня унылыми глазами. Я знаю, как я выгляжу. Хватит.

Считаю лужи — семнадцатая, восемнадцатая — не наступаю. Одежда промокла и отяжелела. Одна назойливая капля приземлилась на щеку, прокатилась по шее — под чокер. С раздражением поправила его, рискуя напороться на шипы. Калечный зонт не спасал и только прогибался под силой ветра, стукая меня по глазам безногой стороной.

То в одной, то в другой бегущей мимо луже я видела своё смазанное лицо. Сука, словно специально именно в тот день, когда я иду туда. Отвратительно... Обводка вокруг глаз истаяла и тёмными разводами стекла до скул; тоналка скаталась, и из-под бледного оттенка начало проступать предательское тепло с мелкими, распухшими пятнами. Чёлка растрепалась и сбилась на сторону, окончательно превратив меня в промокшее колхозное пугало.

«Выгляжу, как объёбанный пьеро, — очередной раз заглянув в лужу, с грустью подумалось мне, — только стремнее».

Наконец-то дотопала до школьных ворот, зашла в калитку. Всё то же громадное двухкорпусное здание. Мокрый двор с облезлыми деревцами, вереницы школьников затягиваются вовнутрь, я среди них.

Блять, уже смотрят, все они уже смотрят! А я ещё даже не внутри.

Перед входом на перилах сидел Семихатов, рядом, облокотившись о них, стоял Артём Седых. Господи, как непривычно видеть знакомые лица. Интересно, как они отреагируют на меня, может, всё ещё не так плохо?

Артём выглядел безучастным, пока смотрел на меня. Тоха разглядывал с весёлым любопытством, скалясь как всегда. Как же меня это бесит, это любопытство. Но больше меня бесит это снобское выражение у Артёма — ему будто лопатой по затылку вмазали, и он остолбенел, впав в кому, не закрывая глаз. Бесстрастно. Как будто смотрит на пустое место. Точно, он же у нас зубрила, куда ему до простых людей.

Семихатов ткнул ладонью Артема в плечо, тот несколько секунд с тоской глядел на меня, а потом всё так же бесстрастно сказал:

— Привет, Даша, рад, что ты вернулась!

Что за тон! Меня как ошпарили, с какой же натугой он это произнёс. Неужели так трудно смотреть на меня и даже сказать «привет» для него — тяжесть? Господи, да как я могла даже подумать, что всё неплохо, дура. Даже этот просто из вежливости едва выдавил, а Семихатов и вовсе просто скалится.

Нет, нахуй мне не нужны такие приветствия. Тоже мне, как заговорил! Местный любимчик администрации. А ведь до этого даже не подошёл ни разу, с чего это такая вежливость? Не ожидала, что он будет первым, вообще не ожидала, что ему будет дело. Ладно. Насмешки — сразу, это я знаю. Не знаю, в чём суть этой, но пресекать надо сразу.

— Рад? — я замедлилась на секунду, с клокочущей между кишок злобой. — Мы почти не знакомы, радуйся один и не лезь ко мне.

Винты во рту заныли, слишком широко и зло улыбнулась. Прошла мимо. С тоскливым вызовом любому, кто захочет сказать мне о моих дефектах, переступила порог.

Хромаю с вызовом, не опуская головы. В коридоре — гул, смех, запах булочек. Иду не глядя по сторонам. Считаю шаги: три, семь, десять — до раздевалки. Двенадцать, пятнадцать — до шкафчика. Не смотреть, не обращать внимания. Не останавливаться. Всё, я здесь. Сзади послышалось: «Господи, что с её лицом...», «это пизда...».

Вздрагиваю, как от удара током, горячо выдыхаю. Ох... неожиданно и беспощадно. В голову ударила волна термоядерной злобы: какого хуя, я же только зашла, всё ведь не настолько плохо, да? Нет, всё плохо. Пора принять, что теперь всё будет по-другому. Переодеваюсь, с трудом стягиваю мокрые ботинки, морщась от боли в ноге.

У стены напротив, туго перетянутый рубашкой, похожий на вязаную колбасу парень, уперев ногу о скамейку, с невозмутимым видом чистил апельсин. Резкий цитрусовый запах вокруг него перебивал все остальные.

Прямо у своего шкафчика на низкой скамейке, сгорбившись над кроссовкой, сидела Катя. Она мяла пальцами шнурки, пыталась соорудить бантик, но он то и дело рассыпался.

— Опять шнурки! — с досадой шипела она, неприязненно глядя на свои руки. — Привет, кстати, давно тебя не было!

Катя с детства никак не могла научиться завязывать шнурки. В младших классах над этим смеялись, я ей помогала. Для неё это было расстройство моторики, она была неуклюжей: вечно роняла ручки и спотыкалась на ровном месте. Припоминаю, как она просто перестала переобуваться, чтобы не встречаться со шнурками. Охранник это заметил, сделал предупреждение, а в следующий раз отвёл к директору. Потом она перешла на липучки и вот — опять на шнурки. От этих воспоминаний чуть потеплело.

— Помочь? — взглянув на Катю, спросила я.

— Спасибо, — Катя улыбнулась, и её лицо озарилось благодарностью.

Я молча встала на здоровое колено, взяла тёплые, уже немного оборванные на концах шнурки и быстрым, отработанным движением завязала крепкий двойной бант.

— Вот, — сказала я, подтянув узел.

— Красиво. У тебя даже в таком состоянии получается лучше, чем у меня.

В «таком» состоянии. Спасибо, Катя. Вот и думай, комплимент или нет.

— Чего ты опять за шнурки-то взялась?

Она скривилась и махнула рукой:

— Да, на районных соревнованиях споткнулась о шнурок, трижды. Тренер сказал, чтоб училась.

Потом её не хотели принимать в волейбол из-за этой же неуклюжести. Два года она занималась с врачом. Теперь остались только вот такие мелкие недочёты. Слава богам, что она осталась со мной такой же непосредственной, как всегда.

Мы помолчали. Вязанка прыгал на одной ноге, натягивая ботинок, не удержал равновесие и повалился на пол, тихо ругаясь. Апельсинка, зажатая в кулаке, прыснула горьким соком. Он встал, бросая на нас короткие взгляды и заливаясь густой краской.

— Что про меня говорят?

— А, — она махнула рукой. — Ничего хорошего.

Я киваю. В принципе, это ожидаемо, но я надеялась, что не всё так плохо, наивно, видимо.

— Ну и хуй с ними.

Катя хмыкнула, но не ушла. Она плюхнулась на пол рядом со мной, прислонившись спиной к шкафчику, и задрала голову на меня снизу вверх, как в детстве.

— Ну и как ты теперь на физру? Будешь просто сидеть?

Я усмехнулась, перебирая её шнурки — уже завязанные, ровные бантики.

— Мне доктор сказал: «Нагрузки только на руки». Теперь хожу в качалку, тренирую бицепсы на койке. — Я показала руку, за последние полгода отощавшую до кости, согнула её, и мы обе заржали. Я даже забыла, что рёбра болят, когда так смеюсь, взахлёб.

— Как в больничке хоть кормили, нормально? Ты выглядишь, как скелет. У нас в столовке этот плов — жесть.

— О, это отдельная песня. Я похудела, потому что первый месяц вообще есть не могла нормально, меня с трубочки кормили. Знаешь, в моей легендарной 6-й палате со мной лежала девочка Лиза, ну ты её не застала. Я уверена, про нас там теперь легенды будут ходить! Она на второй день притащила с собой орехов, сухофруктов и банку мёда. И мы с ней устроили схрон под кроватью. Прятали йогурты, яблоки, даже шоколадки. М-м-м... А как медсёстры зверели, помнишь, Диану «обдолбаевну», я тебе показывала, когда ты приходила. Она обыскивала нас! Но Лиза в гипсе сделала углубление и прятала туда конфеты. — Я махнула рукой, показывая, как мы это делали, и Катя залилась смехом. — А потом и вся палата подключилась.

— А кто она?

Я прищурилась, вспоминая.

— Хм, по-моему, легкоатлетка.

— О! Елизавета Сестрорецкая? Она же у одного со мной тренера занимается! Я слышала, что она ногу сломала!

Катя задумчиво покрутила бантик на своей кроссовке.

— А она ещё там? Лиза?

— Нет, её выписали на две недели раньше. Но она приглашала меня в спортшколу. — Я улыбнулась, и внутри стало тепло. — На тренировку.

Катя толкнула меня в плечо.

— Да конечно приходи, я поговорю с Леной насчёт этого, когда встречусь.

— Спасибо.

— А ещё чё было? Ты же там не только страдала, да?

Я закатила глаза, но улыбка растянулась сама собой.

— Хм, ну ещё была Киселёва. Она подралась с Зайцевой прямо в палате, ну ты их видела, понимаешь, что там было.

— Боже, вы там с ума посходили совсем! — она лукаво улыбнулась и засмеялась, когда я показала, как это выглядело, так словно два слонопотама сношались между коек.

— Представляю! Два босса сошлись!

— Ну а что делать? Лежишь, не двигаешься, мозги закисают, а тут вон двое увечных дерутся, зрелище!

— И кто победил?

— Да ничья, медсёстры растащили. Хотя, ей-богу, с трудом!

Я замолчала, уставившись в пол с весёлой лыбой. Катя сидела рядом, молчала, и в раздевалке было слышно только, как за окном шуршит дождь и наш смех, затихая, раскатами отдаётся в ушах вязанки. Как же мне этого не хватало. После больницы, пока лечилась дома, я почти ни с кем не общалась.

— Ладно, пошли. А то сейчас звонок.

Катя встала, протянула руку, помогая мне подняться.

Она похлопала меня по плечу и виновато попрощалась, оставив необременительную пустоту. Я осталась сидеть, слушая, как дождь за окном набирает силу. Вязанка вытирал влажные пальцы о чью-то куртку и спешил уйти. Десятиклассницы, закончив с тик-током, оживлённо обсуждали что-то, собирая вещи. Прозвенел звонок.

Закрываю шкафчик. Проверяю, на месте ли телефон. Иду в класс. Считаю брошенные взгляды. Двадцать семь, слишком много. Открываю дверь.

— Даша! Привет! Садись-садись-садись! Мы рады, что ты вернулась! Присаживайся-присаживайся!

Протез смотрел смущённо и суетился, не зная, куда себя деть. Он мялся и крутился у доски, не закончив писать, и всё старался от меня отделаться, посадив уже наконец куда-нибудь. Я неспеша, чтобы хромота была не так заметна, прошлась до середины класса, встала у своей парты, самой козырной, рядом с окном, выходившим на небольшой бульвар ветеранов, на котором всегда творилось что-то прикольное. Я чувствовала, как несколько взглядов проводили меня до первой парты, я уже не считала. Рядом с Бессоновой сидела, подло отвернувшись, Карина.

Бессонова подняла взгляд и, виновато улыбнувшись, сказала:

— Извини, я не знала, что ты придёшь! Но сейчас уже поздно пересаживаться, так что сядь куда-нибудь ещё.

Меня отвлёк блеск глаз из-под соседней парты: там, на полу, прилипнув к полу животом и рожей, лежал Пипа, медленно подползая всё ближе к учительскому столу. Плоская, как у рыбы-капли, тупая рожа без улыбки пялилась на меня. Я отвела от него глаза и сказала:

— Хорошо, на следующей геометрии займу, посиди пока.

Сзади, с третьей парты, раздался спокойный голос. Я не оборачиваюсь, но знаю — это Марк.

— Не займёшь, Лена там уже полгода сидит, всё, не твоё место, — голос у него вялый, но весь класс слышит. — Садись где свободно и не выёбывайся, калясочница.

Кто-то давится смехом. Я смотрю прямо перед собой.

Протез дёргается, берёт мел, но не пишет. Он хочет сказать что-то, но не знает что.

— Понятно? — спрашивает Лена Бессонова. — Садись вон к Пипе, самое место, Аса подвинется.

Свят сидит через ряд. Он смотрит на меня, потом на Марка, и лицо у него такое, будто он хочет что-то сказать, но не может. Он просто сжимает ручку.

Я перевожу взгляд с Лены на её парту. На её месте. На то, как она развалилась, как будто это всегда было её.

— Я сяду здесь, — говорю я. Негромко.

Лена поднимает глаза, улыбка становится чуть шире.

— Даш, боже, ты не поняла? — Она кивает в сторону пустой парты у окна, но дальше, в углу. — Тебе не будет больно, если кто-то заденет ногу?

Она говорит «ногу» так, будто это что-то грязное.

Карина наконец поворачивается. Смотрит на меня. На её лице нет злости — только холодная пустота. Как будто я для неё уже не человек.

— Даш, правда, сядь, — говорит она ровно. — Хватит истерить из-за ерунды, истеричка блин.

Тоха, протягивая руку в сторону свободной парты перед ним с Седых, говорит:

— Садись.

— Даша, Даша, давай вот сюда-сюда! На первую парту пока. — суетится протез.

Проигнорировав предложение Тохи, я села туда, куда предлагал Протез. Лена скривилась — она ожидала, что я уйду в угол. Но первая парта — это хуже: меня видно всем, и её победа неполная, что ж, пусть так. Пипа, так и не добравшись до учительского стола, перевернулся на спину и уставился в потолок. Казалось, голова у него как блинница и скошенный лоб достаёт до пола, когда он лежит.

Меня посадили рядом с худенькой восточной девочкой с огромными серыми глазами, которая ковырялась в тетрадке и постоянно рисовала что-то из аниме. Тихая, странноватая, она повернулась ко мне и, перевёрнуто улыбнувшись густыми бровями, испуганно сказала: «Привет!» Дарьяна, кажется. Я поздоровалась в ответ.

Протез согнал Пипу из-под парты, и тот убежал, пытаясь стянуть с себя штаны, наверное в туалет, а Протез принялся быстро калякать что-то на доске. Я была опустошена.

Глава 5 Артем. Седых

Атомный взрыв. Ядерный дождь. Урановая гроза. Крах надежд, смерть любви, последняя слеза.

Ничего этого, пожалуй, не было.

Ещё глядя на неё, хромающую с зонтиком под дождём, я понял, что говорить с ней — плохая идея. Становилось ясно, что она снова изменилась, и изменилась страшно.

Но ты знаешь, я всё же в печали. Прости, что тебе придётся выслушивать выверты моего атеистического сознания, но ведь это твой святой долг. Я расстроен не потому, что меня отвергли и разорвали на клочки, потопили мои старания (Боги праведные, какие там старания!?), нет, ни в коем случае. А потому что я наконец должен признаться тебе в том, что и так, конечно, ты знал.

Да, я сотворил себе кумира, каюсь, отче.

Наверное, потому что она, в отличие от меня, смогла. Она разорвала тенёты, которые я не могу даже пошевелить. Ты не представляешь, как я смотрел на неё тогда, когда она пришла в школу после десятого класса. Я обзавидовался до скрежета мечей. Конечно, отче, ты не преминешь упрекнуть меня в лукизме и верхоглядстве. Но ведь внешнее во многом отражает внутреннее, как бы тошнотворно это ни звучало. Да, сначала я заметил внешние перемены, но ведь они вызваны движениями души. Звучит как оправдание, знаю...

Эти движения были брошены всем в лицо без прелюдий, мартинсом и ньюроком вбиты в глазницы, так, чтобы каждый понял, что она теперь не «уебище», а «Миронова», и если ты не понимаешь это, то идёшь нахер с волшебным пинком под зад. Не удивительно, что к ней потянулись.

И всё-таки потянулись не те, вот что бывает, когда не знаешь, с кем тебе лучше. Может, просто мало опыта, откуда он у той полноватой девочки со второй парты у окна с проблемной кожей и длинными, почти до пояса, волосами, разве что гик-сообщества готов где-то в сети. Хотя я говорю это, так, будто знаю с кем ей лучше. Или может неосознанно намекаю на себя? Людям свойственно ставить себя в центр, прости меня, я этого не избегнул. Но факт в том, что теперь она — одна. Что она будет делать?

Что же, мой Вергилий, я вижу, как ты скривился, как пошёл морщинками твой тонкогубый рот. Ты хочешь, очевидно, спросить меня, к чему весь этот набоковский монолог, пафос, зачем я строю воздушные замки и создаю несуществующих святых отцов, к чему всё это, для чего?

Нет, не начинай, я скажу сразу, если ты Вергилий, это не значит, что я — Данте. Со мной всё ещё не настолько плохо. Всё просто: я снова, снова увиливаю. Ты ведь уже знаешь, что я слабак. Ты видел, как я стоял у входа, когда она вошла. И ты, наверное, думаешь: «Ну и что теперь? Опять будешь страдать — да?» Я знаю, не надо напоминать, это не делает тебе чести.

Пойми, я никак не мог подойти к ней, потому что где-то внутри здравое зерно, логос, твердил мне настойчиво, что тогда я разочаруюсь, что та икона, которую я себе напридумывал, размажется, обесцветится до парсунки и в конечном итоге оставит меня одного.

Логос ошибался.

Ведь как ни метались в моей душе постсоветские тени бюджетных мелодрам, я всё же не смахиваю на Ромео. И как бы ни преувеличивались невольно мои чувства посредством русского языка, я всё-таки не настолько разбит. Нужно быть совсем глупцом, чтобы не понимать — ничего не бывает так просто. В этот раз все тоже вышло сложнее.

Я поднял глаза.

Запах плесневелой дрожжевой тоски стыл в воздухе. Мы сидели кольцом за сдвинутыми в углу столами. Мне было трудно смотреть на неё, но я заставил себя. Она прохромала от стойки до края нашего стола и поставила свой поднос там, где сидела раньше, — у окна, на том самом месте, которое уже пол гоа занимала Лена. Несколько девочек удивлённо, но приветливо с ней поздоровались, она пыталась влиться в старую компанию, но я видел, как напряжены её плечи.

Рядом Тоха с Даней ржали над не пришедшим сегодня Димой, лицо того, по словам Дани, распухло и стало круглым, как у боксёрской груши. Он был низвергнут со Святиного олимпа и до сих пор не вылазил из своего Аида.