Ревизия Ост-Индской компании

Алексей Кукушкин

Ревизия Ост-Индской компании

Глава 1. Отплытие «Тамары»

Астрахань пахла арбузом. Сладким, треснувшим, раздавленным на пристани чьим-то сапогом. Сандро стоял на краю сходней и смотрел, как по дощатому настилу растекается розовая лужа, и думал о том, что если Империю когда-нибудь опишут в учебниках, то начнут не с карт и не с указов, а вот с этого запаха. Арбуз, икра, вобла, медный гул эфирных жил под ногами, крик чаек, торгующихся с торговками за одну и ту же рыбу.

Он вынул блокнот и записал карандашом: «Астрахань. Пристань. Арбуз, не забыть».

Слово «не забыть» подчеркнул дважды. Пальцы у него были худые, длинные, с медным кольцом на левой руке, и блокнот он держал на отлёте, как держат хрупкую вещь. Он не любил зеркала, брился на ощупь, по памяти, доверяя пальцам больше, чем глазам. Пальцы говорили: лицо худое, скулы острые, под глазами тени, которых не было год назад. Волосы тёмные, коротко стриженные, на висках уже седина, хотя ему всего тридцать. Усов он не носил, не потому, что не шли, а потому, что усы требуют времени, а времени у него никогда не было.

Сергей в белом кителе, измятом после ночной работы, уже возился у главного конденсатора «Тамары» — медного цилиндра, оплетённого жилами. Он говорил с ним вполголоса, как говорят с лошадью, которую объезжают третий день и которая наконец начала понимать, кто в доме хозяин.

«Ну, милая, — бормотал он, поглаживая тёплую медь, — ну, потерпи, дойдём до моря, там разгуляешься, я тебе обещаю».

Конденсатор гудел ровно, басовито, чуть насмешливо, и Сергей, положив на него ладонь, чувствовал под кожей знакомое тепло, эфир просыпался, тек по жилам, как кровь по сонной руке.

Он был большой, светловолосый, взлохмаченный, с ямочками на щеках и с пятном от масла на самом видном месте кителя, и он этого пятна не замечал, или делал вид, что не замечает. На левой руке у него был простой, без заклёпок, без гравировки, медный браслет, который он носил с шестнадцати лет и никогда не снимал, даже в бане. Браслет был тёплый, как ладонь. Сергей не говорил об этом никому, но браслет подарила мать, и с тех пор, как её не стало, он носил его как память, а не как украшение. Когда он волновался, он крутил браслет на руке, вправо, влево, вправо. Он делал это сейчас, сам того не замечая.

Радде сидел на перевёрнутом ящике у трапа и читал. Ему было всё равно, где читать: в библиотеке, в поле, на пристани, среди арбузных корок и ругани грузчиков. Книга была старая, в потрескавшемся переплёте, и называлась длинно и скучно, как доклад в академии.

«Трактат о свойствах эфира в южных широтах», — прочитал Сандро, заглянув через плечо.

Радде поднял на него тёмные, внимательные, чуть насмешливые глаза и усмехнулся в седую бороду, коротко стриженную, с жёлтой от табака проседью: «Написано человеком, который никогда не был южнее Курска. Но забавно».

Он перевернул страницу и добавил: «Хуже другое, голубчик, автор пишет, что эфир в тропиках густеет, а раз густеет, то течёт медленнее, следовательно, наша "Тамара" там поплывёт, как муха в патоке и это надо проверить».

Сандро кивнул, что надо проверить, это слово он слышал от Радде чаще всех остальных. Он не спросил, почему Радде говорит «надо проверить», а не «надо понять». Он давно сам понял, что Радде проверяет всё, даже собственные мысли, и в этом была его сила и его слабость. Трость с медным набалдашником, с амальгамой внутри, в виде яблока снаружи лежала у него на коленях, и он держал её так, как держат не опору, а привычку.

На пристани торговали всем, чем можно торговать в Астрахани: Икрой в деревянных бочонках и в стеклянных банках с медными крышками; Арбузами, сложенными в пирамиды, причём самый большой арбуз венчал пирамиду и был перевязан ленточкой, как невеста; Воблой, развешенной на верёвках, как бельё; Мёдом в горшках, запечатанных воском; Чаем в бумажных пакетах с оттиснутым двуглавым орлом; Дынями, виноградом, инжиром; Кожаными ошейниками с заклёпками, глиняными свистульками, деревянными лошадками и где-то среди этого, медные благини, маленькие, с грецкий орех, в корзине у старухи, которая продавала их как «чудо-камушки для здоровья».

Сандро купил одну, не для здоровья, а просто ему понравилось, как старуха сказала: «Бери, мил человек, бери. Ежели не поможет, так хоть позвякивать будет».

Великий князь расплатился медной монетой и спрятал благинь в карман, рядом с блокнотом. Теперь у него в кармане было две вещи: память о прошлом и покупка для будущего.

Мальчишка лет десяти продавал маленьких, медных механических муравьев, с благинью внутри, а они прыгали у него на ладони, как живые. Сандро смотрел на этого мальчишку и думал о том, что Российская империя в современном эфирно-техническом варианте, это не карта, а люди, дома, запахи, звуки, арбузные корки на пристани, медные воробьи на ладони, старуха с чудо-камушками и он едет на самый юг империи проверять, как живут эти люди, эти дома, эти воробьи.

Сергей спустился с мостика, вытирая руки о полотенце: «Готова! — объявил он на весь причал, и чайки вздрогнули. — Ну, почти готова. Главный конденсатор я смазал, вспомогательные проверил и если честно, я в неё влюблён!»

«В кого?» — спросил Сандро, хотя знал ответ.

«В нашу яхту "Тамара", конечно! Она слушается! Она почти живая!».

Сандро посмотрел на него внимательно. Сергей говорил о яхте как о человеке, и это было не позёрство, не привычка, а настоящая привязанность, как у крестьянина к лошади, как у матери к ребёнку.

«Ты бы её не бросил?» — спросил Сандро, сам не зная зачем.

Сергей ответил не сразу, а почесал в затылке, запустив пятерню в светлые волосы, и они встали дыбом ещё сильнее: «Конечно же не бросил, а то бы она обиделась, а обиженная "Тамара", это, знаешь, хуже обиженной женщины. Она просто не поплывёт».

Он сказал это и громко, на весь причал засмеялся. Чайки взлетели, и грузчик уронил бочку, и старуха с чудо-камушками перекрестилась. Сергей умел смеяться так, что вокруг становилось теплее.

Перед отплытием Сандро спустился в свою маленькую, узкую, с койкой, столом и медным зеркалом на стене каюту. Зеркало старое, тусклое, с потрескавшейся амальгамой, и в нём лицо отражалось так, будто человек уже умер и лежит в гробу при свечах. Сандро не любил зеркала. Он смотрел на своё отражение и видел пред собой чужого, усталого, серого человека, с тёмными глазами, в которых стояло что-то, чего он сам не хотел замечать.

Он уже собрался уходить, когда в каюту постучали. Вошёл Сергей с клубком медной проволоки в руках и с видом человека, который придумал что-то интересное и хочет этим поделиться немедленно.

«Сандро! — сказал он громко, и в маленькой каюте его голос прозвучал как колокол. — Я тут подумал, ты знаешь, что зеркало можно подключить к эфирной жиле? Ну, если оно ртутное, старое, с амальгамой. Оно тогда начинает показывать… не то, что перед ним, а то, что далеко, как экран или тарелочка с яблочком из сказки Пушкина!»

— «Как что? Как экран?" - уточнил Великий князь.

- "Слово из твоих записей. Ты сам его придумал, когда описывал эфирные индикаторы? Ну, экран такой. Показывает далёкое", - не унимался Сергей.

Сандро нахмурился, он действительно помнил это слово, из своих же заметок, из статей, которые читал в другом мире, в другой жизни. Он не ожидал услышать его здесь. Сергей уже возился с зеркалом, подсоединяя к его раме тонкую медную жилу. Пальцы у него были быстрые, уверенные, и он говорил, не переставая: «Амальгама это ртуть с металлом. Она помнит свет. Любой свет, который когда-либо на неё падал. Если через неё пропустить эфир, она вспоминает не то, что перед ней, а то, что когда-то было, где-то, но не здесь, ты понял?»

«Понял, — сказал Сандро тихо. — Только не надо».

«Да ты не бойся! Сейчас будет атмосферное электричество, и…»

Он не договорил. Зеркало дрогнуло. Тусклая амальгама пошла рябью, как вода в ведре от брошенного камня, и в глубине, за стеклом, вспыхнул свет, не отражение каюты, а что-то другое. Город, но не Астрахань, а с высокими домами из стекла и стали, с мостами, перекинутыми через реку, с огнями, которые горели сами по себе, без огня, без масла, без эфира. Люди в странной одежде шли по улицам, и над ними летели машины, не дирижабли, не аэропланы, а что-то гладкое, блестящее, без крыльев.

Сандро замер. Он узнал этот город. Он видел его во снах, в обрывках памяти, в тех статьях, которые читал когда-то. Москва. Его Москва, та, из другого мира.

«Что это? — прошептал Сергей, и в его голосе впервые не было восторга, только растерянность. — Что это, Сандро?»

Сандро не ответил, он смотрел на зеркало, на далёкий город, на свою прошлую жизнь, и молчал, а потом медленно, очень медленно, протянул руку и с силой рванул медную жилу. Проволока лопнула, обожгла пальцы, и на левой ладони выступила тонкая ниточка порезы, красная, яркая от крови. Зеркало погасло, а амальгама снова стала тусклой и мёртвой, и в ней отразилось только его собственное лицо, худое, серое, с тёмными глазами, в которых стояло что-то, чего Сергей не понял.

«Это не монитор, — сказал Сандро тихо. — Это память и она не для того, чтобы её показывать».

Он посмотрел на порез, кровь шла ровно, спокойно, как будто тоже была частью механизма. Он вытер ладонь о полу сюртука и вышел из каюты, оставив Сергея одного, с клубком проволоки и с немым вопросом на лице.

Сергей постоял ещё минуту, а потом посмотрел на тусклое, мёртвое, безобидное зеркало и понял, что боится его, не эфира, не поломки, не писка в конденсаторе, а вот этого мёртвого стекла, в котором минуту назад был чужой город. Он вышел следом, забыв про проволоку.

Город был хорош. Белые дома с плоскими крышами, где сушилось бельё и лежали арбузы. Церкви с медными куполами, на которых сияли пятиконечные звёзды, те самые технические знаки, которые означали, что храм работает не только для души, но и для тела, а также питает эфиром окрестные улицы. Мечети с минаретами, где вместо полумесяца стоял медный шар-конденсатор, потому что в Астрахани конфессии жили не рядом, а вперемешку, в соседних домах и улицах, а эфир был общим, как воздух. Караван-сараи с распахнутыми воротами, из которых тянуло пряностями, кожей и чужими языками. Уличные торговцы с лотками: арбузы, дыни, виноград, инжир, вобла, икра, мёд, чай, медные благини. Мальчишка с механическими воробьями. Старуха с чудо-камушками. Грузчики, которые ругались так, что чайки улетали и над всем этим стоял медный гул эфирных жил, ровный, спокойный, как дыхание спящего.

Когда яхта «Тамара», под восторженные возгласы горожан, отошла от причала, Астрахань начала уплывать назад, как старая карта, которую сворачивают на краю стола. Сандро стоял на капитанском мостике, положив руки на штурвал-астролябию: медное кольцо с эфирными рунами, несколько рычагов и стеклянный индикатор, внутри которого плавала серебристая капля. Капля двигалась сама по себе, лениво, как живая, и показывала направление эфирных течений. Сандро закрыл глаза. Под ладонями дрогнуло что-то тёплое, живое, и он услышал не ушами, а костями низкий ровный гул, его яхта «Тамара» дышала.

Он не был эфирщиком, как Сергей. Он был инспектором. Его дело смотреть, записывать, проверять, но с некоторых пор он чувствовал эфир, слабо, на грани, но чувствовал и сейчас, стоя у штурвала, он думал о зеркале, о том, что увидел, о городе из другого мира, который был его домом и который он потерял. Он не жалел о потере, жалеть было бесполезно, но он боялся, что зеркало может показать это кому-то ещё: Сергею, Радде, матросам и тогда вопросы, которые он так тщательно избегал, посыплются со всех сторон: «Кто ты? Откуда ты? Почему ты знаешь слова, которых не знает никто?» Он не был готов отвечать, так как сам не знал ответов.

«Как оно?» — спросил Сергей, поднимаясь следом, он уже оправился от зеркала, но в глазах у него всё ещё стояла тень.

«Слушается, — ответил Сандро, не открывая глаз. — Только капля сонная».

«Это течение типа дельта, здесь эфир густой, как патока, настоящие течения начнутся южнее и, судя по тому, что пишет мой безграмотный трактат, в тропиках будет ещё хуже».

Радде, поднявшийся следом, хмыкнул: «Я же говорил, голубчик. Густеет, значит, течёт медленнее, нам понадобится не только эфир, но и терпение».

Он опирался на трость и смотрел на город, который уплывал назад.

«Терпение, — сказал он ещё раз. — Это единственное, что у нас есть и ещё вопросы, их у нас больше, чем терпения».

Сандро промолчал. Радде знал о нём больше, чем говорил и рано или поздно придётся сказать ещё больше, но не сегодня.

Сергей спустился в машинное отделение проверить, как чувствует себя главный конденсатор после смазки. Он спустился и замер. Конденсатор гудел ровно, спокойно, но под этим гулом Сергей уловил что-то ещё, тонкое, высокое, как комариный писк. Он приложил ухо к медной обшивке. Писк шёл из глубины, оттуда, где жилы сплетались в узлы. Сергей нахмурился. Такого он не слышал ни разу за десять лет работы. Он выпрямился, вытер руки и поднялся на палубу.

«Сандро! — сказал он тихо, и это было так не похоже на него, что Сандро обернулся сразу. — Там что-то не так. Я не знаю что, но что-то не так».

«Что именно?»

«Если бы я знал! Я слышу эфир и он сегодня звучит… иначе, как будто кто-то подстроил струну или испортил».

Радде закрыл книгу: «Это может быть дельта, а может быть, не только дельта».

Сандро посмотрел на юг, оттуда подул тёплый, влажный ветер, пахнущий далёкими пряностями, чёрным дымом и чем-то ещё, чему он не знал названия.

«Ваше высочество, — раздался голос Радде снизу. — Тут механический сокол просит выпустить его, сигнализирует, что засиделся».

Сандро спустился на палубу. Радде держал лёгкую, из медных прутьев клетку, внутри которой сидела, не живая а механическая птица, по виду действительно напоминающая хищного сокола. Перья — тончайшие стальные пластины, покрытые золотистой краской. Глаза — тёмное стекло. В груди, под металлической грудкой, тихо гудела благинь. Сокол смотрел на Сандро и, кажется, ждал.

«Он хочет лететь, — сказал Радде. — Я его понимаю. Сидеть в клетке, когда вокруг такое небо, форменное преступление. Я бы сам полетел, если бы умел».

Сандро открыл клетку м сокол выбрался наружу, неуклюже перебирая лапами по медному поручню. Потом расправил крылья, несколько раз взмахнул ими и взмыл. Он поднялся высоко, к самым облакам, и там, наверху, начал выписывать круги, показывая путь на юг.

«Он знает дорогу, — сказал Радде, глядя в небо. — Умная птица. Я его собрал три года назад из старого хронометра и нескольких медных пластин. Он тогда ещё летать не умел, лишь прыгал по столу и пугал кота, а теперь вон, полюбуйтесь - красавец».

Сандро смотрел на сокола и думал о том, что где-то там, на юге, в джунглях Цейлона, кто-то жжёт чёрный дым. Кто-то прячет что-то. Кто-то, возможно, уже знает, что «Тамара» вышла из Астрахани.

Он достал блокнот и записал: «Плывём проверять, как живут наши люди. Юг. Цейлон. Чёрный дым. Не верить на слово, а смотреть своими глазами».

Радде заглянул через плечо: «Что пишете?»

«Свой долг перед Родиной, просто долг», - ответил Сандро и его взгляд устремился в небо, где резвилась хищная птица.

Радде покачал головой. «Долг, голубчик, это то, что мы должны, а то, что мы делаем, не долг, а любопытство и это честнее».

Он пошёл к себе, опираясь на трость, и его шаги звучали ровно, спокойно, как метроном. Сандро остался у борта. Ветер подул с юга, тёплый, влажный, пахнущий далёкими пряностями. Яхта «Тамара» шла вниз по Волге, к морю, к эфирным тропам, к неизвестности. Механический сокол всё кружил в небе, показывая путь и где-то там, в глубине, в машинном отделении, конденсатор тихо, на одной ноте, пел свою тонкую, высокую, тревожную песню, а в каюте, на стене, тускло блестело мёртвое зеркало и в нём, если долго смотреть, можно было увидеть не своё отражение, а что-то другое, далёкое, чужое, забытое, но в него пока никто не смотрел.

Глава 2. Чайная церемония на борту

К полудню жара стала такой, что палуба начала пахнуть не деревом, не смолой, а чем-то тёплым и живым, как нагретая кожа. Солнце стояло высоко, белое, как расплавленное олово, и воздух над Волгой дрожал, будто кто-то невидимый перебирал струны. С юга шёл ветер, сначала робкий, потом всё увереннее, и в этом ветре уже угадывался запах далёкой степи, полыни и чего-то ещё, солоноватого и морского, которое ждало впереди. Сандро поднялся из каюты с перевязанной ладонью, сам перевязал, так как, некогда было искать помощь, и вышел на палубу, где уже было накрыто угощение.

Стол с яствами стоял под навесом из просмолённой парусины, среди кадок с экзотическими растениями, которые Сергей выписал откуда-то из-под Баку. Фикусы с толстыми, будто восковыми листьями, лимоны, усыпанные мелкими плодами, и что-то колючее, названия чему Сандро не знал и знать не хотел. Пахло землёй, нагретой водой и чаем, который ещё не заварили, но запах сухих листьев, лежащих в открытой жестяной банке, уже стоял в воздухе, и от этого становилось спокойнее. Где-то далеко, за кормой, чайка крикнула так пронзительно, будто её обидели, и сразу замолчала, и тишина стала ещё глубже.

Самовар гудел. Он стоял в центре стола, большой, медный, с выпуклыми боками, начищенными до такого блеска, что в них отражалась вся палуба, только вверх ногами. Огня и угля под ним не было, ничего такого не было, только тонкая медная жила, тянувшаяся от его основания к поручню, и поручень этот был тёплый, как рука человека, который только что держал чашку. Самовар питался этим теплом. Эфир шёл по поручням, поручни отдавали тепло самовару, самовар кипятил воду. Как всё гениальное просто. Внутри самовара что-то тихо, ритмично щёлкало, то ли клапан, то ли маленькое сердечко, которое не знало, что оно неживое.

— Не трогай, — сказал Сергей, появляясь из люка с чайником в руках. — Он сегодня нервный.

— Нервный? — Сандро поднял бровь.

— Нервный, гудит не так. Я его слушаю с утра и он гудит не так, как будто ждёт чего-то или боится.

Сергей поставил чайник на стол, рядом с самоваром, и посмотрел на него с той смесью нежности и тревоги, с какой смотрят на больного ребёнка. Он крутил браслет на левой руке, вправо, влево, вправо. Сандро заметил это и ничего не сказал. Он давно понял, что если Сергей крутит браслет, значит, что-то не так, но говорить об этом Сергей не будет, пока сам не решит.

— Обычно он гудит ровно, — сказал Сергей, наливая воду в чайник. — Как пчела в улье, а сегодня, как пчела, которая потеряла улей. Слышишь? Нет, ты не слышишь. Ты не эфирщик, но я слышу. Там, внутри, что-то дрожит, не так, как должно. Я вчера вечером проверял конденсатор, всё в порядке, а утром включил и вот.

— Может, это из-за писка, — сказал Сандро тихо.

— Может.

— Ты не веришь мне.

— Я верю, просто не знаю, что делать с тем, во что я верю.

Чайник немедленно отозвался, зашипел, задышал, начал отдавать запах. Чёрный чай с бергамотом, привезённый из Одессы, с сушёной коркой апельсина, добавленной для запаха. Сергей налил себе и Сандро, потом сел, вытянув длинные ноги, и посмотрел на воду. Он вспомнил, как в детстве, в имении под Москвой, старый механик учил его слушать машины.

«Машина не лжёт, — говорил старик, и его усы шевелились, как у моржа. — Она или работает, или не работает, а если она поёт не ту песню, то значит, где-то перетёрлась жила. Ищи, пока не найдёшь, а если не найдёшь, то значит, ты не механик, а сапожник».

Сергей тогда обиделся. Он был мальчиком и не любил, когда его называли сапожником. Теперь он понял, что старик был прав, но писк это не перетёртая жила, а что-то другое, то, чего он не слышал за десять лет работы.

Голем появился из камбуза не сразу. Сначала был слышен его мягкий, чуть шаркающий, с лёгким металлическим позвякиванием шаг. Потом из-за угла показалась его круглая медная голова, потом брюшко и поднос. Голем был маленький, с короткими ножками, и двигался он медленно, аккуратно, чуть переваливаясь, как утка. На подносе стояли четыре фарфоровые чашки, с синими ободками, и рядом с ними лежали хлеб, масло, мёд в маленькой глиняной плошке и варенье из лепестков роз в стеклянной банке с медной крышкой. Голем поставил поднос на стол и начал расставлять чашки, каждую на своё место, ровно, с точностью, которой позавидовал бы любой официант. Он делал это без спешки, без суеты, и в его движениях было что-то, что заставляло смотреть и не отводить глаз. Так смотрят на ребёнка, который впервые сам зашнуровывает ботинки. Сергей смотрел на голема с гордостью.

— Я его сам собрал, — сказал он. — Из старого самовара и пары шестерёнок. Он умеет только одно — носить чашки и расставлять, но делает это лучше меня.

Голем закончил расставлять чашки и замер, ожидая следующего приказа. Сергей погладил его по медной голове. Голем тихо и довольно загудел.

— А если бы он умел больше? — спросил Сандро.

— Тогда бы он не был големом, он был бы человеком или чем-то похуже.

Сандро не спросил, что значит «похуже». Он посмотрел на свою левую ладонь. Порез от проволоки уже затянулся, но остался тонкий розовый шрам, похожий на нитку. Он провёл по нему пальцем и вспомнил, как рвал медную жилу в каюте, с силой, с яростью, так, что проволока обожгла пальцы и на ладони выступила кровь. Тогда ему казалось, что он рвёт не провод, а что-то другое: связь, нить, паутину, которая тянулась из прошлого. Теперь он смотрел на шрам и думал: «Вот, теперь у меня есть след. Первый след за всё путешествие».

Он не знал, к добру это или к худу, а знал только, что шрам останется, а значит, останется и память.

Радде появился не сразу. Он всегда появлялся не сразу, сначала был слышен его шаг, ровный, спокойный, с перестуком трости, потом скрип ступеней, потом уже он сам, в тёмно-сером сюртуке с карманами, из которых торчали бумаги и карандаши. Он нёс под мышкой длинный сверток, в кожаном чехле, потёртом по краям. Положил его на стол, рядом с самоваром, и развернул и это оказалась старая карта, не просто старая, а древняя, на пергаменте, с краями, обожжёнными по неосторожности или по времени. Она пахла воском и пылью, и когда Радде расправил её, в воздухе повисло что-то, что заставило Сандро замереть тонкий, слабый, но живой гул. Карта гудела. Воздух над ней дрожал, как над горячей землёй в полдень, и на мгновение Сандро показалось, что пергамент дышит, медленно, глубоко, как спящий зверь.

— Это не совсем карта, — сказал Радде, заметив его взгляд. — Это схема кровеносно-эфирной сетки планеты.

Он провёл пальцем по горной гряде, которая на обычных картах называется Кавказом, и под его пальцем вспыхнули линии. Тонкие, голубоватые, они текли по хребтам и долинам, сплетались в узлы, расходились в стороны, уходили вниз, к морю, и там гасли, как ручьи, впадающие в большое озеро. Эфирные тропы. Жилы земли, по краям карты нанесены надписи не чернилами, а чем-то другим, светящимся, что проступало только при определённом угле.

Сандро узнал старый шрифт, тот, который Радде называл «языком медных жил». Слева стояло: «Первый узел. Курейка. Спящий». Справа светилось: «Второй узел. Цейлон. Дышащий», а посередине, между ними, вился тонкий пунктир, похожий на след змеи, и у самого его конца, где пунктир упирался в маленькую звезду, было написано одно слово: «Тишина».

— Здесь, — Радде ткнул пальцем в точку на юге, где линии сходились в плотный клубок, — здесь узел. Один из главных - Цейлон. Если он испорчен, то вся южная сеть работает с перебоями, а если он мёртв, то половина Империи останется без эфира.

— Насколько всё плохо? — спросил Сандро.

— Пока не знаю, но линии здесь, — он провёл пальцем по нескольким жилам, которые выглядели тусклее остальных, — дрожат, как будто кто-то по ним ударил или как будто что-то их пережимает. Отсюда и писк, который слышит Сергей. Писк это не поломка, а крик всей системы о помощи.

Сандро смотрел на карту. Линии пульсировали слабо, неровно, как пульс больного. Он не был эфирщиком, но даже он чувствовал, что что-то не так, вгляделся в маленькую звезду на конце пунктира и вдруг понял, что тишина, это не отсутствие звука, а отсутствие эфира. Место, где эфир умер и пунктир вёл именно туда.

— Что там, на Цейлоне? — спросил он.

— Люди, — ответил Радде. — Такие же, как мы, но другие. Они живут на узле. Они его чувствуют, кормят и слушают. Если с узлом что-то случилось, то они это узнают об этом первыми.

— А если знающие люди уже мертвы?

Радде не ответил сразу. Он закрыл глаза, и на его лице появилось что-то, чего Сандро не видел раньше, не страх, не усталость, а что-то древнее, как сама карта. Потом он сказал тихо:

— Двадцать лет назад я был там, это был зелёный остров, как рай. Люди там не знали, что такое зима, не знали, что такое голод. Они жили на эфире, как рыбы в воде, а потом я уехал и больше не возвращался, не потому, что не хотел, а не мог. Что-то не пускало, как будто узел сам решал, кто может войти, а кто нет.