Ревизия Ост-Индской компании

— Чем? — спросил Сандро.

— Не знаю, как будто... старым чаем, который на месяц забыли в чашке.

Сандро принюхался. Сергей был прав. Пахло именно так, затхлым, забытым, старым. Мох на стенах был влажным на ощупь, и когда Сандро провёл по нему пальцами, они стали липкими. Он некрасиво вытер их о штаны, но было плевать. В воздухе висел запах пыли, не обычной, а медной, ржавой, как будто здесь столетиями точили металл и ещё чувствовался запах мокрого камня. Холодного, тяжёлого, как в подвале, куда никогда не заглядывает солнце.

— Осторожно, — сказал Радде. Он шёл первым, держа эфирный фонарик. Его свет был слабым. Сандро провёл по одной из линий на стене. Металл был тёплым, как будто стены дышали.

— Что это? — спросил он.

— Карта, — ответил Радде. — Эфирная карта мира. Видите линии? Это жилы.

— Красиво, — тихо сказал Сергей. — Как паутина.

— Опасная паутина, — поправил Радде. — Разорви одну нить и всё рухнет.

Сандро хотел спросить, что он имеет в виду, но не стал. Он устал от его загадок. Они шли долго. Коридоры петляли. Сандро потерял счёт времени. Он уже начал думать, что они заблудились, когда Сергей вдруг остановился.

— Стойте, — сказал он.

— Что?

— Я слышу. — Сергей наклонил голову. — Кто-то... дышит.

Сандро прислушался. Сначала ничего. Потом услышали слабый, ритмичный звук, как будто вдалеке работали меха или дышало что-то очень большое.

— Это голем, — сказал Радде. — Мы пришли.

Они стояли в огромном зале. Свод терялся в темноте. В центре, на каменном постаменте, возвышался Голем.

Сандро видел големов раньше. В столице они грузили ящики, чистили улицы, помогали в порту, но этот был другим. Он был огромным, сажени четыре. Тело собрано из медных пластин, соединённых заклёпками, потемневшими от времени. Мох рос в трещинах, свисал с плеч, обвивал руки. Голем стоял, склонив голову, как будто спал. Его глаза — две большие линзы из горного хрусталя, были погасшими. В груди, под медной пластиной, виднелась сфера. Благинь. Тусклая, почти чёрная.

— Он мёртв? — шёпотом спросил Сергей.

— Нет, — Радде покачал головой. — Он спит.

Сергей подошёл к голему и осторожно коснулся его руки. Мох был мягким, как шерсть. Он провёл пальцами по пластинам, нащупал заклёпки, потом край грудной пластины.

— Тут можно открыть, — сказал он. — Я вижу шов.

— Не трогай, — резко сказал Радде. — Мы не знаем...

— Знаем, — Сергей посмотрел на него. — Он болен, я вижу, благинь засорилась, если почистить он оживёт.

— А если нет?

— Тогда мы ничего не потеряем, он и так спит.

Сандро перевёл взгляд с Сергея на Радде, потом на голема. Мох на его плечах шевелился от сквозняка, как будто голем дышал. Сандро вспомнил лотосы, оленей, слова старейшины: «Вы его разбудили. Значит, вы настоящий».

— Открывай, — сказал он.

Сергей кивнул и достал медную отвёртку. Пластина поддалась не сразу. Она была прикипевшей, но Сергей не торопился, а действовал медленно, аккуратно, как хирург. Сандро смотрел на его руки и думал: вот почему Сергей чинит машины. Потому что он их любит, а кто любит, тот не спешит.

Пластина отошла. Внутри, в медной колыбели, лежала благинь. Сфера размером с кулак, покрытая сетью трубок. Почти чёрная. Только в сердцевине теплилась крошечная голубая искра.

— Жива, — выдохнул Сергей. — Еле-еле, но жива.

Он осторожно вынул сферу. Трубки натянулись, как струны, но не порвались. Сергей достал флакон с очищающим маслом и капнул одну каплю, вторую, третью... Масло впиталось в сеть трубок, растеклось, как кровь по венам. Голубая искра задрожала, а потом вспыхнула.

Сфера засветилась. Свет разливался по трубкам, по медным жилам голема, по рукам, по ногам. Мох на плечах начал сохнуть и осыпаться. Линзы глаз дрогнули и открылись.

Сандро отшатнулся. Глаза голема светились тёплым, золотистым светом. Они были добрыми, как глаза старой собаки, которая узнала хозяина.

И тут голем чихнул, не сдержался, а просто взял и чихнул. Огромный, медный, четырёхметровый голем чихнул. Из его носа вылетело облако пыли, мха и каких-то мелких камешков. Сандро отпрыгнул в сторону, споткнулся, упал на пятую точку и замер, глядя на голема снизу вверх.

— Будь здоров, — сказал Сергей и засмеялся. Громко, заливисто, как ребёнок.

Голем посмотрел на него, потом на Сандро, потом на Радде и, кажется, смутился. Его медные щёки, если у голема могут быть щёки, стали чуть розовее. Он отвёл взгляд и медленно, очень медленно, протянул Сандро цветок.

Медный, со стеклянными лепестками, отливающими голубым. В сердцевине пульсировала крошечная искра. Сандро взял. Цветок был тёплым.

— Спасибо, — прошептал он.

Голем не ответил. Он просто смотрел на него, а потом медленно, очень медленно — опустился обратно на постамент. Свет в его глазах погас, но не до конца. Теперь в них теплилась та же искра, что и в цветке.

Сандро посмотрел на цветок, на одном из лепестков, у самого края, он заметил крошечную гравировку. Буквы были стёртыми, но он разобрал:

«Ост-Индская компания. Год 17—»

Цифры были стёрты, не временем, а кем-то, намеренно.

— Радде, — позвал он тихо. — Посмотри.

Учёный подошёл, взял цветок, поднёс к свету. Его лицо побледнело, а руки задрожали. Он смотрел на гравировку очень долго, а потом снова заплакал. Громко, с всхлипами, с соплями, как в первый раз.

— Ост-Индская компания, — тихо сказал он. — Значит, это правда.

— Что правда? — спросил Сергей.

Радде не ответил. Он смотрел на цветок, и слёзы текли по его лицу. Сандро впервые видел, как Радде плачет, это было... неприятно. Как будто увидел отца без штанов. Но в то же время, что-то в этом было, что-то настоящее.

— Потом, — сказал Радде. — Я расскажу вам потом, но не здесь. — Он вытер лицо рукавом. — И, пожалуйста, не смотрите на меня так.

— Как?

— Как будто я экспонат в музее. Я не экспонат, а просто старый дурак, который слишком долго молчал.

Сандро кивнул и забрал теплый, как будто живой цветок. Спрятал во внутренний карман.

Они вышли из зала молча. Голем остался стоять на постаменте. Он спал, но теперь уже не мёртвым сном.

Путешественники вышли на закате. Небо было сиреневым, как будто кто-то рассыпал чернила. Облака внизу порозовели. Яхта «Тамара» стояла на скале, как сказочная птица. Сандро вдохнул воздух, он пах снегом. Высокогорным, чистым, холодным снегом, хотя снега вокруг не было. Просто воздух на такой высоте пах именно так, как будто кто-то открыл морозильник. Сандро поёжился, но не от холода, от чего-то другого.

Он стоял у края площадки и смотрел вниз. Там, под облаками, была дельта. Лотосы. Олени и больная жила, Великий князь думал о ней, о том, кто её отравил и о гравировке.

— Ост-Индская компания, — тихо сказал он.

Сергей подошёл и встал рядом. Он больше не вытирал руки. Просто стоял и смотрел на закат.

— Что это значит? — спросил он.

— Не знаю, но наш Радде знает, или он не наш? Он однозначно что-то скрывает.

— Все что-то скрывают, — Сергей пожал плечами. — Даже ты.

— Я не скрываю.

— Скрываешь! Ты боишься.

— Чего?

— Того, что мы найдём, что правда окажется хуже, чем мы думаем.

Сандро помолчал, потом кивнул.

— Да. Боюсь.

— Я тоже, — сказал Сергей. — Но знаешь что?

— Что?

— Я голоден. Очень и если мы сейчас не вернёмся на корабль и не поедим, я начну есть мох со стен, а он, судя по запаху, несъедобный.

Сандро засмеялся. Легко, по-настоящему. Впервые за долгое время.

— Ты невозможен, — сказал он.

— Знаю, — Сергей хлопнул его по плечу. — Пойдём. Радде ждёт и, кажется, он готов всё рассказать.

Они вернулись на корабль. Радде сидел в кают-компании, разложив на столе старые карты. Перед ним стояла чашка чая. Она остыла, но он к ней не притронулся.

— Я расскажу, — сказал Радде. — Всё расскажу.

Он взял чашку, сделал глоток и поморщился.

— Чай холодный, — сказал он. — И горький.

— Так заварите новый, — сказал Сергей.

— Не в этом дело. — Радде посмотрел на него. — Дело в том, что этот чай последний. Я заварил его, когда мы вышли из дельты. Думал, что успею рассказать вам всё до того, как он остынет, но не успел, потому что я трус.

— Вы не трус, — сказал Сандро.

— Трус. — Радде поставил чашку. — Слушайте. Ост-Индская компания, это не то, что вы думаете, это не английская компания. Это...

Он замолчал, посмотрел на цветок, на гравировку.

— Это российская имперская компания, — сказал он.

Сандро почувствовал, как что-то холодное опускается в его грудь, как будто он проглотил кусок льда. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог. Слова застряли где-то в горле.

— Что? — наконец выдавил он.

— Российская, наша, — повторил Радде. — Она была создана двести лет назад. Империей, для торговли с Индией, а потом... потом англичане украли её историю. Переписали документы, присвоили себе и теперь весь мир думает, что Ост-Индская компания - британская, а это ложь.

Сандро долго молчал. Очень долго, смотрел на Радде, и в его глазах было что-то, чего Сергей раньше не видел, что-то тёмное и тяжёлое.

— Вы знали? — спросил Сандро тихим голосом.

— Знал.

— Как давно?

— С детства, мне отец рассказал.

— И вы молчали? — Голос Сандро начал подниматься. — Всё это время? Пока мы шли через дельту? Пока мы видели, как гибнут лотосы? Пока мы нашли этот цветок? Вы молчали?

— Я... — Радде сглотнул. — Я боялся.

— Боялись? — Сандро встал. Стол качнулся. Чашка Радде задрожала. — Вы боялись, а мы нет? Мы шли в крепость. Мы разбудили голема. Мы не знали, что нас ждёт, а вы знали и молчали.

— Ваше высочество... — начал Сергей.

— Нет, — Сандро обернулся к нему. — Пусть он скажет. Пусть скажет, почему он молчал! Почему он позволил нам идти вслепую? Почему он плакал в крепости, как ребёнок, вместо того чтобы сказать правду?

Радде опустил голову. Его плечи дрожали. Он не плакал. Уже не плакал. Он просто сидел, сгорбившись, как старик, которого ударили в спину.

— Потому что я трус, — сказал он. — Я всегда был трусом. Я знал правду, но боялся её рассказать. Боялся, что мне не поверят, что меня высмеют, что... что это ничего не изменит. Что мир останется таким, какой он есть и я... я предпочёл молчать, потому что так было легче, чем бороться.

Сандро долго смотрел на него. Очень долго, потом медленно сел. Опустился на стул, как будто из него выпустили воздух.

— Я злюсь на вас, — сказал он. — Очень злюсь.

— Я знаю.

— Но я вас понимаю.

Радде поднял голову, в его глазах было удивление.

— Понимаете?

— Да, — Сандро вздохнул. — Я тоже боюсь. Я боюсь, что правда окажется хуже, чем я думаю. Я боюсь, что мы не справимся. Я боюсь... многого, но я иду, потому что иначе нельзя, потому что если все будут бояться и молчать, то ничего и никогда не изменится.

Сергей молчал. Он смотрел на них, на Сандро, который злился и понимал, на Радде, который плакал и признавался, и в его глазах было что-то тёплое, что не нуждалось в словах.

— Ладно, — сказал Сергей. — Хватит, мы всё поняли. Радде трус. Сандро злится. Я голоден, давайте уже что-нибудь съедим.

Сандро засмеялся. Радде тоже. Сначала неуверенно, потом громче. Смех заполнил кают-компанию, вытеснил холод, вытеснил тяжесть, на мгновение, только на мгновение, всё стало легче.

— Хорошо, — сказал Сандро. — Едим, а потом вы расскажете нам всё, до конца и без утайки.

— Без утайки, — кивнул Радде.

Они ели молча. Чай был холодным, но они его допили, до дна, а потом Радде рассказал всё. О имперской Ост-Индской компании, о подделанных документах, о том, как англичане украли историю, как двести лет весь мир верит в ложь, кто мог отравить эфирную жилу и зачем.

Сандро слушал, не перебивал, не злился, а просто слушал и записывал в свой блокнот, на чистые страницы. Потому что правда это тяжёлый камень, но его всё равно нужно нести и лучше не одному.

Сандро достал блокнот и написал: «Ост-Индская компания — имперская. Англичане украли историю. Тот, кто отравил жилу, знает правду и хочет её скрыть. Радде боялся. Я злился. Сергей был голоден. Мы все люди и это нормально».

И, немного подумав, добавил: «Мы найдём врага и тогда посмотрим, кто кого».

Он закрыл блокнот, посмотрел на Радде, а тот всё ещё смотрел на цветок и в его глазах была не только печаль, но еще и решимость.

— Завтра, — сказал Радде. — Завтра мы отправимся дальше.

— Куда?

— В Индию, на Цейлон, в архив Ост-Индской компании, там все документы и доказательства. Мы возьмём их и покажем Императору.

Сандро кивнул, допил холодный, горький чай и пошёл спать.

Глава 5. Аул и ветряные арфы

Спуск в аул начался с того, что Сергей упал, но не в пропасть. Слава богу, не в пропасть. Просто поскользнулся на мокром камне, взмахнул руками, как мельница, которую внезапно выключили, и сел на пятую точку с глухим стуком. Эхо от стука прокатилось по ущелью, вернулось через секунду и стукнуло его ещё раз, уже по ушам.

— Ты цел? — спросил Сандро, не оборачиваясь.

— Я да, — отозвался Сергей, поднимаясь и отряхивая штаны. — А вот моя гордость нет, она осталась вон на том камне.

— Твоя гордость давно должна была научиться ходить по горам, — сказал Радде, не оборачиваясь. Он шёл первым, опираясь на посох. — Мы спускаемся уже час, за это время ты падал четыре раза.

— Пять, — поправил Сергей. — Один раз я упал, но не сказал, мне было стыдно.

— А сейчас не стыдно?

— Сейчас я привык, стыд это как синяк, сначала больно, потом чешется, потом проходит.

Сандро фыркнул. Он шёл последним, держась за медные скобы, вделанные в скалу. Скобы были тёплыми, не горячими, а тёплыми, как живыми. В этом мире всё, к чему прикасалась эфирная жила, становилось тёплым, камень, металл, дерево, даже воздух.

Воздух здесь пах по-другому, не сыростью, как в крепости, не старым чаем, как в дельте, а дымом, сладким, как будто кто-то топил печь сушёными яблоками. Сандро принюхался, так и есть, яблоками, и ещё мятой, и ещё чем-то, что он не мог назвать, чем-то, от чего в груди становилось тепло и спокойно, как в детстве, когда мать укрывала его одеялом и говорила: «Спи, маленький, всё будет хорошо».

— Ты чувствуешь? — тихо спросил он.

— Что? — Сергей обернулся.

— Запах, как будто... дом.

Сергей принюхался, потом кивнул.

— Яблоки, — сказал он. — И мята, у моей бабушки в поместье так пахло, когда она пекла шарлотку, я тогда был маленький, и мне казалось, что если я съем всю шарлотку, то стану счастливым навсегда, я съел, не стал, но было вкусно.

— А что случилось потом?

— Потом меня тошнило, три дня, бабушка говорила, что это урок, не жадничай, но я всё равно жадничаю, просто теперь понемногу.

Они спускались ещё полчаса. Тропа вилась между скалами, с каждым шагом аул становился всё ближе. Сандро видел его сверху, маленькие домики, прилепившиеся к скалам, как гнёзда ласточек, не на скалах, а в скалах, они были частью горы, их стены были сложены из того же камня, и если бы не медные крыши, их можно было бы и не заметить.

Крыши были медными, не сплошными, а собранными из сотен тонких пластин, которые при малейшем ветре начинали дрожать и издавать тихий, мелодичный звон. Сандро остановился и замер. Он слышал этот звон, но не ушами, а грудью и сердцем, как будто кто-то играл на огромной арфе, струны которой были натянуты между небом и землёй.

— Ветряные арфы, — сказал Радде. Он тоже остановился. — Я слышал о них, но никогда не слышал их самих, это... — он замолчал, подыскивая слово.

— Красиво, — сказал Сандро.

— Не просто красиво, а это разговор. Гора говорит с аулом, аул отвечает, и пока этот разговор не прерывается, то всё хорошо.

— А если прервётся?

Радде не ответил, но Сандро и так понял. Он вспомнил больную жилу в дельте, лотосы, которые закрылись, оленей, которые не пили воду. Если разговор прервётся, то прервётся и жизнь.

Они вошли в аул на закате, их встретили не хлебом-солью, их встретили водой.

Старейшина стоял у входа в аул. Невысокий, сухой, как корень, с лицом, изрезанным морщинами, как карта. Ему можно было дать и шестьдесят, и восемьдесят, и сто. Его глаза были молодыми. Они смотрели на Сандро не с почтением, не с любопытством, а с чем-то другим, с узнаванием.

В руках старейшина держал чашу. Не медную, а деревянную, вырезанную из целого куска ствола, покрытую тонкой резьбой. В чаше была вода. Она светилась, мягко, голубым, как лотосы в дельте, как благинь в груди голема, как всё, что в этом мире было живым.

— Ваше высочество, — сказал старейшина. Голос у него был тихий, но слышный, как будто он говорил не горлом, а всей своей сухой, лёгкой фигурой. — Вы пришли, мы ждали.

— Ждали? — Сандро нахмурился. — Откуда вы знали?

— Арфы сказали, — старейшина улыбнулся, улыбка была невесёлой. — Когда вы вошли в ущелье, они заиграли другую песню, мы такие песни знаем, это песня гостей, но не просто гостей, это песня тех, кто идёт с добром.

Он протянул чашу. Сандро взял. Вода была тёплой. Он сделал глоток и замер. Вода была не просто водой, она была памятью. Он почувствовал вкус детства, вкус материнского молока, вкус первого снега на языке, вкус смеха, не своего, а чужого, но от этого ещё более сладкого. Он сделал ещё глоток и почувствовал, как что-то тёмное, тяжёлое, что он нёс в себе с самого начала путешествия, отступает, растворяется, уходит.

— Что это? — спросил он и голос у него осел.

— Живая вода, — сказал старейшина. — Эфирная, мы берём её из жил, которые проходят под аулом, она помнит всё, всё, что было, и всё, что будет, она помнит вас, ваше высочество.

— Меня? Я здесь впервые.

— Не вы, ваша кровь, ваш род, ваш отец, его отец, его отец, все они пили эту воду, все они останавливались здесь, прежде чем идти дальше, на юг.

Сандро посмотрел на чашу, на воду, на своё искажённое, дрожащее, но всё же узнаваемое отражение. Он подумал: сколько ещё тайн в этом мире? Сколько ещё дверей, которые он откроет, и за каждой ещё одна дверь? Он устал. Но одновременно впервые за долгое время почувствовал, что устал не зря.

— Спасибо, — сказал он, и вернул чашу.

Старейшина кивнул, потом повернулся и молча пошёл в аул. Они пошли за ним.

Аул был маленьким. Двадцать домов, может, тридцать. Улиц не было, лишь тропинки, которые вились между домами, как нитки в клубке. По тропинкам ходили немногочисленные люди. Сандро насчитал человек десять, не больше. Старики, женщины, дети. Молодых мужчин совсем не было.

И тут Сергей остановился. Он смотрел в маленький, обнесённый низкой каменной оградой двор. Там, на утоптанной земле, сидел мальчик. Лет семи, не больше. Худой, с острыми коленками и слишком большими для его лица глазами. Он катал по двору простое деревянное колесо от старой телеги. Катал туда, обратно, туда, обратно, совершенно один.

— Эй, — тихо позвал Сергей.

Мальчик поднял голову.

— А где твои друзья? — спросил Сергей.

Мальчик пристально посмотрел на него, потом снова опустил голову и покатил колесо дальше, туда и обратно.

Сергей не стал переспрашивать, просто стоял и смотрел и Сандро, который подошёл сзади, тоже смотрел и Радде. Все трое молчали, потому что молчание мальчика было громче любых слов.

Дальше они шли мимо других дворов. В одном старуха сидела на пороге и смотрела на дорогу, просто смотрела, не ждала никого конкретно, просто смотрела. В другом старик чинил лодку. Лодку. В ауле, который стоял на скале, в сотне метров над уровнем моря! Лодка была старая, рассохшаяся, с дырой в борту. Старик заделывал дыру, медленно, тщательно, как будто от этого зависела его жизнь, хотя всем было ясно, что лодка эта никогда не увидит воды.

— Они ждут, — тихо сказал Радде.

— Кого? — спросил Сандро.

— Тех, кто ушёл, — Радде смотрел на старика с лодкой. — Они не верят, что те не вернутся, они чинят лодки, смотрят на дорогу, катают колесо в одиночку, потому что если перестать ждать, значит, признать, что их больше нет.

Сандро ничего не сказал. Он просто достал блокнот и записал: «Аул. Мальчик с колесом. Старуха на пороге. Старик с лодкой. Все ждут одни».

Дома были красивыми, что Сандро отметил сразу. Стены сложены из плоского камня, подогнанного так плотно, что между ними не пролезал даже нож. Крыши медные, дрожащие на ветру, поющие. Флюгеры на крышах не просто декорация, это были конденсаторы. Сандро узнал их по форме спирали, вьющиеся вокруг вертикальной оси, как раковины улиток. Ветер закручивался в них, собирался, накапливался и превращался в эфир, тот самый эфир, который потом шёл в дома, в лампы, в печи, в жизнь.

— Они не просто живут в горах, — сказал Сандро. — Они живут с горами.

— Да, — сказал Радде. — И горы живут с ними, это партнёрство, не власть, не покорение, партнёрство.

— А чужие? Те, что на юге? Они ведь не партнёры.

— Нет, они — хозяева, они думают, что можно владеть горой, владеть водой, владеть воздухом, они ошибаются, но пока они ошибаются, они разрушают.

Они остановились у большого дома. Самого большого в ауле. Дверь была открыта. Из неё пахло яблоками и мятой, и ещё, чем-то горячим, хлебом.

— Заходите, — сказал старейшина. — Вы голодны, мы накормим вас, а потом поговорим.

Они зашли внутрь. Стол был длинным, не потому, что в доме было много народу, а потому, что он тянулся вдоль всей стены, на столе стояли блюда в большом количестве. Сандро не ожидал такого. Он думал, что горный аул, это бедность, скудная пища, но он ошибся. На столе присутствовали: пироги с яблоками, с мятой, с какими-то ягодами, которые Сандро не знал; сыр твёрдый, солёный, с плесенью, такой, какой делают только в горах; мясо не жареное, а тушёное, в глиняном горшке, с травами; чай не простой, а с мёдом и с чем-то ещё, от чего по всему телу разливалось тепло.

— Садитесь, — сказал старейшина. — Ешьте, не стесняйтесь, у нас не принято стесняться.

Сергей не заставил себя упрашивать. Он сел первым, взял пирог, откусил и застонал от удовольствия едой.

— Это... — он прожевал. — Это лучшее, что я ел в жизни, и я не преувеличиваю, я ел много, но это...

— Это пирог с дикой яблоней, — сказала старуха, которая сидела у печи. Она была маленькой, сухой, с руками, как корни. — Яблоки собирают в горах, их никто не сажает, они растут сами, и потому они дикие, и потому они и вкусные.

— А что за травы? — спросил Сергей, жуя.

— Мята, чабрец, и ещё одна, не скажу какая, секрет.

— Я умру, если не узнаю.

— Тогда умри счастливым.

Сергей засмеялся. Сандро тоже. Даже Радде и тот улыбнулся. Впервые за долгое время. Улыбка у него была кривая, как будто он разучился ею пользоваться, но всё же улыбка.

Они ели, потом старейшина отставил чашку и посмотрел на Сандро. Взгляд у него был прямой, не тяжёлый, а прямой, как стрела.

— Ваше высочество, — сказал он. — Вы пришли сюда не просто так, вы ищете, я вижу это по вашим глазам, вы ищете правду.

— Да, — сказал Сандро. — Ищу.

— Тогда слушайте, — старейшина понизил голос, не до шёпота опустился, но был близко к этому. — На юге творится неладное.

— Я знаю, мы видели дельту, лотосы, больную жилу.

— Это только начало, — старейшина покачал головой. — Дальше хуже, там, на юге, чужие люди жгут чёрный дым, они называют это нефтью, они говорят, что это прогресс, что это будущее, но это не будущее, для всех нас смерть.

— Где именно? — Сандро достал блокнот.

— В джунглях, за перевалом, там есть завод, большой, они построили его три года назад, сначала мы не поняли, что это, думали фабрика, но потом... — он замолчал.

— Что потом?

— Потом наши люди начали болеть, те, кто ходил туда на работу, они возвращались... другими, не злыми, а пустыми, как будто из них что-то вынули, а потом... — старейшина снова замолчал, на этот раз дольше.

— Что? — тихо спросил Сандро.

— Потом они начали умирать, — старейшина сказал это ровно, без эмоций, как будто читал список. — Пятеро, за полгода, молодые, здоровые, они умирали во сне, просто не просыпались, мы не знаем, почему, мы не врачи, но мы знаем, что это оттуда.

Радде резко встал, да так, что стул отъехал назад с визгом. Все посмотрели на него. Он стоял, сжимая кулаки. Его лицо было бледным. Очень бледным. Таким бледным, что Сандро испугался.

— Радде? — тихо сказал он.

Радде не ответил. Он долго смотрел на старейшину. Очень долго, а потом отвернулся, и вышел из-за стола, и вышел из дома, в темноту и ночь.

Сандро хотел пойти за ним, но старейшина положил руку ему на плечо сухую, лёгкую руку.

— Не надо, — сказал он. — Ему нужно побыть одному.

— Почему? — Сандро посмотрел на него. — Что с ним?