Смерть в отеле «Блэкмир»

— Один вопрос, — сказал Эшфорд.

— Задавайте.

— Вчера, когда мимо бара прошел человек, вы сказали: «Ричард».

— Сказала.

— Вы его видели?

Элеанор помолчала.

— Нет, — сказала она наконец. — Я его не видела. Я слышала, что рояль замолчал, а через минуту кто-то прошел мимо. Я решила, что это он.

— Значит, правильнее сказать: рояль замолчал, и вскоре кто-то прошел мимо бара.

— Да. — Она посмотрела на него. — Это плохо?

— Это точно. Точное всегда лучше.

— А это был не он?

— Скорее всего, он, — сказал Эшфорд. — Но «скорее всего» и «я видела» — разные вещи, и на второе полицейский обопрется, а на первое нет.

Она подумала.

— Я двенадцать раз в неделю пишу «как сообщил очевидец».

— Вот и я об этом.

К одиннадцати часам у него было исписано семь страниц блокнота, и в этих семи страницах постепенно проступала одна общая особенность.

Вечером в Блэкмире почти все друг друга слышали.

Рояль. Шаги. Дверь. Кашель. Стук. Голоса из бара. Дождь.

Но почти никто никого не видел.

Дом был устроен так: длинные коридоры, мало ламп, толстые ковры, лестница, поднимающая звук через все этажи. Здесь легко было знать, что человек прошел, и почти невозможно поручиться, что это был именно тот человек.

Эшфорд перечитал записи и провел черту под последней строкой.

Пока это означало только одно: свидетельств меньше, чем кажется. Дальше он думать не стал.

Комнату для разговора Уиткомб отвел им в конце коридора — небольшую, с двумя креслами, столом и окном на озеро.

Финч сел так, чтобы видеть дверь. Портфель он поставил у ножки кресла, с той стороны, где сидел сам.

— Начнем с вчерашнего, — сказал Эшфорд. — Вы сказали одну фразу, и я хочу понять ее правильно. «Среди них есть человек, которого я никогда не видел в лицо». Откуда вы это знаете?

Финч открыл рот и закрыл.

— Я не знаю, — сказал он.

— Вчера вы говорили увереннее.

— Вчера я весь день ехал под дождем и узнал в дверях, что человек, к которому я ехал, умер. — Он потер лоб. — Я не знаю. Мне так сказал Эдмунд.

— Когда?

— В среду. По телефону. — Финч заговорил быстрее. — Он сказал, что собирает у себя людей, связанных с одним старым делом, и что в этот раз он получит ответ. Он именно так сказал: «в этот раз». Я спросил, кого он зовет. Он не назвал никого. Сказал только, что тот человек, скорее всего, приедет.

— Скорее всего.

— Да.

— То есть Эдмунд не был уверен.

— Не был. — Финч посмотрел на свои руки. — А я приехал так, будто был. Вот и все мое знание, мистер Эшфорд. Я повторил чужую уверенность, потому что мне было страшно.

Эшфорд кивнул и не стал этого записывать.

— Хорошо. Теперь сорок третий год.

Финч вздохнул.

— Да.

— Кем вы были тогда?

— Тем же, кем сейчас. Поверенный по финансовым делам. Небольшая контора в Лондоне, старые клиенты, немного земли, немного доверительных фондов. Скучная работа, и я, представьте, ее люблю.

— Как вы познакомились с сэром Эдмундом?

— Через семью. — Финч чуть помедлил. — Я много лет вел дела одной семьи, с которой Рэйвенкрофты были связаны. Он знал меня как человека, который умеет молчать и не путается в бумагах.

— Что он попросил вас сделать?

Финч посмотрел в окно.

— В феврале сорок третьего он попросил меня оформить перевод денег.

— Больших?

— Достаточно больших, чтобы этим заинтересовались, если бы узнали.

— Куда?

— В Лиссабон. Оттуда дальше. Куда дальше — я не знаю и не хотел знать.

— Это было законно?

Финч довольно долго молчал.

— Нет, — сказал он. — Не совсем. Во время войны на такие переводы существовали правила, и мы их обошли. Не ради выгоды. Эдмунд объяснил, что деньги нужны, чтобы вывезти людей из Франции.

— Вы поверили?

— Я знал его двадцать лет.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Я поверил, — сказал Финч. — И до сих пор верю. Но я оформил перевод, который не имел права оформлять, и подписал бумаги, которые в тридцать девятом году сжег бы, не читая.

Он вытер ладони о колени.

— А потом начались указания.

— От сэра Эдмунда?

— Не от него. — Финч поднял глаза. — Вот это и есть самое главное, мистер Эшфорд. Эдмунд дал деньги и первое поручение. Все остальное — суммы, даты, куда именно и когда — я получал не от него.

— От кого?

— От человека, который звонил мне по телефону.

Эшфорд отложил карандаш.

— Как часто?

— Раз пять или шесть за три месяца. Всегда вечером, всегда в контору, а не домой.

— Он называл себя?

— Никогда. Он говорил: «по поручению». И называл номер счета, чтобы я понимал, что это не случайный человек.

— Вы его видели?

— Ни разу. — Финч чуть подался вперед. — Я спрашивал Эдмунда, кто это. Он сказал: «Так лучше для всех». Я тогда решил, что это кто-то из военных.

— И что Эдмунд знает, кто это.

— Конечно. — Финч помолчал. — Хотя, если разобраться, он этого не говорил. Он сказал, что так лучше. Это не то же самое, что «я знаю». Я услышал то, что было проще услышать.

— Что вы помните о голосе?

— Немного.

— Все равно.

— Английский, — сказал он наконец. — Без акцента. Не молодой. Говорил вежливо и коротко, никогда не повторял дважды. — Он развел руками. — Мистер Эшфорд, прошло шесть лет. Я не помню, как звучал голос человека, с которым разговаривал в прошлый вторник.

— Это нормально.

— Правда?

— Голос незнакомца, услышанный несколько раз по телефону шесть лет назад, почти невозможно вспомнить надежно, — сказал Эшфорд. — На вашем месте я бы не доверял себе, даже если бы вспомнил.

Финч посмотрел на него внимательно, но переспрашивать не стал.

— Почему вы сохранили бумаги? — спросил Эшфорд.

— Потому что я трус, — сказал Финч просто. — Если бы после войны кто-нибудь пришел ко мне с вопросами, я хотел иметь возможность показать, что деньги ушли туда, куда сказал Эдмунд, а не ко мне в карман.

— И почему он попросил привезти их сейчас?

— Он позвонил девять дней назад. — Финч поправился: — Нет. Десять. И сказал: привезите все, что осталось от сорок третьего. Особенно то, где есть даты.

— Даты?

— Он повторил это дважды. «Особенно даты».

Эшфорд записал это слово и обвел его.

— Мистер Финч.

— Да?

— Покажите.

Финч посмотрел на портфель, потом наклонился, поднял его на колени и положил ладонь на замок.

— Он не мой, — сказал он.

— Портфель?

— Портфель. — Финч усмехнулся коротко и невесело. — Это его портфель. Эдмунда. Он привез мне бумаги в нем в сорок третьем и не забрал обратно. Шесть лет стоял у меня в конторе под столом. Я подумал… — Он пожал плечами. — Не знаю, что я подумал. Что верну.

Он открыл замок. Внутри лежала аккуратная стопка — не архив, а именно стопка, дюйма в два толщиной, переложенная картоном.

Финч достал два верхних листа и положил их на стол.

Первый был банковский: плотная бумага, штампы, машинописные строки, дата — двенадцатое февраля тысяча девятьсот сорок третьего года, — сумма, номер счета в Лиссабоне и подпись, в которой Эшфорд с некоторым трудом разобрал знакомую твердую букву «Р».

— Это оригинал?

— Копия конторы. Оригинал ушел в банк.

— У вас все сохранилось?

— Нет. — Финч ответил сразу, и это Эшфорду понравилось. — Часть я уничтожил в сорок пятом. То, где были только суммы и никаких имен. Оставил то, что при необходимости объясняло бы мою роль.

— Кому вы показывали эти бумаги после войны?

— Никому. Ни одному человеку. — Финч поднял глаза. — Эдмунду я собирался показать вчера.

Эшфорд взял второй лист. Это была не банковская форма, а обычная сопроводительная записка — половина листа тонкой бумаги, машинописный текст в три строки: подтверждение получения, номер того же счета и дата — восемнадцатое февраля тысяча девятьсот сорок третьего года.

Внизу, под текстом, стояли две буквы, написанные от руки чернилами.

E.M.

Эшфорд не поднял головы. Он дочитал три строки до конца, вернулся к началу и прочитал их еще раз, уже не понимая ни одного слова.

Потом наклонил лист к свету от окна и стал рассматривать буквы. Перо было тонкое. «E» с легким наклоном вправо, «M» с чуть заниженной средней частью.

Наверху, в четырнадцатом номере, на столе лежала серебряная зажигалка с такими же двумя буквами на крышке.

Это ничего не значило. Инициалы — не имя, а совпадений на свете больше, чем людей.

Комната была совершенно тихой.

— Мистер Эшфорд?

— Секунду.

Он положил записку на стол, ровно рядом с банковским листом.

— Эти инициалы, — сказал он. — Кто их поставил?

— Я не знаю.

— Как она к вам попала?

— Эту привез курьер. Всего таких записок было три: две привезли курьеры, третья пришла вместе с другими бумагами из банка.

— Сколько сохранилось?

— Все три. Они здесь. — Финч положил ладонь на портфель. — Их я не трогал. Там были буквы, а я уничтожал только то, где не было ничего, кроме сумм.

— И вы никогда не спрашивали, кто это?

— Спрашивал. — Финч смотрел на него уже настороженно. — Эдмунд сказал: «Человек, который принимает деньги на той стороне». Больше ничего.

— На той стороне — это во Франции?

— Я так понял. Но он этого не говорил.

— Еще один вопрос, и подумайте, прежде чем ответить. Человек, который звонил вам по вечерам, и человек, который поставил эти буквы, — это один человек?

Финч открыл рот и остановился.

— Я всегда считал, что один.

— Почему?

— Потому что и звонки, и записки шли по одному делу. — Он подумал. — Но мне этого никто не говорил. Ни Эдмунд, ни тот, кто звонил. Я просто сложил их вместе, потому что так было удобнее держать все в голове.

— Значит, это ваше предположение.

— Да, — сказал Финч. — Мое.

— Хорошо. Тогда о том, кто поставил буквы. Мужчина или женщина?

— Я… — Он растерянно моргнул. — Я всегда думал, что мужчина. Но, знаете, я не могу вспомнить, чтобы кто-нибудь мне это сказал.

Эшфорд кивнул.

— Вам плохо? — спросил Финч.

— Нет.

— Вы очень странно смотрите на эту бумажку.

— Я смотрю на нее ровно столько, сколько она того стоит, — сказал Эшфорд.

Он достал блокнот и переписал в него дату банковского документа, сумму, номер счета в Лиссабоне, дату записки и все три ее строки. Инициалы он срисовал так, как они стояли на бумаге, вместе с точками.

Потом положил обе бумаги обратно в портфель сам, аккуратно, не переворачивая, и закрыл замок.

— Портфель останется у вас, — сказал он. — Держите его при себе и никому не показывайте, включая меня, пока я не попрошу при свидетелях.

— Вы мне не доверяете?

— Я не доверяю тому, как это будет выглядеть потом.

Финч подумал и кивнул.

— Разумно.

Он взял портфель, встал и у двери обернулся.

— Мистер Эшфорд.

— Да?

— Эти две буквы вам что-то говорят?

Эшфорд смотрел на пустой стол, где еще минуту назад лежала записка.

— Пока не знаю, — сказал он. — Но я собираюсь это выяснить.

Глава 6

Первое марта

— Мистер Финч.

Финч уже взялся за ручку двери.

— Да?

— Вы сказали, что записок три.

— Три.

— Вы показали одну.

Финч постоял, не оборачиваясь, потом все-таки повернулся.

— Показал.

— Я хотел бы посмотреть остальные две.

— Вы сами сказали: не показывать никому, включая вас, пока вы не попросите при свидетелях.

— Правильно, — согласился Эшфорд. — Я и прошу при свидетелях. Свидетеля только надо позвать.

Финч посмотрел на портфель у себя под мышкой, будто спрашивал у него разрешения.

— Кого?

— Мисс Блейк.

— Она журналистка.

— Она журналистка, которая уже двенадцать часов ничего не записывает, — сказал Эшфорд. — Мне нужен человек, который потом сможет подтвердить полицейскому, какие именно бумаги вы мне показывали и что из них я переписал. Иначе через неделю выйдет, что мы с вами вдвоем сидели в закрытой комнате над документами покойного.

Финч медленно опустил портфель.

— А если она напишет об этом?

— Спросите ее сами.

Элеанор пришла через пять минут. Она выслушала, посмотрела на портфель, потом на Финча.

— Условия ваши, — сказала она. — Назовите.

— Ничего не публиковать.

— Пока полиция не закончит?

— Пока я не разрешу, — сказал Финч и сам, кажется, удивился твердости собственного голоса.

Элеанор подумала.

— Хорошо. Ничего не публикую, пока вы не разрешите. Если вы не разрешите никогда, значит, никогда.

— Вы соглашаетесь слишком легко.

— Я соглашаюсь на условие, которое мне поставили, — сказала она. — Легко получилось потому, что я не собираюсь его нарушать.

— Хорошо, — сказал Финч.

Элеанор села с краю стола и достала блокнот.

— Я записываю, что вы показываете и что переписывает мистер Эшфорд. Больше ничего.

— Договорились.

Она подняла глаза на Эшфорда.

— Вы сегодня другой.

— В каком смысле?

— Вчера вы шутили примерно раз в четыре реплики. Сегодня ни разу.

— Вчера было о чем.

— Вот и я о том же, — сказала она и открыла блокнот.

Финч поставил портфель на стол и достал два оставшихся листа. Эшфорд сдвинул в сторону чернильницу и разложил все три записки в ряд.

Они были одинаковые: половина листа тонкой бумаги, три машинописные строки, подпись от руки внизу. Он положил рядом банковские листы.

— Давайте по порядку.

Первый перевод — двенадцатое февраля сорок третьего года.

Подтверждение получения — восемнадцатое февраля.

E.M.

Второй перевод — девятнадцатое марта.

Подтверждение — двадцать четвертое марта.

E.M.

Эшфорд задержался на этом листе дольше, чем на первом.

Третий перевод — тридцатое апреля.

Подтверждение — шестое мая.

E.M.

Он вернулся к первому листу, посмотрел на него еще раз и положил руки на стол.

— Мистер Финч.

— Да?

— Эти даты на записках. Это дата, которой их пометил тот, кто писал? Или дата, когда они попали к вам в контору?

— Первое. — Финч ответил без запинки; было видно, что этот вопрос он себе задавал сам. — Это дата, которую ставил отправитель. Мы отмечали поступление отдельно, в журнале.

— Журнал сохранился?

— У меня — нет. В архиве нашей конторы. Старые журналы отвезли туда в сорок шестом.

— То есть они целы.

Финч моргнул.

— Должны быть целы. Я об этом как-то не думал.

— Их можно найти?

— Можно. По году и номеру дела.

— Свяжитесь с конторой, — сказал Эшфорд. — Пусть найдут журналы и проверят даты поступления этих трех записок. Там будет то, чего у нас сейчас нет вовсе.

Элеанор записала: «журналы конторы Финча за сорок третий год — даты поступления».

— А пока?

— А пока, когда именно каждая записка легла вам на стол, вы сказать не можете.

— Не могу. — Финч подумал. — Помню только, что приходили они не сразу. Неделя, две. Иногда больше.

— Хорошо. Дальше. Чем подтверждаются даты самих переводов?

— Вот этим. — Финч разложил банковские листы, как карты. — Февральский — поручение и копия распоряжения. Мартовский и апрельский — то же самое, плюс подтверждения исполнения из банка. Они пришли позже, когда деньги ушли.

— Разница между поручением и подтверждением исполнения — какая?

— Поручение — это то, что я велел банку сделать. Подтверждение — это то, что банк сделал. — Он усмехнулся невесело. — В моем деле это две очень разные бумаги. Я их сохранил, потому что первая говорит, что я велел, а вторая — что не я один.

— Каждая записка относится к отдельному платежу?

— Да.

— Как вы связывали конкретную записку с конкретным платежом?

— По номеру счета и по сумме. В каждой записке подтверждают получение определенной суммы. Они совпадают с переводами. — Финч показал пальцем, не касаясь бумаги. — Вот. Февраль. Март. Апрель.

Эшфорд посмотрел. Совпадали.

Элеанор писала, не поднимая головы. Потом она все-таки подняла.

— Можно вопрос?

— Нужно, — сказал Эшфорд.

— А могли записки быть написаны заранее? — Она посмотрела на Финча. — Скажем, все три сразу, а привезли их потом, по одной.

— Это возможно, — сказал Эшфорд. — Поздняя доставка сама по себе ничего бы не объясняла: записка подтверждает получение конкретной суммы по конкретному переводу, а переводы были в марте и в апреле. Но заранее подписанную расписку это не исключает.

— Тогда что нужно?

— Выяснить, когда определяли суммы. — Он повернулся к Финчу. — Они менялись?

— Менялись. Мартовская была вдвое меньше февральской.

— И вам ее назвали по телефону.

— Да.

— За сколько дней до перевода?

— За день. Иногда в тот же вечер.

— Это значит, что вы узнали сумму за день, — сказал Эшфорд. — А не то, что за день до этого ее не знал тот, кто вам звонил. Пока мы знаем только, когда суммы сообщили вам.

Элеанор записала и это.

Эшфорд снова опустил взгляд на три листа.

Восемнадцатое февраля.

Двадцать четвертое марта.

Шестое мая.

Он молчал, наверное, полминуты.

— Мистер Эшфорд, — сказал Финч. — Что не так?

Эшфорд отодвинул стул от стола, чтобы видеть обоих.

— Человека, у которого были такие инициалы, звали Этьен Моро.

Элеанор перестала писать.

— Вы его знали? — спросила она.

— Знал.

— Он француз?

— Француз. Он занимался тем же, для чего сэр Эдмунд посылал деньги: людьми, которых нужно было вывезти из Франции. — Эшфорд помолчал. — Я работал с ним в сорок втором и сорок третьем. Финансовой стороны я не знал вовсе. Я даже не знал, что там были английские деньги.

— И что с ним стало? — спросил Финч.

— Он погиб.

— Когда?

— Первого марта сорок третьего года, — сказал Эшфорд. — Я был рядом.

Он помолчал.

— У меня от него осталась зажигалка. С этими самыми буквами на крышке.

В комнате стало очень тихо.

Он не собирался ничего рассказывать. Он просто на секунду перестал держать это на расстоянии, и оно тут же оказалось ближе, чем следовало.

Ферма стояла в трех милях от дороги, и печь в ней топили сырыми дровами, так что дым шел в комнату и оба они всю ночь кашляли и ругались. Моро сидел на полу у стены и чистил яблоко перочинным ножом — одной длинной спиралью, не отрывая кожуры, и очень сердился, когда она рвалась. Он говорил, что это единственное, что он умеет делать по-настоящему хорошо.

Он говорил по-английски медленно, с длинными паузами перед трудными словами, и в этих паузах слышно было, как он про себя проверяет грамматику. Голос был низкий, чуть сиплый от табака и дыма.

Зажигалку Эшфорд взял у него за три недели до того. Свою он посеял, а Моро бросил ему свою через стол и сказал: «Вернешь в Лондоне». Никакой торжественности не было и в помине; они оба тогда были совершенно уверены, что Лондон будет.

Первого марта они шли от фермы к дороге, порознь, метрах в тридцати друг от друга — так было положено.

Дальше Эшфорд помнил четыре или пять секунд, о которых не рассказывал никому.

Он помнил голос.

И совершенно не помнил лица.

Он много раз потом пытался собрать его заново — темные волосы, улыбку, глаза, которые в одном воспоминании были серыми, а в другом карими, — и каждый раз получался другой человек. Это была не забывчивость. Это было устройство его собственной головы, с которым он прожил всю жизнь и которое впервые в жизни показалось ему подлостью.

Голос остался. Голос он мог бы узнать через двадцать лет из соседней комнаты.

Лица не было.

— Мистер Эшфорд.

Он поднял голову.

Финч смотрел на него без всякого любопытства — скорее с тем осторожным сочувствием, с каким смотрят на человека, у которого только что что-то отняли, хотя он этого и не показывает.

— Простите, — сказал Эшфорд. — Я слушаю.

— Я спросил, уверены ли вы.

— В дате?

— В том, что он погиб.

— Уверен, — сказал Эшфорд. — Я не читал об этом в отчете и не узнал его на плохой фотографии. Я разговаривал с ним за полчаса до этого, находился в тридцати метрах, а потом подошел и оставался с ним до конца. Это заняло около четверти часа.

Финч медленно перевел взгляд на разложенные листы.

— Двадцать четвертое марта, — сказал он. — Шестое мая.

— Да.

— Он не мог их подписать.

— Если речь о Моро, то в указанные даты — не мог. Но подпись могла появиться раньше.

Финч поднял голову.

— В каком смысле «если»?

— В прямом. — Эшфорд положил ладонь рядом с первой запиской, не касаясь ее. — Две буквы — это не имя. Этьен Моро, Эмиль Мартен, Элизабет Марш, эдинбургский банк «Э. и М.». Я знал человека с такими инициалами, и он имел отношение к тому же делу. Это причина проверять, а не вывод.

— Но вы побледнели, когда увидели вторую дату, — сказала Элеанор.

— Побледнел.

— И?

— И это тоже не доказательство, — сказал Эшфорд. — Особенно мое.

Он посмотрел на три подписи. Они были похожи. Все три — тонким пером, все три с той же наклоненной вправо «E». Он смотрел на них минуту, потом отодвинулся.

— Мисс Блейк, вы разбираетесь в почерках?

— Нет.

— Я тоже. Я вижу, что они похожи, и это ровно ничего не значит. Похоже пишет половина Европы, а человек, который хотел бы, чтобы было похоже, постарался бы. Здесь нужен эксперт и нужен образец настоящей руки Моро, а у меня его нет.

— У вас есть зажигалка, — сказала Элеанор.

— На зажигалке гравировка. Ее делал мастер, а не он.

Он снова придвинул стул к столу.

— Теперь другое, мистер Финч. Мартовский и апрельский переводы. На чьем распоряжении они основывались?

Финч потер лоб.

— На первоначальном.

— То есть на февральском разрешении сэра Эдмунда.

— Да.

— Он подтверждал каждый перевод отдельно?

— Нет.

— Вы его спрашивали?

— Нет. — Финч сказал это ровно и не стал ничего смягчать. — Не спрашивал ни разу. Он дал деньги и сказал, что указания будут приходить. Указания приходили. Я считал, что это то же самое поручение, только по частям.

— Вы могли позвонить ему и спросить.

— Мог. — Финч посмотрел на свои руки. — Я говорил себе, что телефон — не место для таких разговоров, что человек занят, что он сам велел не тревожить его по мелочам. Это все правда, мистер Эшфорд. И все это неважно. Я просто не позвонил. Три раза не позвонил.

Элеанор перестала писать и опустила карандаш.

— Что вам говорили о назначении денег? — спросил Эшфорд.

— Что нужно то же самое. Иногда — что нужно быстрее.

— Точные слова помните?

— Нет, — сказал Финч. — Не помню, и не буду делать вид. Прошло шесть лет. Общий смысл был такой: продолжаем, срочно, сумма такая-то, счет тот же.

— Вы записывали эти разговоры?

— Только цифры. Сумму, счет, дату. — Он полез в портфель и вытащил сложенный вчетверо листок из блокнота, потертый на сгибах. — Вот. Здесь три записи моей рукой. Больше ничего.

Эшфорд развернул листок. Три строчки. Даты, суммы, номер счета. Никаких имен.

Он переписал их в блокнот, а Элеанор записала, что он их переписал.

— Мистер Финч, — сказал он. — Сэр Эдмунд просил привезти все, где есть даты. Он повторил это дважды.

— Да.

— Кажется, я начинаю понимать, что он хотел посмотреть.

— Что?

— Не сколько ушло денег и не куда. — Эшфорд положил ладонь на три записки. — А до какого числа все это оставалось тем, чем он его считал.

Финч смотрел на него, не понимая, потом понял, и лицо у него стало нехорошим.

— Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать очень немного, — перебил Эшфорд. — Я знаю, что человек с такими инициалами, которого знал я, умер первого марта. Я не знаю, его ли это инициалы на бумагах. Я не знаю, кто писал эти две записки. Я не знаю, кто в действительности получал деньги в марте и в апреле. И я не знаю, знал ли человек, который звонил вам по вечерам, что тот, от чьего имени он говорит, к тому времени уже мертв.

— Но кто-то ведь получал, — сказала Элеанор.

— Кто-то получал.

Она подумала.

— Значит, первым делом нужно понять не почерк, а другое. Был ли ваш Моро вообще связан с этой цепочкой. Иначе вы шесть лет спустя строите все на двух буквах и на том, что вам их больно видеть.

— Совершенно верно, — сказал Эшфорд.

— Как это проверяется?

— Обычно — через людей, которые вели ту работу, и через банк на той стороне. Это письма, запросы и полгода времени. — Он взглянул на окно, за которым лежало серое озеро. — А у нас перекрытая дорога и один телефон.

— Телефон уже кое-что, — сказала Элеанор.

Они сверили записи. Это заняло минут двадцать: даты переводов, даты записок, суммы, номер счета, три строки на потертом листке. Элеанор читала вслух, Эшфорд сверял со своим блокнотом, Финч подтверждал. Ошиблись дважды — оба раза в номере счета, оба раза Элеанор.