Смерть в отеле «Блэкмир»

— По-английски. По-французски она сказала другое, но я не поняла.

Бриггс молча долил Моргану виски и отошел к дальнему концу стойки, где начал протирать и без того чистые стаканы.

Хорошая прислуга, отметил Эшфорд, умеет уходить, не выходя из комнаты.

— А вы, мисс Блейк? — спросил он. — Вас тоже пригласили письмом?

— Меня пригласили телеграммой. Это дешевле, а я всего лишь журналист.

— И вам предложили написать историю отеля.

— Мне предложили написать историю дома. Разница есть.

— Какая?

Элеанор поставила стакан на подоконник.

— Отель существует двадцать три года. Дом — двести с лишним. Мне сказали, что материалы предоставят.

— Предоставили?

— Книги гостей за двадцатые и тридцатые. Счета. Две коробки фотографий. — Она помолчала. — Все, что относится к сорок первому и позже, «пока не подготовлено».

— Кем не подготовлено?

— Хороший вопрос. Я задавала его дважды. Сэр Эдмунд оба раза отвечал одинаково.

— «Завтра»? — предположил Эшфорд.

Элеанор посмотрела на него внимательно.

— Именно.

Морган хмыкнул.

— У этого человека одно слово на всех.

— И все-таки вы приехали, — сказал Эшфорд.

— Конечно, приехала. — Она пожала плечами. — Мне двадцать девять лет, я пишу о деревенских выставках цветов, и человек с таким именем предлагает мне двести лет истории. Я бы приехала, даже если бы мне пообещали одни счета за уголь.

— А фотография в салоне?

— Вот она как раз подготовлена. Висит на стене, и на ней стоит дата.

— Вы спрашивали, кто на ней?

— Спрашивала Уиткомба.

— И?

— Он назвал четверых. Все четверо — местные и все давно умерли. — Элеанор посмотрела на свои руки. — На снимке одиннадцать человек.

Морган поставил стакан.

— Мне начинает нравиться этот дом.

— Мне тоже, — сказала Элеанор. — И это меня беспокоит.

Эшфорд ничего не сказал. Он думал о том, что за этот вечер услышал уже три разные причины, по которым люди оказались в Блэкмире в середине ноября, и все три вели в одну сторону.

Назад.

— А вас? — спросила Элеанор.

— Что меня?

— Вас чем позвали?

— Дурной погодой и хорошим ужином.

— Это не ответ.

— Нет, — согласился Эшфорд. — Но он звучит лучше, чем настоящий.

Она не стала настаивать. Ему это нравилось в ней все больше.

Дверь из холла открылась.

Вошел Уиткомб — без спешки, как человек, у которого в списке еще семь пунктов и все они успеются.

— Прошу прощения, господа. Бриггс, бар закрываем в половине одиннадцатого, как обычно.

— Понял, сэр.

Морган обернулся.

— Уиткомб, скажите честно. Вы вообще спите?

— Разумеется, сэр. По расписанию.

Он уже собирался выйти, но Эшфорд поднял руку.

— Один вопрос.

— Да, сэр?

— Одиннадцатое место за столом.

Уиткомб остановился.

— Сэр Эдмунд ожидал гостя.

— Сегодня?

— К ужину. — Управляющий помолчал ровно столько, сколько требовалось, чтобы решить, сколько именно сказать. — Комната приготовлена со среды.

— Значит, его ждали давно.

— Комнату готовят один раз, сэр. Ждут дольше.

Элеанор повернулась в кресле.

— Он не приехал из-за дороги?

— Возможно, миледи… прошу прощения. Мисс Блейк.

— Ничего.

— У Блэк-Бек вода поднялась еще днем. Беккет ездил смотреть после обеда. Проехать можно, но не всякому и не всякой машине.

— А телефон? — спросил Морган.

— Телефон работает, сэр. Никто не звонил.

— И это вас не тревожит?

Уиткомб посмотрел на него совершенно спокойно.

— Меня тревожит холодный суп, сэр. Все остальное обычно решается само.

Он вышел.

Морган покачал головой.

— Однажды я его дожму.

— Не дожмете, — сказала Элеанор.

— Почему?

— Потому что он вас любит. Иначе он бы вам не отвечал.

Эшфорд достал карманные часы. Десять минут десятого. Маленькие часы над стойкой показывали четверть десятого. Все как всегда. Он убрал часы обратно.

Рояль в салоне на несколько секунд стал громче, потом снова стих.

— Он играет уже полчаса одно и то же, — заметил Морган.

— Двадцать минут, — сказал Эшфорд.

— Вы считали?

— Нет. Просто слышал.

В коридоре раздались шаги.

Эшфорд узнал их не сразу — ковер съедал половину звука, — но походка была ровной и неторопливой, и человек остановился в дверях, прежде чем войти.

— Доктор, — сказал Морган. — А говорили, что рано встаете.

Доктор Хейл стоял в проеме, все еще в вечернем костюме, только без галстука.

— Встаю рано. Засыпаю плохо. Это разные болезни.

Он подошел к стойке.

— Бриггс, содовой воды, если можно.

— Разумеется, сэр.

— И льда не надо.

Морган подвинул стакан.

— Виски?

— Нет, благодарю.

— Из принципа?

— Из опыта.

Он взял стакан с содовой и сел на второй табурет от Эшфорда, оставив между ними пустое место — так садятся люди, которые не собираются задерживаться.

— Ветер, — сказал он. — В Лондоне я его не слышу. Здесь он идет прямо через окно.

— Вам дали плохую комнату, — заметил Морган.

— Мне дали комнату с видом на озеро. Вид ночью примерно такой же, как ветер.

Элеанор улыбнулась.

— Вы всегда так говорите о своих пациентах?

— Только о комнатах. Пациенты обидчивее.

Эшфорд слушал.

Голос ровный. Дыхание спокойное. Ни спешки, ни лишних слов.

Врач после ужина, которому не спится в чужом доме.

— Сэр Эдмунд еще у себя? — спросил Хейл, ни к кому конкретно не обращаясь.

— В библиотеке, — ответила Элеанор. — Он просил не беспокоить.

— Значит, работает.

— Вы его давно знаете, — сказал Эшфорд.

— Достаточно, чтобы понимать: когда он запирается с бумагами, разумнее оставить его в покое. — Хейл отпил содовой. — Он не любит, когда его лечат в неурочное время.

— А в урочное?

— В урочное он не любит еще сильнее. Но соглашается.

Морган засмеялся.

Хейл допил содовую, поставил стакан и посмотрел на часы над стойкой.

— Четверть десятого, — сказал он скорее себе, чем остальным. — Пора хотя бы попытаться. Спокойной ночи, господа.

— Уже?

— Я честно попробовал не спать. — Хейл слегка улыбнулся. — Не получилось.

Он поправил очки, кивнул Элеанор и вышел в коридор.

Шаги удалились в сторону холла. Морган проводил его взглядом.

— Ровный человек.

— Что вы имеете в виду? — спросила Элеанор.

— То и имею. За четыре дня он ни разу не повысил голос, ни разу не пошутил дважды подряд и ни разу не сказал ничего лишнего. — Морган пожал плечами. — Я таких встречал. Обычно они лучшие в своем деле.

Рояль замолчал — не оборвался на середине, как раньше, а закончил фразу и остановился.

Через минуту в коридоре снова стало слышно шаги — быстрые, легкие. Кто-то прошел мимо бара в сторону лестницы и не остановился.

— Ричард, — сказала Элеанор.

— Вы узнали по шагам? — спросил Морган.

— Я узнала по тому, что музыка кончилась.

Эшфорд улыбнулся в стакан.

Дом постепенно затихал. Сначала кухня — где-то далеко перестала звенеть посуда. Потом коридор. Потом лестница. В таких домах тишина устанавливается не сразу, а слоями, сверху вниз, и последним всегда остается дождь.

Элеанор поднялась.

— Я, пожалуй, пойду. Завтра мне обещали коробку фотографий и, вероятно, снова слово «завтра».

— Спокойной ночи, — сказал Эшфорд.

— Спокойной ночи. — Она задержалась у двери. — Мистер Эшфорд.

— Да?

— Вы весь вечер слушаете, но почти ничего не спрашиваете.

— Спрашивать буду завтра.

— Вот видите. — Она улыбнулась. — Он вас все-таки заразил.

Она вышла.

Морган допил виски и посмотрел на бутылку с сомнением человека, который уже принял решение и теперь ищет для него оправдание.

— Еще одну?

— Нет, — сказал Эшфорд.

— Правильно. — Морган отодвинул стакан. — Хотя и обидно.

Они вышли в холл вместе.

Здесь было прохладнее. Камин почти догорел, лампы горели вполсилы, и большие часы у лестницы шли так громко, как ходят только ночью.

Эшфорд по привычке взглянул на них: двадцать минут десятого.

Из столовой донесся звук отодвигаемого стула.

Томас сидел там же, где они его оставили, перед почти пустой бутылкой. Свечи на столе догорели до половины, и слуги, видимо, решили не мешать.

Он поднял голову.

— А. Сыщик.

— Мистер Рэйвенкрофт.

— Не надо. Меня так называют только когда я должен деньги. — Он поднялся, держась за спинку стула, и постоял, привыкая к вертикальному положению. — Он еще там?

— Кто?

— Дядя. В своей крепости.

— Насколько я знаю, да.

Томас кивнул.

— Знаете, что самое смешное? — Он говорил не зло, а устало. — Я даже не помню, сколько мне нужно. Я помню только, что должен буду просить.

Морган взял его под локоть.

— Пойдемте, я вас доведу до лестницы.

— Я дойду.

— Я знаю. Поэтому и предлагаю.

Томас неожиданно засмеялся.

— Американцы.

Они пошли к лестнице.

Эшфорд остался в холле. Он не собирался ничего делать. Просто стоял у догорающего камина, слушал дождь и думал о том, что почти каждый в этом доме сегодня сказал ему что-то, чего сам не заметил.

Из буфетной появился Уиткомб.

Он шел с той же ровной скоростью, что и всегда, и нес небольшой поднос с графином воды.

— Сэр.

— Уиткомб.

Управляющий свернул направо и скрылся в коридоре, ведущем к библиотеке. Эшфорд слышал его шаги по темному ковру. Потом шаги стихли.

Три коротких стука.

Пауза.

Еще три.

Тишина.

Эшфорд ждал, сам не зная зачем.

Через полминуты Уиткомб вернулся. Поднос был все еще у него в руках.

— Он не ответил, — сказал Эшфорд.

— Сэр Эдмунд просил его не беспокоить, сэр.

— И это все?

Уиткомб посмотрел на него без всякого выражения.

— За двадцать семь лет, сэр, я научился отличать «не открыл» от «не ответил». Сегодня он не ответил.

— В чем разница?

— Когда он не хочет, чтобы входили, он говорит это через дверь. Сегодня он ничего не сказал.

Он поставил поднос на столик у лестницы и поправил салфетку, будто это имело значение.

— Я зайду через четверть часа, сэр. Он иногда засыпает в кресле. В его возрасте это не преступление.

Эшфорд кивнул. Ему нечего было возразить.

Морган спустился по лестнице.

— Доставил. Уснул, кажется, еще на ступеньках. — Он потер шею. — Славный малый, но ему нужен не дядя, а работа.

— Он это знает.

— Все это знают. Знать — самое бесполезное из умений.

На площадке второго этажа появилась леди Рэйвенкрофт. Она уже переоделась — темный халат, волосы собраны — и спускалась, держась за перила.

— Мистер Эшфорд. Мистер Морган.

— Миледи.

Она дошла до нижней ступени и остановилась.

— Эдмунд еще внизу?

— В библиотеке, — сказал Эшфорд.

— Он не поднимался?

— Нет.

Вивиан посмотрела в сторону коридора. Ничего в ее лице не изменилось, но Эшфорд отметил, что рука на перилах осталась на месте.

— Он просил не беспокоить, — сказал Уиткомб.

— Я знаю, что он просил.

Она пошла к библиотечному коридору.

Свет там был слабее: лампы стояли далеко друг от друга, и между ними оставались темные промежутки. Их шаги звучали неожиданно громко.

Вивиан остановилась перед дверью и постучала.

— Эдмунд.

Тишина.

Она постучала снова, сильнее.

— Эдмунд, это я.

Дождь ударил в окно в конце коридора.

Больше ничего не было слышно.

Вивиан взялась за ручку и повернула ее.

Дверь не открылась.

Она повернула еще раз, уже двумя руками.

— Заперто.

— Он всегда запирается, когда работает, — сказал Уиткомб.

— Он всегда отвечает, — сказала Вивиан.

Впервые за вечер ее голос прозвучал иначе.

Уиткомб не стал спорить.

— Я принесу ключ.

Он ушел быстрее, чем обычно ходил.

Морган подошел ближе к двери и наклонился.

— Свет там есть?

Эшфорд опустился на одно колено.

Между дверью и порогом была узкая щель, но дуб лежал плотно, и разглядеть можно было немного. Он приложил ладонь к полу.

Из-под двери шел холод. Не сквозняк старого дома, а именно холод — ровный, уличный, ноябрьский.

— Странно, — сказал Морган.

— Да.

Эшфорд поднялся и прислушался. За дверью не было ничего. Ни движения, ни скрипа кресла, ни бумаги. Только ветер, но ветер звучал так, как будто был не за стенами, а внутри комнаты.

Вернулся Уиткомб с большим ключом на кольце.

— Позвольте.

Он вставил ключ в скважину.

Ключ вошел на треть и остановился.

Уиткомб попробовал еще раз, осторожнее, потом нажал сильнее и сразу перестал.

— С той стороны ключ, — сказал он.

— Что это значит? — спросила Вивиан.

— Это значит, что дверь заперли изнутри, миледи. И ключ оставили в замке.

На лестнице послышались шаги.

Сверху спускался доктор Хейл — в рубашке, наспех надетом жилете, с непричесанными волосами.

— Что происходит?

— Он не отвечает, — сказала Вивиан.

Хейл посмотрел на дверь, потом на Уиткомба.

— Заперто?

— Изнутри, сэр.

Несколько секунд никто не двигался.

Потом Хейл сказал очень спокойно:

— Ломайте.

Морган снял пиджак и отдал его Элеанор, которая появилась в конце коридора с лампой в руке и, судя по лицу, поняла все еще до того, как дошла.

— Отойдите, — сказал Морган.

Он ударил в дверь плечом.

Дуб выдержал.

Второй удар — с разбега, всем весом.

Что-то хрустнуло, но дверь осталась на месте.

— Замок, — сказал Уиткомб. — Бейте ниже ручки.

Третий удар пришелся туда, куда он показал.

Дерево вокруг замка треснуло, ключ с той стороны выпал на пол с коротким металлическим звуком, и дверь распахнулась внутрь.

Из комнаты вышел холод.

Лампа на письменном столе горела. Камин почти погас, только несколько углей еще краснели под золой. Большое окно в дальней стене было открыто — не настежь, на ширину ладони, — и тяжелая штора у него медленно шевелилась.

На полу между столом и креслом лежал сэр Эдмунд Рэйвенкрофт.

Кресло было отодвинуто. Трость лежала в стороне, у ножки стола.

Вивиан сделала шаг вперед.

Хейл оказался быстрее.

— Не подходите. Пожалуйста.

Он опустился на колени рядом с телом, взял запястье, подержал. Потом положил ладонь на шею, чуть ниже челюсти. Наклонился к лицу.

Эшфорд стоял в дверях и смотрел не на доктора, а на комнату.

Одна дверь.

Одно окно.

Ключ на полу, у самого порога, — тот, который только что выпал из скважины с внутренней стороны.

Больше в библиотеке никого не было.

Хейл выпрямился, но не встал.

— Уиткомб, поднесите лампу.

Управляющий подошел.

Свет упал на лицо сэра Эдмунда.

Доктор осторожно приподнял веко, посмотрел, отпустил. Потом расстегнул воротник и приложил ухо к груди.

Он держал так дольше, чем нужно было, чтобы понять.

— Сколько времени? — спросил он, не поднимая головы.

Уиткомб посмотрел на каминные часы.

— Половина десятого, сэр.

Хейл кивнул и наконец поднялся. Снял очки, протер их и надел обратно.

— Мне очень жаль, леди Рэйвенкрофт.

Вивиан не двинулась с места.

— Он…

— Да.

Тишина в комнате была неправильной. Слишком много воздуха, слишком мало звука. Штора у открытого окна поднималась и опускалась, и на подоконник изнутри падали редкие капли.

— Как? — спросила Вивиан.

Хейл ответил не сразу.

— Я лечу его… лечил его четыре года, — сказал он. — Сердце. Об этом знали все за сегодняшним столом, включая его самого. Сегодня он много волновался.

— Значит, приступ.

— Скорее всего.

— Скорее всего?

— Миледи, я врач, а не судья. — Он говорил ровно, без нажима. — Я могу сказать, что это выглядит как сердце. Все остальное скажет тот, кто будет осматривать его при дневном свете.

Морган стоял у стены, все еще тяжело дыша после двери.

— Надо звонить.

— Да, — сказал Уиткомб. — Я позвоню в Пенрит.

Он вышел.

Элеанор поставила лампу на край стола и отошла к двери. Лицо у нее было очень белым, но она не сказала ни слова и ни к чему не притронулась.

Эшфорд подошел к окну, но закрывать его не стал.

Внизу под стеной был крутой склон, за ним — темнота и невидимая вода. Ветер шел ровно, с озера, и в комнате от него пахло мокрым камнем.

— Оно было открыто, когда мы вошли, — сказал он.

— Я видела, — ответила Элеанор.

— Я тоже, — сказал Морган.

Хейл посмотрел на окно.

— Ему могло не хватать воздуха. Это бывает.

— Могло, — согласился Эшфорд.

Он достал часы. Двадцать пять минут десятого. Он посмотрел на них дольше, чем требовалось, и убрал в карман.

Потом наклонился и поднял с ковра выпавший ключ — не за бородку, а за самый край кольца — и положил его на стол, рядом с лампой.

Ключ был обыкновенный — тяжелый, старый, с потертой головкой.

Хейл прикрыл лицо сэра Эдмунда салфеткой со столика.

— Здесь больше нечего делать, — сказал он. — Леди Рэйвенкрофт, вам лучше подняться. Я дам вам что-нибудь, чтобы уснуть.

— Я не буду спать.

— Я знаю. Но предложить обязан.

Вивиан посмотрела на мужа.

Потом на окно.

Потом на дверь с расщепленным косяком.

— Он сам ее запер, — сказала она.

Никто не ответил.

Эшфорд стоял посреди библиотеки и слушал.

Дождь. Ветер в открытом окне. Шаги Уиткомба где-то далеко в холле. Тихое потрескивание последнего угля в камине.

И больше ничего.

Комната была совершенно пуста.

Одна дверь, запертая изнутри.

Один ключ, оставшийся в замке с той же стороны.

Одно окно, открытое над крутым склоном к черной воде.

И человек, который, судя по всему, закрыл эту дверь собственной рукой.

Глава 4

Человек с дороги

Первым в библиотеке заговорил Морган.

— Надо закрыть окно.

Он уже шагнул к нему, когда Эшфорд поднял руку.

— Не надо.

— Там льет.

— Я знаю.

— Через час здесь будет лужа.

— Через час здесь будет полицейский из Пенрита, — сказал Эшфорд. — И он спросит, кто что трогал.

Морган остановился.

— Вы серьезно.

— Пока не знаю. Но закрыть окно можно в любую минуту, а открыть его обратно так, как оно было, уже нельзя.

Американец подумал, потом отступил на шаг и опустил руки.

— Хорошо. Ваш дом, ваши правила.

— Дом не мой.

— Тем более.

Вивиан стояла там же, где остановилась, — в трех шагах от двери, не проходя дальше. Свет от лампы на столе доставал до нее только наполовину.

— Уиткомб, — сказала она.

Управляющий появился в дверях сразу, будто ждал.

— Миледи.

— Позвоните в Пенрит. Врачу и в полицию.

— Я как раз собирался, миледи.

— И скажите Мэри, чтобы никто из прислуги сюда не входил.

— Разумеется.

Он ушел.

В библиотеке стало слышно, как в открытое окно бьет дождь. Не сильно — ветер шел вдоль стены, и внутрь попадала только водяная пыль, но холод входил свободно и уже дошел до двери.

Элеанор отступила к книжным полкам. Она ни к чему не притрагивалась и ничего не спрашивала.

Хейл стоял возле накрытого тела, глядя в пол, — как человек, который сделал все, что мог, и знает, что этого было немного.

— Леди Рэйвенкрофт, — сказал он наконец. — Вам действительно лучше подняться.

— Я слышала вас в первый раз.

— Тогда я скажу иначе. Здесь холодно, а вы в халате.

Вивиан посмотрела на него.

Потом на мужа.

— Через минуту.

Хейл не стал настаивать.

Эшфорд отошел к дальней стене и остановился, стараясь не смотреть на тело дольше, чем требовалось. Получалось плохо.

Чуть больше двух часов назад этот человек стоял в холле, опирался на трость и говорил ему: «Не наглейте, мистер Эшфорд. Мы знакомы всего три минуты». Завтра после завтрака он собирался объяснить, зачем позвал в ноябрьский Блэкмир девять человек и почему знал о памяти Эшфорда то, чего почти никто не знал.

Теперь у Эшфорда было утро, но не было собеседника.

Он поймал себя на том, что злится. Это было бесполезное чувство, и он отложил его на потом.

Комната. Начинать всегда следовало с комнаты.

Библиотека была большой и старой: книжные шкафы до потолка, кресла, шкафчик с бутылками у стены, письменный стол под окном. Камин почти погас. Одна дверь — выбитая. Одно окно — открытое.

Эшфорд подошел к окну. Створка была распахнута внутрь примерно на ширину ладони и держалась так, будто ее не открывали до конца, а просто толкнули и оставили.

Он присел на корточки. Подоконник изнутри был влажным — не залитым, а именно влажным, как бывает, когда мелкая водяная пыль ложится долго и ровно. Нижний край шторы отсырел и потемнел на несколько дюймов. На полу перед окном лежала узкая полоса мелких капель.

И больше ничего. Ни грязи. Ни следов. Ни отпечатка мокрой подошвы на темном ковре.

Эшфорд посмотрел наружу. За окном была почти полная темнота. Свет из комнаты доставал до мокрого камня стены и обрывался. Земля уходила вниз круто, и внизу, футах в двенадцати, угадывался склон, а за ним — озеро.

Он еще раз посмотрел на ковер. Человек, который влез бы в это окно снаружи в такую ночь, оставил бы после себя половину графства.

— Что вы там ищете? — спросил Морган.

— Пока ничего.

— Это звучит как ответ полицейского.

— Это звучит как правда.

Эшфорд выпрямился и повернулся к столу.

Лампа с зеленым абажуром горела ровно. На столе лежали бумаги — стопка счетов, придавленная тяжелым пресс-папье, раскрытая книга регистрации, чернильница.

И бокал.

Небольшой, толстого стекла. На дне осталось меньше глотка темной жидкости.

Эшфорд наклонился, не касаясь его. Бренди.

Он выпрямился и посмотрел на шкафчик у стены. Дверца была прикрыта неплотно. Внутри стояли несколько бутылок; одна из них — с бренди — стояла чуть впереди остальных.

— Леди Рэйвенкрофт.

Вивиан подняла глаза.

— Да?

— Сэр Эдмунд пил бренди?

Она посмотрела туда, куда он смотрел. Несколько секунд молчала.

— Нет.

— Никогда?

— Он его не любил. Говорил, что это напиток для людей, которым нечего вспоминать. — Она перевела дыхание. — Он пил шерри. Один бокал за вечер.

— Иногда два, — сказал Хейл. — Когда я не смотрел.

Он произнес это без улыбки, и почему-то от этого стало только хуже.

— Но не бренди, — сказал Эшфорд.

— Не бренди, — повторила Вивиан.

Эшфорд еще раз посмотрел на бокал и не стал ничего добавлять.

Рядом с чернильницей лежал лист бумаги — не в стопке, а отдельно, чуть развернутый, как будто человек отодвинул его от себя, а потом собирался вернуться.

Эшфорд наклонился над столом.

Наверху страницы стояли два слова.

Его собственное имя.

Он несколько секунд стоял неподвижно.

— Что там? — спросил Морган.

— Письмо.

— Кому?

Эшфорд не ответил сразу.

— Мне.

Элеанор отошла от полок на шаг и остановилась. Никто не подошел ближе.

Эшфорд достал платок, взял лист за самый край и повернул его к свету.

Почерк был тот же, что и в приглашении. Первые строки лежали ровно, буквы держали линию, наклон был твердым и старомодным.

Потом что-то менялось.

К середине страницы строки начинали слегка съезжать вниз. Буквы становились крупнее и хуже связанными между собой. В одном месте перо оставило кляксу и было отведено в сторону.

Последняя строка обрывалась — не точкой, не запятой: просто заканчивалась на середине слова, и дальше шел чистый лист.

Эшфорд прочитал.

«Мистер Эшфорд,

я должен был написать это девять дней назад и не написал. Мне казалось, что человек в моем возрасте имеет право оставить объяснения на утро.

Завтра я расскажу вам все по порядку. Сегодня запишу только то, что мне трудно сказать вслух.

Я позвал вас не для того, чтобы вы что-то нашли. Все, что можно было найти, я искал шесть лет и не нашел. Я позвал вас, чтобы вы услышали.

Имени я не знаю до сих пор. Если бы знал, я обошелся бы без гостей и без вас.

Здесь почему-то очень жарко. Камин почти погас, а мне жарко, и рука пишет хуже, чем дум»

Он положил лист обратно на стол, ровно так, как тот лежал, и накрыл его платком.

— И? — сказал Морган.

— Он не назвал ни одного имени.

— Совсем?

— Совсем.

Морган смотрел на него внимательно.

— Вы бледный.

— Я устал. Это было отчасти правдой.

Хейл посмотрел на письмо, потом на Эшфорда.

— Он писал его сегодня?

— Судя по чернилам, да.

— Тогда полиция захочет его увидеть.

— Захочет, — согласился Эшфорд. — Поэтому оно останется здесь.