Ревизия Ост-Индской компании

А потом небо изменилось.

Сначала это было почти незаметно. Просто свет стал плотнее. Как будто кто-то за облаками зажёг огромную лампу. Сандро поднял голову. Над дальним хребтом вспыхнула первая молния. Фиолетовая. Не белая и не жёлтая, как в обычную грозу, а глубокая. Чернильная. Как драгоценный камень на дне шкатулки.

Вторая ударила ближе. Третья — совсем рядом, за левым бортом.

«Тамара» вздрогнула. И эфирные лотосы на корме разом погасли.

— Сергей, — проговорил Сандро очень спокойно.

Сергей уже не улыбался.

— Вижу.

Из машинного отделения высунулась голова Радде. Седая борода. Спокойные глаза. В руках — старая книга в кожаном переплёте.

— Ага, — сказал он. — Эфирная буря. Красиво.

— Радде, — Сандро встал. — Это опасно?

— Смотря для кого. Для чая — нет. Для мачты — да. — Радде захлопнул книгу. — Я пойду к резонаторам. А вы, молодые люди, займитесь жилами. Если не хотите, чтобы «Тамара» стала факелом.

Сергей первым добежал до ящика с тросами. Он двигался быстро, но не суетливо. Как человек, который делал это сотни раз и знал, что паника отнимает больше времени, чем работа.

— Сандро! Левый борт. Я — правый. Карабин — на кольцо у основания. Второй конец — за пояс. Двойной узел. Не жалей верёвки.

Сандро поймал брошенный трос. Тот был тяжёлым. Конопля, оплетённая медной нитью. Он пристегнул карабин к кольцу на палубе. Дёрнул, проверяя. И начал карабкаться по трапу к первой жиле.

Ветер ударил в лицо. Солёный. Горячий. Волосы на руках встали дыбом. Воздух был наэлектризован настолько, что кончики пальцев покалывало даже через перчатки. Как будто сам воздух стал живым. Как будто он дышал.

Первая жила шла вдоль мачты. Толстая медная труба, по которой струился эфир. Сейчас она светилась неровно. То ярко. То тускло. Как будто внутри что-то билось. Что-то живое. Что-то, что хотело вырваться.

Сандро коснулся вентиля. Металл был горячим.

— Левая — на четверть! — крикнул Сергей с правого борта.

Сандро повернул. Гул внутри корабля изменился. Стал ниже. Глубже.

— Правая — на половину!

Он потянулся ко второму вентилю. И в этот момент почувствовал, как жила под пальцами раскалилась. Не «стала тёплой». Раскалилась. Боль пронзила ладонь. Сандро отдёрнул руку.

— Сергей! Она горит!

— Знаю! Держи! Если отпустишь — рванёт!

Сандро стиснул зубы. И взялся снова. Перчатка дымилась. Он повернул вентиль. Чувствуя, как кожа на пальцах начинает саднеть. Как медная нить троса натягивается. Как мачта дрожит под ногами. Где-то внизу Чайндра поставил чайник на палубу и прижался к борту. Чтобы не упасть.

— Обе — на треть! — крикнул Сергей.

— На треть! — отозвался Сандро. И его голос сорвался на хрип...

Молния ударила в воду в двадцати метрах от борта.

Вспышка была такой яркой, что на мгновение всё стало белым. Не просто светлым. Белым. Как бумага. Как снег. Как что-то, что не имеет цвета. Сандро почувствовал, как трос натянулся до предела. Как «Тамара» накренилась — и выровнялась. Медленно. Тяжело. Как живое существо, которое решило, что жить всё-таки интереснее.

Сергей перевёл дыхание и крикнул:

— Живы?

— Кажется.

— Отлично. Тогда — вторая жила. И, пожалуйста, не урони блокнот. Без него ты станешь скучным.

Сандро невольно улыбнулся. Ладонь болела. Но это была хорошая боль. Та, что остаётся после трудной работы. А не после раны. Он взглянул на Сергея. Тот уже карабкался ко второй жиле. И его белый мундир — теперь серо-медный — хлопал на ветру. Как флаг.

Небо стало фиолетовым.

Не просто тёмным. Фиолетовым. Глубоким. Как чернила. Как драгоценный камень. Как что-то, что не имеет названия. Молнии били одна за другой. Уже не отдельными вспышками. А сплошной стеной света. Фиолетового. Белого. Голубого. Как будто само небо решило показать, на что оно способно.

«Тамара» дрожала. Медные жилы гудели. Эфирные конденсаторы — стонали. Как будто им было больно. Как будто они хотели вырваться. Как будто они — живые. Как будто они — помнили.

Ветер стал ураганным. Он рвал парусину. Гнул мачты. Срывал листья с эфирных лотосов. Лотосы — розовые, светящиеся — летели по палубе. Как снег. Как память. Как что-то, что нельзя удержать.

Волны поднялись. Высокие. Тёмные. С белыми гребнями. Они били в борт. Одна за другой. Одна за другой. Как будто хотели раздавить. Как будто хотели утопить. Как будто хотели — забрать.

Сандро держался за трос. Изо всех сил. Ладонь горела. Ноги скользили. Ветер бил в лицо. Молнии — слепили. Он не видел ничего. Только фиолетовый свет. Только белые вспышки. Только — тьму.

И тогда заговорил Радде.

Он стоял у центрального резонатора.

Большого медного шара, укреплённого на кормовой надстройке. В обычные дни его использовали, чтобы отдавать команды на другие корабли. Или перекликаться с берегом. Но сейчас Радде использовал его иначе. Он открыл книгу. Положил ладонь на медную поверхность шара. И начал читать.

Слова были древними. Не русские. Не греческие. Не санскрит. Что-то более старое. Что-то, что помнили только камни. И медные големы. Они лились медленно. Ритмично. С паузами, которые совпадали с ударами молний. Голос Радде входил в резонатор — и выходил из него преображённым. Глубже. Шире. Объёмнее. Как будто говорил не человек. Как будто говорила — земля.

Медные шары на мачтах начинали вибрировать. Сначала тихо. Потом — сильнее. Потом — так, что казалось, они сейчас лопнут. Но они не лопались. Они — пели. Тихо. Ровно. Глубоко. Как пчёлы. Как сердце. Как память.

Эфирные лотосы на корме снова зажглись. Сначала робко. Потом — всё увереннее. Розовый свет разливался по палубе. По бортам. По лицам. По всему.

Сандро замер.

Он держался за трос. Смотрел на Радде. И чувствовал, как что-то внутри него самого начинает резонировать. Не с бурей. С покоем. С той глубокой, древней тишиной, которая есть в каждом человеке. Но которую обычно заглушают дела. И заботы. И страх.

«Тамара» перестала дрожать.

Молнии всё ещё били. Но теперь они не казались злыми. Фиолетовый свет начал меняться. Становиться мягче. Теплее. Появились зелёные и золотые оттенки. Буря превращалась в северное сияние. Не в грозу. В танец. В разговор. В песню.

Небо стало зелёным. Потом золотым. Потом — розовым. Потом — снова зелёным. Волны света шли по небу. Медленно. Плавно. Как будто кто-то огромный — и добрый — гладил небо. И небо — отвечало. Светом. Теплом. Покоем.

Чайндра поднял голову. И тихо звякнул крышкой. Это был его способ аплодировать.

Радде закончил читать. Он закрыл книгу. Погладил резонатор. Как гладят старого друга. И посмотрел на небо.

— Вот и всё, — проговорил он. — Чай ещё тёплый?

— Тёплый, — ответил Чайндра. Не словами. Звякнул крышкой. Но все поняли.

Радде кивнул. И пошёл к чайнику.

Сандро смотрел на него. И думал: вот человек, который не объясняет. Он просто делает. И от этого — яснее, чем от любых слов.

В свете северного сияния — которое теперь заливало всё небо зелёными и золотыми волнами, — Сергей первым увидел лодку.

— Эй! Смотрите! Там!

Маленькая рыбацкая лодка качалась на волнах метрах в ста от «Тамары». Её парус — серый, латаный-перелатаный — был порван и болтался на ветру. Как сломанное крыло. В лодке сидели двое. Старик. И мальчик. Они не кричали. Не махали руками. Старик просто держал мальчика за плечо. А мальчик смотрел на «Тамару» широко раскрытыми глазами. Как будто видел чудо. Как будто видел — дом.

Сергей уже бежал к корме.

— Эфирный трос! Сандро, помоги!

Сандро спустился с мачты. Ноги дрожали. Ладонь саднило. Он подошёл к лебёдке. Сергей вытащил катушку. Закрепил конец. Повернул рычаг. Трос засветился. Стал прозрачным. Почти невидимым. И мягко потянулся к лодке. Обвил нос. Борта. И начал осторожно тянуть к берегу. Не к «Тамаре». К маленькой бухте между скалами. Которую Сандро заметил ещё утром.

Старик не сопротивлялся. Он только держал мальчика за плечо. И смотрел на «Тамару». Когда лодка коснулась берега, он встал. Худой. С кожей, обожжённой солнцем и ветром. С руками, которые знали тяжёлую работу. Он посмотрел на корабль. На голубые шары. На медные бока. На эфирные лотосы, которые светились розовым. И медленно, с достоинством, поклонился.

Не яхте. Не Сандро. Чему-то, что он увидел в небе.

Мальчик поклонился тоже. Неуклюже. Но искренне.

Сергей улыбнулся и крикнул:

— Эй! Рыбу-то поймали?

Старик поднял голову. И впервые за всё время улыбнулся. Широко. Открыто. Как улыбаются люди, которые только что поняли, что будут жить.

— Поймали! — крикнул он. — Да только она от нас уплыла!

Сандро засмеялся. Тихо. Ладонь болела. Но это была хорошая боль. Он посмотрел на небо. Где северное сияние всё ещё переливалось зелёными и золотыми волнами. И подумал, что Радде был прав. Буря — это не наказание. Просто разговор. И сегодня они услышали друг друга.

Он достал блокнот. Записал: «Кавказ. Буря. Рыбаки. Чайндра не пролил чай». И, подумав, добавил: «Сергей смешной».

Потом закрыл блокнот. И пошёл пить чай.

Глава 8. Прибытие на Цейлон

Цейлон появился на рассвете и это было похоже на то, как если бы кто-то взял огромную палитру ярких красок и вылил её прямо в океан.

Сначала над горизонтом поднялась тонкая зелёная полоса. Потом она стала плотнее, темнее, и Сандро понял, что это не лес, а стена. Настоящая стена из деревьев — высоких, тяжёлых, с кронами, которые сплетались так плотно, что под ними не было видно земли. Над этой стеной поднимались горы — не такие суровые, как Кавказ, а мягкие, округлые, покрытые сизой дымкой, а ещё выше — небо. Оно было не голубым, а каким-то розово-золотым, будто остров дышал и это дыхание окрашивало воздух.

Вода в океане менялась на глазах. Утром, в открытом море, она была тёмно-синей, почти чернильной, с длинными маслянистыми волнами. Ближе к берегу она стала бирюзовой — прозрачной настолько, что под килем «Тамары» Сандро разглядел тёмные пятна кораллов и стремительные серебристые искры — стайки рыб, а у самого входа в гавань вода стала изумрудной, густой, как расплавленный драгоценный камень, и в ней отражались пальмы — не отдельные, а целые рощи, склонившиеся над берегом.

Яхта «Тамара» шла медленно, и с каждым метром запахи становились сильнее. Сандро стоял на носу, держался за леер и вдыхал. Пахло — влажной землёй, нагретой листвой, корицей, гвоздикой, чем-то сладким и душным, как варенье из экзотических фруктов. Пахло — дымом от костров, жареной рыбой, сандаловым деревом и под всем этим — тонкий, тревожный запах чего-то машинного. Масла. Металла. Гари.

Чайндра стоял рядом. Его медные бока покрылись испариной — влажность была такой, что голем буквально потелел. Он поворачивал голову то влево, то вправо, и в его линзах-глазах отражались пальмы.

— Красиво, — сказал Сергей, выходя на палубу. Он уже успел надеть чистый мундир — белый, с медными пуговицами — и даже причесаться. Усы его блестели от кокосового масла. — Я бы тут жил. Правда, я бы тут сгнил от влажности, но первые три дня были бы замечательные.

— Ты бы тут работал, — поправил его Сандро. — Эфирные конденсаторы в таком климате — это отдельный ад.

— Спасибо, что напомнил. Я как раз об этом мечтал.

Гавань Коломбо открылась внезапно — за поворотом, когда зелёная стена расступилась. Это был не порт, а целый город, вросший в воду. Медные причалы тянулись на километры, и на них кипела жизнь. Грузчики в ярких набедренных повязках — жёлтых, красных, оранжевых — таскали тюки и ящики. Торговцы кричали на трёх языках одновременно, и их голоса смешивались в густой, взволнованный хор. Дети — худые, быстрые, с кожей цвета тёмного мёда — ныряли за монетами, которые кто-то бросал с борта большого торгового судна. Женщины в сари — бирюзовых, лиловых, шафрановых — несли на головах корзины с фруктами: манго, папайя, рамбутаны, покрытые мягкими зелёными волосками.

Над причалами висели эфирные фонари — медные, изящные, похожие на перевёрнутые цветки лотоса. Даже днём они горели мягким голубым светом, и их отблески играли на влажных крышах домов. Эфирные трамваи, тонкие и изящные, скользили по рельсам без грохота, оставляя за собой лишь лёгкое свечение — голубоватый след, который таял через секунду. Над гаванью кружили дирижабли — небольшие, пассажирские, с медными гондолами и голубыми вакуумными шарами. Всё было чистым. Правильным. Имперским.

Город поднимался от воды террасами. У самой гавани стояли склады — длинные, приземистые, с черепичными крышами цвета обожжённой глины. Выше — белые колониальные особняки с колоннами и широкими верандами, утопающие в зелени. Ещё выше — храмы. Их Сандро увидел сразу: три высоких башни, покрытые резьбой, с золотыми шпилями, которые горели на солнце так ярко, что больно было смотреть. Вокруг храмов вились стаи майн — чёрных птиц с жёлтыми клювами, и их крики — резкие, весёлые — перекрывали шум гавани.

Пахло — рыбой, специями, потом, благовониями. Всё это смешивалось в густой, тяжёлый коктейль, от которого кружилась голова. Сандро чувствовал, как рубашка липнет к спине, как пот стекает по вискам, как солнце — ещё утреннее, но уже злое — жжёт кожу на открытых руках. Он снял фуражку и вытер лоб платком. Платок мгновенно стал влажным.

А потом он увидел трубы.

Их было три. Три корабля стояли у дальнего причала. С виду — обычные имперские торговые пароходы: стальные борта, чистые, аккуратные, с вакуумными шарами и эфирными мачтами. Такие же, как десятки других в гавани, но над ними вился дым. Не пар. Не эфирное свечение. Дым — густой, чёрный, жирный. Он поднимался из труб — коротких, приземистых, не похожих на эфирные, — и висел над гаванью, как грязное пятно на чистой скатерти.

Ветер нёс его в сторону города. Там, где дым проходил над рынком, люди начинали кашлять. Женщины прикрывали лица краями сари. Дети, те самые, что ныряли за монетами, — вылезали на берег и тёрли глаза.

Сандро замер. Он знал, что это. Он читал об этом в закрытых докладах, которые приходили в его канцелярию с пометкой «не для распространения». В Империи эфирные технологии были не просто удобством — они были основой. Эфир давал свет, тепло, движение. Он был чистым, тихим, безопасным. Но к концу века он начал слабеть. Жилы, которые раньше гудели от силы, теперь лишь тихо шептали. Конденсаторы, которые раньше заряжались за час, теперь заряжались за три. Эфира становилось меньше — или, может быть, его становилось сложнее собирать. Учёные спорили, Император ждал, а капитаны — те, кто возил грузы, кто зарабатывал на скорости, кто не хотел ждать, — начали искать выход.

Выход был варварским. В топках, что созданы были для расщепления воды на кислород и водород под действием электричества от атмосферы и благиней, они жгли то чёрное и грязное, что могло гореть: уголь и нефть, что было: Грязно. Дымно. Дёшево.

А надо было — расщеплять воду. На кислород и водород. Жечь водород. Получать пар. Чисто. Быстро. Честно.

Это было запрещено в Империи — запрещено законом, запрещено совестью, запрещено здравым смыслом. Но в мятежных провинциях, где закон Империи был лишь словами на бумаге, это становилось нормой.

— Сергей, — сказал Сандро тихо.

Сергей уже смотрел. Его лицо — добродушное, усмешливое — стало жёстким. Он сжал кулаки. Как механик, он чувствовал разницу: эфирный двигатель гудит ровно, глубоко, как сердце. А это... это кашляло. Хрипело. Задыхалось.

— Вижу, — ответил он. — Три. У дальнего причала. Под флагом губернатора.

— Это запрещено.

— Это запрещено в Империи, а мы, брат, кажется, уже не совсем в Империи.

Сандро достал блокнот. Записал: «Коломбо. 12 октября. Три судна. Дым. Гарь. Запах серы. Нарушение». Посмотрел на написанное. Потом добавил: «Почему губернатор не доложил?»

Чайндра тихо звякнул крышкой, на этот раз тревожно.

— Что скажешь, Радде? — спросил Сандро, не оборачиваясь.

Радде стоял у борта, держал в руках свою старую книгу и смотрел на дым. Его лицо было спокойным, но в глазах — глубоких, тёмных — что-то двигалось. Он молчал долго. Потом сказал:

— Скажу, что мы приехали вовремя. Скажу, что чай здесь, кажется, будет с горчинкой. И ещё скажу: остров это запомнит. Он всегда помнит.

Английский губернатор ждал их на причале.

Его звали Чарльз Реджинальд Бэртон, и он был именно таким, каким Сандро представлял себе английского губернатора в мятежной провинции: высокий, сухой, с длинным лицом и коротко подстриженными седыми усами. Его мундир — тёмно-синий с золотыми пуговицами — сидел безупречно, но был немного тесноват в плечах, как будто губернатор носил его уже много лет и не хотел менять. На левом боку висела церемониальная шпага, с богатой рукоятью. На правой руке — перстень с гербом. Он улыбался.

Улыбка была натянутой, как парус в полный штиль.

— Ваше Высочество! — воскликнул он, раскидывая руки. Голос его был громким, слишком громким для такого утра. — Какая честь! Какая невероятная честь! Мы не ждали вас так скоро!

Сандро сошёл по трапу. Он был в своём обычном синем мундире, без орденов, с блокнотом в кармане. На поясе — только маленький медный флакон, в котором он хранил образцы воды. Он посмотрел на губернатора и отметил три вещи: улыбку, руки и запах.

Улыбка была правильной. Слишком правильной. Такие улыбки бывают у людей, которые репетировали её перед зеркалом.

Руки дрожали. Едва заметно, на уровне пальцев. Бэртон держал их за спиной, но Сандро видел, как подрагивает ткань рукава.

А запах... От губернатора пахло не только одеколоном и пудрой. Под этим — тонкий, едва уловимый запах гари. Той самой, что шла от труб.

— Господин губернатор, — сказал Сандро, пожимая протянутую руку. Рука была холодной и влажной. — Благодарю за встречу. У вас прекрасная гавань.

— О, да! Да! Мы гордимся! — Бэртон закивал, и его улыбка стала ещё шире. — Коломбо — жемчужина Империи! Конечно, есть некоторые... трудности. Климат. Туземцы. Но мы справляемся. Мы всегда справляемся.

— Я вижу, — Сандро посмотрел на дым вдалеке. — У вас тут... интересные корабли.

Бэртон на мгновение замер. Улыбка дрогнула. Он обернулся, посмотрел на три судна и снова повернулся к Сандро. Теперь его улыбка была не просто натянутой — она была приклеенной.

— Ах, это! Это... торговые суда. Да. Датские. Они зашли на ремонт. У них проблемы с... с эфирными конденсаторами. Да. Мы помогаем. По-дружески.

— Датские, — повторил Сандро.

— Именно.

— С английскими трубами?

Бэртон открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Сергея, который стоял позади Сандро и складывал руки на груди — медленно, внушительно, как человек, который может сломать мачту пополам, если попросят. Потом посмотрел на Радде, который смотрел на него спокойно, как смотрят на пациента. Потом — на Чайндру, который стоял на трапе и держал в руках чайник. Голем был похож на маленького судью.

— Ваше Высочество, — сказал Бэртон, и его голос стал тише. — Я уверяю вас, всё под контролем. Мы... мы разберёмся. Позвольте мне пригласить вас на обед. Мы обсудим. Всё. Всё, что вы хотите.

— Хорошо, — Сандро кивнул. — Обсудим.

Он посмотрел на руки губернатора. Они дрожали сильнее.

— Господин губернатор, — сказал Сандро мягко. — Вы не голодны? У вас руки трясутся.

Бэртон посмотрел на свои руки. Потом на Сандро. Потом снова на руки.

— Это... малярия, — сказал он. — Местная. Очень распространена. У нас тут... у всех.

— Сочувствую, — ответил Сандро.

Он не верил. И Бэртон знал, что он не верит. И Сандро знал, что Бэртон знает. И оба молчали об этом, потому что так было вежливее.

Радде, который до этого молчал, вдруг сказал:

— Господин губернатор, а эти датские суда... они тоже на малярию жалуются? Или у них что-то посерьёзнее?

Бэртон побледнел. На мгновение — всего на мгновение — его лицо потеряло всякое выражение. Потом улыбка вернулась, но теперь она была как маска, которую держат из последних сил.

— Я... я не понимаю, о чём вы, — сказал он. — Какие суда? Ах, да. Датские. Нет. Они... они здоровы. Совершенно здоровы. Простите, я должен... я должен распорядиться насчёт обеда. Извините.

Он поклонился — коротко, резко — и быстро пошёл по причалу, окружённый свитой. Сандро смотрел ему вслед. Потом посмотрел на Радде.

— Ты его напугал.

— Я просто спросил, — ответил Радде. — Люди часто пугаются простых вопросов. Особенно когда им есть что скрывать.

Чайндра тихо звякнул крышкой. Сергей фыркнул.

К яхте подплыла лодка.

Она появилась со стороны города — маленькая, выдолбленная из цельного ствола дерева, с балансиром из бамбука. В ней сидел мальчик. Лет двенадцати. Худой, загорелый до цвета тёмного шоколада, с огромными чёрными глазами и волосами, которые вились, как усики винограда. Он был одет в простую белую рубаху, слишком большую для него, и короткие штаны, закатанные до колен. На шее висела верёвочка с маленьким медным амулетом.

Мальчик подплыл к «Тамаре» с кормы, где не было губернатора и его свиты. Он поднялся на борт — ловко, как обезьяна, — и оказался прямо перед Сандро. Никто его не остановил: Сергей только поднял бровь, а Чайндра наклонил голову, изучая.

— Ваше Высочество, — сказал мальчик шёпотом. Голос у него был хрипловатый, как у человека, который привык говорить тихо. — Меня зовут Аджай. Не верьте им.

Сандро присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне.

— Кому «им»?

— Губернатору. Его людям. Всем. — Мальчик оглянулся через плечо, проверяя, не слышит ли кто. — В джунглях они прячут что-то большое. Я не знаю что, но оно дымит. Как эти корабли. Мой отец — инженер. Он работал на эфирных конденсаторах. Он увидел это... и они его посадили. В тюрьму. Он не сделал ничего плохого! Он просто увидел!

Сандро молчал. Он смотрел на мальчика — на его руки, которые дрожали, на его глаза, которые блестели от слёз, которые он не хотел показывать, — и думал.

— Аджай, — сказал он тихо. — Как давно посадили твоего отца?

— Два месяца назад. — Мальчик шмыгнул носом. — Мама плачет. Я приношу ей рыбу. Но её мало. А он... он там. И я не знаю, что с ним.

Сандро достал блокнот. Записал: «Аджай. 12 лет. Отец — инженер. Арестован два месяца назад. Причина — увидел что-то в джунглях». Посмотрел на мальчика.

— Ты можешь показать, где это?

Аджай кивнул. Быстро, отчаянно.

— Могу. Я знаю все тропы. Я знаю джунгли лучше, чем они. Они ходят только по дорогам, а я... я везде.

Сергей подошёл ближе.

— Сандро, — сказал он тихо. — Это может быть ловушка.

— Может, — согласился Сандро. — А может, это мальчик, у которого посадили отца. И который пришёл к нам, потому что больше не к кому.

Он посмотрел на Аджая.

— Ты голоден?

Мальчик замер. Потом медленно кивнул.

— Чайндра, — сказал Сандро. — Чаю. И что-нибудь поесть.

Голем звякнул крышкой — на этот раз одобрительно — и засеменил в сторону камбуза. Аджай смотрел ему вслед с открытым ртом.

— Он... живой?

— Он — Чайндра, — ответил Сандро. — Он варит чай. И иногда спасает людей. Думаю, ты ему понравился.

Аджай посмотрел на Сандро. Потом на Сергея. Потом на Радде, который стоял у борта и смотрел на дым в гавани. Потом снова на Сандро.

— Вы... вы правда поможете? — спросил он шёпотом. — Вы не как они?

Сандро не ответил сразу. Он посмотрел на гавань — на медные причалы, на эфирные огни, на чёрный дым, который висел над водой, как чужой. Потом — на Аджая. На его глаза, в которых было столько надежды и столько страха, что это было почти невыносимо.

— Я не знаю, — сказал он честно. — Но я обещаю: я разберусь. И если ты прав — они ответят.

Аджай кивнул. Медленно. Серьёзно.

Чайндра вернулся с чашкой чая. Мальчик взял её обеими руками — как берут что-то драгоценное — и сделал глоток. Его глаза расширились.

— Это... вкусно.

— Это Цейлон, — сказал Сандро. — Здесь всё должно быть вкусно. Даже правда.

Он посмотрел на джунгли — на зелёную стену, которая поднималась за городом, на горы в дымке, на небо, которое всё ещё было розово-золотым. Где-то там, в глубине, пряталось что-то большое. Что-то, что дымит. Что-то, из-за чего посадили инженера и плачет мать.

Сандро записал в блокнот последнюю строчку: «Цейлон. Первый день. Правда пахнет чаем и дымом».

Потом закрыл блокнот и пошёл готовиться к обеду с губернатором.

Вечером, когда солнце село и гавань зажглась эфирными огнями — голубыми, мягкими, дрожащими на воде, — Сандро сидел на корме «Тамары» с чашкой чая в руках. Рядом стоял Радде. Они молчали долго. Потом Радде сказал:

— Ты заметил, как он побледнел, когда я спросил про суда?

— Заметил.

— Он не просто врёт. Он боится. А люди, которые боятся, делают глупости. Или — наоборот. Иногда страх делает людей лучше. Иногда — хуже. Посмотрим, что выберет Бэртон.