Дни творения

Старшие братья достигли той точки роста, которую можно назвать так: вступили в подростковый возраст, когда мальчики начинают видеть проблеск будущей жизни взрослых мужчин.

— Солнце встает по моей мысли, и я, как луч, чувствую себя у этого солнца, а слово, сказанное мной, я ощущаю, возвращает все глаза на небо, — делился Самуил. — Мне мама сказала, что я — лик управления Отцовского, и чтобы я бережно чувствовал, когда это необходимо. А мне кажется: я закрываю глаза и уже чувствую.

Сэм опустил веки и молча шагал по белой дымке.

— Ты познал, кто ты есть. А я знаю: ты рожден, как в арфе струна, только в каждой из наших душ. И ее надо слушать так: что это говорит Отец, — проговорил Миша.

Они шли, обнявшись за плечи, и не было ближе ближайших по рождению.

— А я совсем не знаю, кем я создан, — признался Миша. — А мама только улыбается в ответ.

— Ты мой брат, и если меня слушать необходимо, как Отцовский голос, то с тобой сердце мое бьется, — отвечал Самуил, и это было прекрасное признание в любви.

— Ты слышал: мы пели. Габри говорит, что его особый язык — это единственный язык пения, — они начали совсем другую тему. — Но я вот считаю, что можно петь и на обычном языке, на котором мы говорим.

— Конечно, — кивнул Сэм. — Вот я иду иногда, и даже музыки нет, а я слова такие придумываю хорошие. Вот послушай:

Росинка — лепесток,

Травинку тронул мотылек,

А я пером касаюсь облачных высот,

И чистый братский наш полет…

Это же можно спеть? — вопрос подразумевал ответ.

— Надо поговорить об этом с Гаврюшей, — отозвался Миша. И помолчав, добавил: — Я когда росинку вижу, начинаю думать, что есть еще в мире что-то, что нам пока неизвестно.

Предчувствия Миши могла уточнить одна лишь женщина, но она не спешила, позволяя стремлениям вызреть, как ягоде на здоровых лепестках.

— Что это?! — Сэм остановился, и Миша тоже.

Потому что на облаке впереди лежал золотистый сверток, а в нем что-то шевелилось. Ребенок!..

Братья спешно побежали к нему.

— Миша, возьми его!

Михаил взял на руки маленького русоволосого мальчика и прижал к груди, как прижимала его самого мама.

— Я думал, что все братья уже рождены! — взволнованно промолвил Самуил.

Его рука бережно коснулась ладошки, и маленькие пальчики оказались на его пальце.

— Мама говорила, что мы все из одной задумки рождены уже. Но… — Миша взглянул выше неба. — Но это наш брат, я чувствую. Я знаю… Иеремиил.

— Иеремиил? И он такой миленький. Будем называть его Мил. Тебе нравится, малыш? — обратился к пупсику Сэм.

Но Иеремиил еще не мог говорить. Он только глядел на Мишу и на Сэма. И братья понесли его к остальным.

Глава 4

Теперь и Миша обзавелся собственным воспитанником. В то время как Габри возился с вымахавшим Варахиилом, взъерошивая его волосы и все еще умудряясь таскать на своей спине, по сути, уже подростка, Михаил со всем трепетом учил малыша летать и говорить, лаской дополняя маму.

— Полет!

С высоченного дерева, как гигантский крылан, Гавриил планировал по воздуху, неся на себе крепкого Варха.

— Приземление!

Задача была дотянуть до другой кроны и укрепиться на ветвях.

— Полет!

— Ральф, как ты в них разбираешься? — Уриил горел теперь умеренным пламенем. Он подошел к Рафаилу, вывесившему сегодня на воздух свои коллекции растений; оставшиеся лепестки он раскладывал на траве.

— Это же очень просто. Смотри, тут изумрудная осока, она очень плотная и содержит в себе…

— Мама-а-а-а! — объяснения Ральфа были прерваны сигналом SOS.

Гавриил не попал ногами и руками на ветку, сидящий сверху Варахиил зацепился за сучок, и они оба дерзнули проследовать до самой земли.

— О-о-ой…

Ральф нашел их ободранными, в ссадинах и синяках, и хорошо, что его помощь была близка. Тут подсобили мудреные гербарии.

Вечером Габри выступал как певец, зазелененный и залепленный тельцами лепестков. Варх выглядел не лучше, но не выдвигался на обозрение, предпочитая коротать время у плеч Сэма и Миши.

Михаил занимался малышом. Варху сразу понравилось, что у него будет маленький брат. Так и называл он его: «маленький».

Гавриил завершил выступление под аплодисменты.

— Отлично, Габри! Очень мелодичная песня, — взял слово Михаил. — Но почему мы используем лишь особый язык для передачи своих чувств?

— Особой деятельности — особый язык! Ангельский — язык песен!

И позже назовут его английским, и песни на нем будут слагаться лучше всего, но сегодня Миша указал вселенскому искусству новый вектор развития.

— Почему же? Наш обычный язык тоже может быть песенным. Сэм исполнит тебе свои стихи. И они очень музыкальны, по-моему.

Самуил встал и грудным волнующимся голосом воспроизвел свою придумку.

Они составили еще множество языков, просто переставляя и меняя звуки, особые правила придумали и песни на них тоже пели. Французский, итальянский; восточный язык делился на множество других. Пока у них еще были другие названия, и изготавливали их лишь для творчества и разнообразия.

Было даже, играли они, садясь в круг: один спрашивал на одном языке, а другой отвечал ему на другом наречии. Из-за этого их разговоры претерпели изменения и вскоре стали походить на единый диалект, самый полный и самый звучно-сочный, из тех слов, что наиболее всего передавали смысл существующих вокруг вещей.

— Да! Нет! Я не знаю! Я не могу! — Габри порой раздирали противоречия. Он решал в последней инстанции вопросы всеобщего творчества, хотя никто и не знал почему.

Но и он был побеждаем в итоге вселенской правотой, и все случалось так, как случалось. Габри стоял в рядах лингвистических активистов, будто перед ним на триста шестьдесят градусов распахнулись грани нового.

— Салф, Салф, иди сюда! — с гомоном и смехом Ральф ворвался в гладь новой реальности и рассек водяные просторы белой одеждой.

Рубашка его намокла и потяжелела, волосы прилипли ко лбу, но такого восторга он еще не ощущал никогда. Вскоре Гуд плескался рядом с Салафиилом в озере, а Габри не удерживал эмоций, перебрызгиваясь с братьями.

Озеро, открывшееся глазам Михаила, было еще одним подарком. Вчера, когда они ходили все вместе смотреть закат на краю неба, у него сложилось особое настроение горящей свечи в сводах души его, и теперь он видел, что жизнь распахивает объятия все шире, а он в них устраивается уютно-уютно.

Миша забрался по колено в воду — ему этого хватило, чтобы ощутить новый, ни с чем не сравнимый аромат свежести и субстанцию, принципиально отличную от всего остального. Она была текучая, она волновалась и капала, как он видел до этого дождь или росу, а здесь она наполняла собой целую огромную… чашу в земле?

Самуил веселился с остальными, когда выяснилось, что кто-то не зайдет в озеро никогда. Уриил, едва стопа опустилась за край берега, паром оповестил всех о неладном.

— Не надо!

Миша был тут как тут — хорошо, что не ушел далеко. Он выбежал из озера в мокрых брюках, с Милом на руках, и отвел Уриила за плечо на берег.

Разные стихии заговорили впервые о противоположности, и Варх задумался в тот день.

Все поняли, что он много размышлял, потому что к вечеру Варахиил выдал:

— А что, если все сосуществует в природе такое разное, то, значит, дополняет друг друга?

— Он спалит вас всех,

К нему не подходите —

В этом ваш успех,

Скорее отскочите!..

Габри обращался с арфой залихватски, как с балалайкой. Но в сумерках серебряных звезд к нему снова подошел Миша.

— Я тебя предупреждал или нет?

— О чем? — Габри вроде как не понял, но инструмент на всякий случай завел подальше за плечо.

— Если не можешь петь, не задевая остальных, то отдавай арфу, — потребовал старший брат.

— Но это же правда! — попытался оправдаться Габри.

— Не о всем, что на глазах, трубить надо во всех ушах.

Гаврюше пришлось со вздохом повиноваться. У Михаила уже скопилась коллекция отобранных музыкальных инструментов. И все в основном по причине Уриила: до сих пор Габри не мог остаться равнодушным к его приходу в свою жизнь. «Возьмет он деревяшку, а та обуглилась уже. Подует ветер с него в сторону твою, и тебе несдобровать…»

А Михаил охранял ранимые души от заноз. Впрочем, Габри всегда делал себе другие инструменты, и история повторялась заново.

Так рождались приличия, рамки. А Миша и не понимал еще всего до конца, просто исполнял свою функцию поддержания порядка.

По мере того, как росли тела, поляна становилась все меньше, кишели на ней разные животные, и порой было слишком шумно. Укроешься в лесу для себя, а тут бегом игры надвигаются, или вообще понимаешь ты, что лес живет своей жизнью, а ты — своей. А так хочется построить из мыслей собственный домик.

Вскоре движимые последней целью ребята стали устраивать себе личные местечки в райском саду. Где можно было размышлениями спокойно выстилать поверхность и уделять больше повзрослевшего времени своему призванию… Хотя, надо сказать, не все из архангелов еще призвание данное осознали.

Михаил создал себе плавную полукруглую нишу, соорудив заграждение из больших валунов песочного цвета, по форме близившихся к овалу. Такими же, только уже маленькими, камушками были огорожены небольшие круглые клумбы, похожие скорее на букеты, собранные из всего, что росло: они торчали длинной травой, большими и мелкими цветочками.

Старший из братьев обзавелся седалищем — скамейкой со спинкой и столиком-этажеркой, длиной локтя в три, с вырезанными по дереву перьями, которые впитали яркие краски росписи. Здесь в шести ящиках лежали вещи для личного пользования: картинки, подаренные Габри, свитки и краски, пара птичьих перьев и пачкающихся чернил, которые братья приспособили для записывания стихов и важных мыслей, игрушки Мила, его собственные арфа и любимая гитара.

Набор инструментов, отобранных за шалости у Габри, стоял в неприметном углу под бдительным присмотром. Пока что Гаврюша не пытался взять их назад без спросу.

На будущее Михаил оборудовал неподалеку от своего местечка личное пространство Милу. Пока же маленький брат проводил почти все время у старшего покровителя. Остальные братья обустроились на свой вкус.

Настоящим серьезным торжеством стало вручение архангелу Варахиилу в совместное пользование с Габри в присутствии всех братьев книги «Тайны диалектики» из рук мамы. Никто из мальчишек особо не понимал, что это за тайны и какая такая диалектика, в основном узрели, что можно собрать исписанные странички в ровную прямоугольную стопку и сохранить под твердой обложкой. Вот и получится книга.

Миша сидел у себя и размышлял. Мила взял поиграть на поляну Габри, и потому он был совсем один.

Красивые запястья покоились на коленях. Солнце, гонимое волей Самуила, подходило к горизонту. Ночи давно стали длиннее и серебристее, а думы в их пределах — глубже.

— Миша.

Зов мамы был всегда по имени. По его собственному «я».

У нее на небе, куда он мгновенно прибыл, ослепительно сиял свет, намного ярче, чем в саду днем. И еще отражался от бегущего настила облаков.

— Ты звала, мама? — Михаил выступил вперед, невольно щурясь от вырвавшего его из сумерек великолепия, а глаза его, как и у всех ангелов, горели изнутри таким же ярчайшим светом.

— Я звала, мой хороший, — улыбнулась она. — Иди ко мне поближе.

Мама взяла его за локоть, он сделался уже одного с ней роста.

— У меня для тебя дар.

Михаил не сразу выделил из повсеместного свечения тонкую полоску белого луча с выгравированным его полным именем. Луч удлинялся и, заостряясь треугольником, уходил вниз. Мать держала его за рукоять.

— Но прежде чем ты его примешь из моей руки, любимый, по благословению Отца, выслушай меня, — ее ладонь легла на его висок, ласково даря свое тепло. — Ты уже достаточно взрослый, чтобы знать.

Дабы не стоять на ногах весь разговор, мама усадила первого своего ангела рядом с собой на облако и повела долгую беседу. Луч, мерцая, лежал у нее на пальцах, а другим концом его придерживала ладонь Михаила, словно соединяя и подтверждая его мысли и ее слова.

— Творя вас, Отец вдохнул жизнь в лучистые тела. И мы увидели девять лиц доброты и трогательности, тонкости и веселья, крепкой жизнерадостности и пламенных взрывов… Вы — наши любимые дети. Мне не объяснить тебе пока… а возможно и никогда до конца не разъяснить, что происходило, когда складывались в небе твои внимательные глаза… Просто поверь мне, Миша, это великое счастье и таинство видеть сейчас твой взгляд, который на моей груди создавался. Внимай же. Совершенство расщепилось на разумные лица. Обособившись когда-то материнством, оно еще оставалось цельным, так как держало все в себе. Но, испустив лучи, оно выпустило свободных, и отбросились от Луча совершенства тени. Об этих тенях пока задумываться детям не стоит. Но бдеть уже начать — удел твой. Ты старший брат, порядок образуешь и силу Отца держишь. В твоих руках орудие будет Его силы.

— Но что мне с ним делать, мамочка?

— Ты поймешь сам.

Она поцеловала его, погладила плечи и отпустила взор, столь похожий на его.

Михаил возвращался в сад и, сам не зная по какой причине, завернул к Салафиилу.

Солнечноволосый ангел стоял неподвижно, сложив ладошки и прикрыв глаза золотыми ресницами.

— Салф? — Миша позвал брата, эхом отдавая голос на заграждения из кованых роз и белесые с бежевым цветы.

— Да?

Салафиил открыл глаза и улыбнулся, и словно арфы запели в ушах.

— Что ты делал? — недоуменно спросил Михаил.

— Я разговаривал с Отцом… и мамой.

— Но ты же ничего не говорил.

— Я всегда к ним сердцем в себе обращаюсь и мыслию говорю все, что хочу сказать. Особенно, когда один остаюсь.

Не произносил слов Миша перед лицом молитвы. Ему еще было непонятно в повседневности благодати, как это — создать форму общения с Богом.

— А ты чего делал? — мягкие проницательные голубые глаза спрашивали теперь Михаила.

— Мне мама только что рассказала мое призвание, кажется… Только я тебе не сумею, наверное, ясно передать.

Михаил уже был широк в плечах и узок в костях бедер. На поясе у него появился ремень, с которого свисал чехол, пряча что-то новое в воплощении Луча, скрывая от глаз меч.

Салафиил заметил эту перемену, а замешательство Миши скорее почувствовал. Салф подошел к старшему быстрыми шагами и взял под руку:

— Все хорошо. Это так хорошо. А ты потом все скажешь. Посиди сейчас.

Гладя по плечу, брат, который до этого плеча едва дорос, повел за собой и устроил гостя прямо на траве, ибо лавочек здесь не было.

Шумный Габри появился в ночи вместе с Иеремиилом и бурными рассказами. Пользуясь тем, что фантазия может какое-то время не видеть реальности, Михаил быстро улизнул к себе в уголок, чтобы положить меч в надежное место.

— Миша! Миша-а-а-а!!! — Габри воем-стоном встретил его скорое возвращение.

— Что случилось?! — Михаилу самому пришлось переполошиться от его вида.

— Что с ним?! Я только на секунду отвернулся!

Салф и Гаврюша расступились и открыли лежащего на траве ребенка. Глаза были закрыты, он не двигался, подбив ручку под подбородок.

Михаил подошел и несколько раз потрогал малыша.

— Я… не знаю. Зовите Рафаила!

Гавриил вместе с Рафаилом заодно позвал и всех остальных. Все братья обступили маленького, пока Ральф ползал вокруг него на коленях.

— Что, что такое? — спрашивал Варх.

Нервничали Уриил и Сэм.

— Ничего. Просто… спит. Устал, — сказал наконец Ральф.

Губы Мила были приоткрыты, из них выходило ровное спокойное дыхание, сердце размеренно трепетало в ангельской груди. Он дремал, не обращая ни на кого внимания.

— Ка́к спит? — удивился Габри.

— Как спи́т? — спросил маленький Иегудиил.

Они переставили ударения на разные слова, получилось забавно, и это заставило Гаврюшу на секунду задуматься о другом.

— Просто спит. Архангелы могут уходить в дремотную медитацию, — кинул медицинским почти термином Рафаил, вставая с колен. — Дайте ему тишину и мягкую подстилку.

— Я отнесу его к себе, — Михаил подошел к маленькому и взял его на руки, по ладоням заструился мягкий красный плед.

— Как спит?! Какая дремота медиативная? Тативная медиота? — Габри разговаривал то ли сам с собой, то ли с Вархом, Гудом и Уром, когда шел от Салафиила. — Так же нельзя, если говорить и играть можно…

Он уселся у себя на большой прошитый валик. В его местечке остался один Варахиил, все остальные пошли к себе.

Валик выскальзывал из-под попы, когда на нем сидели. Варх развалился у ног Габри, поглядывая на сумбурное расположение вещей во владениях своего любимого брата. Повсюду бумажки, инструменты в куче, цветы без всякого вкуса, но в том и был вкус, видимо!..

— Дремота! — повторил Габри еще раз, словно взывая к небесам о справедливом суде.

Солнце светило высокого, когда он открыл глаза и увидел перед собой нос Варахиила. Так они и проспали в медитации несколько часов подряд. Валик валялся в стороне. В эту ночь все, потрясенные, испытали на себе таинственное действо.

— Я уснул? — Миша открыл глаза рано.

— Ненадолго. Я, видимо, тоже задремал, даже солнце позже пустил всходить, надо этот процесс как-то упорядочить… Ой, — Самуил, устроившись удобнее, улыбнулся.

Миша сел глубже на лавочке, о спинку которой, спящий, облокачивался локтями и головой. Иеремиил, благожелательный, сидел посреди клумб и возился со своими плюшевыми зверушками.

— Да, порядок, — кивнул Миша.

Он рассказал вчера брату о том, как мама открыла его призвание о порядке и силе Отца, и даже показал меч, а потом убрал его. О подробностях разговора он умалчивал, понимая, что мама не зря раскрыла секрет только ему, а другим еще не пришло время задумываться о тенях.

— Я так рад за тебя, Миша, — Сэм улыбнулся своей неповторимой, такой родной Михаилу улыбкой, и обнял его.

— Спасибо… И еще так много понять надо. Но я готов, — ответил Миша.

Глава 5

Мил вырос в субтильного юношу с янтарными глазами и песочными вьющимися волосами ниже плеч. И поскольку он вошел в тот возраст, когда более не требовал попечения, Михаил стал свободен, оставив ему распоряжаться собой самостоятельно. И, конечно, приходить в любое время дня и ночи к себе пригласил.

Сегодня, когда братья собрались на поляне, где главным распорядителем выступал Габри, Миша не присоединился к компании, а вместе с Сэмом удалился на прогулку. Он был спокоен за своего протеже: чинно и подобающе, как и Миша, Габри обращался с Милом, чувствуя, видимо, какая большая разница между крепким, активным и даже хулиганистым Вархом и самым младшим из архангелов. Не было такого, чтобы Габри, играя, напугал Мила, резко схватил или перевернул вверх тормашками, задыхаясь в его смехе.

Миша с Самуилом забрели так далеко, что даже не поняли, как ландшафты сада сменились на неузнанные. Был вариант идти дальше или же… подниматься наверх. Идея обнаружить край — место, где заканчивается сад, — в голову не приходила: они привыкли жить в бесконечности.

Братья держались за руки и не спеша поднимались к облакам, в голубом воздухе, в солнечных лучах. Вот они уже ступали по полям из белого пара. И разговаривали о своем.

Самуил остановился. Тонкие губы не произнесли ни звука. Михаил вгляделся в его лицо и поймал дотоле неведомый оттенок краски, привнесенный на скулы извне. Трепет передался из души в душу, и Миша взглянул, следуя за зрачками Сэма.

Вдалеке, казалось, на самой яркой и широкой из облачных подушек, вырисовывались две фигурки, облаченные в свободные ткани.

Ладонь Самуила зажала большой палец, и он не мог более говорить. Спазм перехватил его горло, и он не дышал, только смотрел на явившееся ему видение.

— Это… — произнес Михаил шепотом.

— Они… — прошептал в ответ Самуил.

— Они ни на кого из нас непохожи… Одежда их реет, как платье у мамы.

— Надо к ним подойти, пока они не исчезли!

Самуил повернул к Михаилу лицо.

— Надо, — молвил Миша, бездействуя.

— Окликни их! И подойди!

— Я? Но они…

— Надо быстро, пока они не ушли! Давай вместе подойдем!

— Но я… не могу.

— Почему?

На самом деле, Миша и сам себе не мог ответить на вопрос, почему он, бросившийся первым в пламя Уриила, стоит, не имея сил познакомиться с удивительными созданиями. Казалось, они явились на мгновение из другого мира. И сердце Михаила настолько было переполнено изумлением, вопросом и дрожью, что голос не произносил в их адрес слов и не протягивалась ладонь навстречу.

— Тихо!.. — Михаил оборвал горячий шепот Самуила, уговаривающий его подойти и привнести новые лица в их жизнь.

От затылка до пяток Михаила обдало мурашками: он увидел, что незнакомки их заметили.

— Пойдем, — Михаил взял Самуила за руку и повлек за собой к тому облаку.

Понимая, что они обнаружены и надо как-то действовать, Миша зашагал вперед, ведя с собой брата.

Две фигурки продолжали стоять на месте и смотреть. Сэм искоса глядел и даже не подозревал, какое несчастное у него выражение лица. Когда они достаточно приблизились, он смог понять, что это два ангелочка младше их. Одна — повыше на голову и стройнее, со светло-русыми волосами, заплетенными в косу, в голубом платье до пят с длинными рукавами. Шею ее украшали неизвестные еще тогда бусы из крупных перламутровых шариков, на кончике косы — маленький бантик.

Вторая девочка была пухленькой, волосы ее, распущенные, искрились золотом, а глаза переливались насыщенной синевой под лучами солнца, пышное розовато-кремовое платье открывало только носики ее миленьких сапожек, а в руках она держала большую куклу, так же со вкусом одетую и причесанную. А главное — у каждой из девочек были красивые белые крылья, как у всех братьев-архангелов.

У Самуила зарябило в глазах от обилия цветов и дополнений, и он на секунду опустил ресницы.

— Привет… Мы братья — Миша и Сэм, — сказал Михаил.

Его глаза старались глядеть на них обеих, истинно же они блуждали по лицам, нарядам, по маленьким белым ноготкам.

— А мы ангелы-сестры. Меня зовут Агне́сс, а младшую — Диана, — проговорила та, что была выше и стройнее.

Им на вид было: мальчишкам лет по пятнадцать-шестнадцать, девочкам же не более двенадцати — очаровательная детская пора, пока лишь слегка тронутая взрослением.

Михаил разглядел, что Диана улыбается. Волосы у нее были очень яркие, а носик прогибался и был немного курносым, а у Агнесс наоборот — прямым, как проведенная линия, а в глазах — голубые оттенки сливались с зеленоватыми.

Губы Михаила озарились улыбкой, и разговор повис на ниточке, как вдруг на облако со всей честной компанией ворвался Габри, ветром сдув чудесные волосы ангельских сестер.

— А, вот где остальные! У-у! — он отклячил губу, приземляясь рядом с Михаилом. — Это же кто-то новенький появился! Будем все играть вместе!

Агнесс и Диана переглянулись улыбками.

— Я нашел Мишу и Сэма, чтобы найти свежесть и красоту! — заявил Гаврюша и, забыв, о чем хотел сказать, примолк.

— Меня Агнесс зовут, можно просто А́гни, — молвила ему старшая сестра.

— А меня Гавриил! Габри, Гаврюша или, как захочешь, тоже называй! — Гавриил с чувством пожал маленькую ладонь. — Ты такая милая. А что у тебя на голове?

— Косичка, — улыбнулась Агни.

— А я Диана, — проговорила младшая.

— Ты любишь фигурки? Я их тоже люблю! С ними играть здорово! — Габри восхищенно прикоснулся к кукольному платью. И, так как на его плечи облокачивался Варахиил, он случайно посмотрел на него и вспомнил, что необходимо всех представить. — Это Варх! Варахиил. Он у нас младшенький, хотя и не самый младший. Нас всего… раз, два, три, четыре, — Габри оглянулся, считая. — Семь. Нет, восемь.

— С тобой девять, — поправил Варх.

— Со мной девять! Без меня семь. Неважно! Мы все братья-архангелы. Это Салф, он из нас самый теплый. Иегудиил — тоже маленьким недавно был, а сейчас вон как вырос, я и оглянуться не успел.

— А это Уриил… — Варахиил привел жавшегося в сторонке огненного ангела, который побаивался всех опалить. Мишу и Самуила оттеснили на задний план.

— А почему от тебя жарко и огонь идет? — спросила Диана.

— Он архангел любви. Не волнуйся, он сильно вспыхивает, только когда волнуется, — пояснил Варх.

Ур протянул руку сестрам, и едва ладони соприкоснулись, взметнулся высоким необжигающим факелом. Стушевавшись совсем, огненный архангел отступил.

— Это Мил, это он у нас самый маленький! — объявил Салафиил, представляя Иеремиила.

— И Рафаил, он самый добрый, он всех лечит листиками! — отрекомендовал молчавший дотоле Иегудиил ждавшего своей очереди брата в белом. — Всех познакомили, — заключил он, довольный, и его лицо улыбнулось так глубоко, как привыкли видеть это братья.

— Тогда играть! — огласил Гаврюша. — Все за мной, в сад!