Дни творения

Лиля Ветрова

Дни творения

Часть первая. И стал свет

1

Глава 1

Пребывало совершенным неразделенное.

Переливами бежит, не возвращаясь и не ускользая. Не отсчитывая ни времени, ни места, ни пространства. Заполненное полнотой… Свет, и нет в Нем тьмы2.

Легкая дымка ложится голубым оттенком, сквозь рассеивающийся покров золотит Луч.

Изменилась бесконечность, и некому было предугадать.

Лучение излилось из облака и подняло голову очертаниями телесными и наполненными цветом глазами.

Встрепенулся и осмотрелся, прознавая. Он только начал чувствовать и, взмахнув крылышками, полетел. Маленький, словно было с кем его равнять. Доверяющий необъятности течения.

Ему нравилось двигаться в телесности на своих крыльях. Вперед и обратно, пощипывает пух атмосфера. Есть голова наверху и ножки внизу? Нет, пока их не брал для себя он в расчет.

Чудесно. А потом испытывать еще. Искупал его воздух. Ручками он осязал цвета. Что еще для него было?

В коротких штанишках он бежит нагими ступнями по лощине неба. Дышится бытием, поднимается грудка, и перечисляет первый ряд чисел под ребрышками сердце.

Глядел на крошечные пальчики на ручках, коленочки гнул.

Голова и мягкие кудри, нежно-коричневатые. Сколько можно обмахиваться сливочными крыльями? А потом падать в созерцание. Искусывать губы и не знать, как разглядывается лицо со стороны.

А потом — жить вихрем. Он смеялся. Просто обычный день.

Он узнал, как его имя. Из прогалины, что дарила Луч, который он никак не мог поймать на ладошку, потому что, едва сжимал кулачок, тот непременно оставался поверх него, прозвучало: «Миша».

Миша пытался долететь до Луча, посмотреть, где же Начало. Но не сумел, потому что не менялась ни дымка, ни Свет, который светил ему ласково, подмигивая. И он ведал, что Свет говорит с ним, играя в прятки на щечках.

Миша сидел на кусочке неба, ставшем розоватым, подобрав под себя ступню, и болтал другой ногою. Можно было долго еще рассматривать пальчики и двигать ими во всех суставах. Но Миша вдруг задумался и вопросительно огляделся. Молча спросил Свет. Он бы полетел снова, но что помимо цветов еще было?..

Облако. И на нем стоит в зеленом, еще не существовавшем до того, зеленоглазый. А кто это? Миша поднимается навстречу. Он готов потрогать чужое лицо, а ладошка — такая же, как у него — двигается капелькой прикосновения. И похожие на Свет волосы светят до плеч. Может, это и есть продолжение Света?..

Тишина длится без окончания. Пока звуком не становится вздох ноздрями. Миша силится сделать то же. Получается фырк.

— Ты кто?

Это впервые, когда ему надо произнести слова. И не только спросить, но и ждать ответа. А в ответ Мише молчат. Долго молчат — долго мальчики смотрят друг на друга.

— А я Миша.

Если кто-то есть перед ним, если есть Свет, облако, ласковый голос, значит и он сам — это кто-то. И с радостью Миша машет крылышками, осознав себя самого в первый за тысячу излитых лучей раз.

К его удивлению, кто-то перед ним тоже начинает махать крыльями, и крылья у него немного другие, но Миша все равно понимает, что это тоже крылья, что можно на них лететь. И они, позабыв познакомиться, взлетают вместе и парят далеко.

Сидят дети на белесом воздухе. И Миша сложил коленки.

— А я Луч.

— Лу-уч? — Миша глядит на собеседника, и темные глаза его отражают свет.

— Луч. Света-а… — добавляет многозначительно ангел.

Но Луч — там, а волосы цвета золотого — здесь.

— Я Заря. Светает, когда я подлетаю к кусочку облака, и темнеет, когда я лечу к другому кусочку.

Миша берет из руки ангела медальон, который на золотящейся цепочке висел у него на шее. Он видит диск, и лучики бегут из него, волнистые. Такое же солнце вскоре восходит для них поверх облаков, и облака опускаются ниже, покрывая разноцветным ковром под их ногами новое место для игр. А солнце светит, Светом заполняя все.

— Самуил. Называй меня Сэм. Так меня зовут.

Миша озадачен. Cтолько имен, и все относятся к одному ангелу… А у него теперь бесконечный и нескучный простор — узнавать в чужих зеленых глазах ответы на вопросы. Вот только вопросы приходят не сразу.

— А я Михаил. Так меня называй. Мне это сказали, — говорит он серьезно. И, встав, топчется на месте перед своим братом.

— А я Самуил. А где на твоих ножках?..

Миша смотрит на свои голые пальцы и затем — на аккуратные ботиночки Сэма.

— А у тебя почему волосы не кудрявые и светлые?

— А ты почему, когда летишь, сначала отталкиваешься, а потом крыльями взмахиваешь?..

— Не знаю. А ты… знаешь, откуда Луч?

— Луч — он во мне.

— А откуда он, не знаешь?

— Не знаю.

— Оттуда… из-за воздуха…

Палец Миши указывает вверх столь таинственно, сколь сокровенен Свет.

Они делятся всеми своими тайнами. Только Сэм никогда не болтает ногами, сидя на облаке, и ботиночки у него все такие же аккуратные.

— Солнышко появилось из моего медальона, — объяснил Сэм, глядя вверх. — Мне это мама сказала.

— А мне она сказала, что воздух — это ты им дышишь, а если бы… — он был занят притягиванием коленок к плечам и потому прерывался пыхтением, — воздухом не дышали, то ты не сопел бы.

— А я хочу сопеть.

— Мне мама нравится. Я, когда летаю, всегда смотрю, чтобы воздух не задеть, иначе он улетит, и я… дышать не смогу. А как я его увижу, если я его не вижу?..

— Он невидимый — воздух, — объясняет Самуил.

— Как так?

— Вот так. Его не видно.

Миша перестает загибать конечности и, задумавшийся, сидит. Крылышки на его спине трепещут от легкого ветерка.

— Воздух чувствуешь, когда он дует. А когда не дует, то он пропадает, и ты должен его сам втянуть, чтобы дышать, — говорит Сэм.

— А как втянуть? Я только носом умею.

— Не знаю, как еще. Я тоже носом только умею.

Миша маленький и немного кудрявый, и глаза его, почти черные, подвижнее, чем на лице брата. Тот словно выточенный из фарфора: настолько утонченны черты лица, и сокровенно светится взгляд из-под светлых коротких ресниц.

Михаил облокачивается на его плечо и смотрит, смотрит, ловит солнца луч.

Воздух обескуражил: он задвигался активно. И Миша засомневался в том, что тот невидим. А Сэм изумился и вдохнул первый раз ртом, а не носом, но даже того не заметил. Потому что к ним вышел из кудряшек вихревых еще один кто-то.

Он сам был похож на кусочек воздуха: волосы его волнами разлетались так сильно, что их было нельзя собрать, а через прозрачные глаза, казалось, виднелись мелькающие в голове мысли. Одетый в широкую рубашку и такие же широкие штанишки, в белых сандалиях.

У него тоже за спиной трепетали крылья, пушистые, словно пух сплошной, а в руке малыш держал нечто большое, цветное, летающее и надутое, на ниточках.

— Это тебе. А это тебе — на, — в следующее мгновение он протянул Мише и Сэму по шарику и огляделся так, как будто вечно существовал. — А у меня теперь нет, — добавил он после паузы.

И впервые Самуил и Михаил узрели, как из ничего появляется в живых руках предмет: надувается и зависает в воздухе новый воздушный шарик красного цвета.

Маленький незнакомец замахал крылышками.

— За мной, я летать с вами буду, — позвал он.

Так произошло знакомство с Гаврюшей. Вернее, не сразу два подружившихся брата узнали, что это Гаврюша.

— А как тебя зовут? — спросил его Михаил после того, как они облетели изрядную часть атмосферы. Ему очень нравилось, как подрагивает шарик в его руке.

Такой вопрос, оказывается, мог очень сильно озадачить. По крайней мере, малыш сдвинул пушистые бровки и посмотрел пристально:

— Зовут?

— Ну да. Я Миша, это — Сэм, а тебя как называть?

— Как тебя мама называет? — уточнил Самуил, любопытствуя.

Они повергли ангелочка в еще большие раздумья. Он стоял и пыхтел, пока не ответил:

— Она много чего говорила. Я забыл.

— Как же нам тебя называть? — не понял Сэм, и его глаза перелились яркими оттенками, каких не было вокруг.

— Не знаю.

— Смотри, я — Михаил, Самуил — мой брат, а ты? — попытался помочь Миша.

— Я тоже буду братом.

— Это не имя. Михаил, Самуил…

В поисках ангелы посмотрели наверх. И им пришла помощь. «Гавриил», — вымолвила она.

— Гаврюша — мама меня так называла, я вспомнил, — проговорил новый брат.

С тех пор, как ангелов триада начала осваивать просторы жизни и невещественного неба, на облаках стало намного оживленнее. Гаврюша внес с собою неиссякаемый фонтан идей. И если раньше Миша и Сэм все больше рассуждали и созерцали довлеющую реальность, то новый брат что ни придумывал, то сразу реализовывал, казалось, даже второе скорее первого делал.

Это вместе с ним они полсотни раз подряд надували и лопали ладошками щеки, заводили глаза так, что не было видно зрачков, а еще пытались наморщить нос, чтобы увидеть изгибы кожи своими глазами.

Гавриил носился под солнцем быстрее всех, вернее, он никогда просто не летал спокойно, будто его миссией было создать ветер. Петля, разворот, вверх-вниз…

— Я знаю: если мы летаем вперед, значит, летать надо и назад, — произнес он, останавливаясь на краюшке белого облака.

— Мы и так летаем вперед, а потом назад летим к облаку, на котором сидели, — напомнил Миша.

— Нет, назад лететь — значит, надо в другую сторону… повернуться, — и Гаврюша тут же развернулся спиной к братьям и замахал крылышками. — Я к вам назад полечу.

— Как так можно летать? Ты же не видишь, куда летишь, — сказал Самуил.

— А вы видите зато, — его было не остановить.

Гаврюша понял: чтобы лететь быстро, как он любил, надо оттолкнуться сильно от того, на чем стоял. Он оттолкнулся и спиной дернулся назад.

Миша и Сэм, наблюдавшие за ним, не ожидали, что брат единовоздушный вдруг исчезнет из поля зрения, так как упадет и провалится сквозь толщу облаков.

— Гаврюша! — воскликнул Самуил.

— За ним! — Миша оказался быстр на решения: вместе с братом они сорвались вдогонку неудавшемуся полету.

Гавриил летел, вернее, падал с фантастической скоростью и вопил не столько от неожиданности, сколько от увиденного результата эксперимента: до сих пор ему не приходилось так удивляться. Он пикировал, пока не оказался лежащим на собственных крыльях.

— Ты что? — над ним показалась голова Сэма, а за ней — брови Миши.

Гаврюша валялся на спине и молча глядел между двух братьев. Наверху было небо, внизу — что-то плотное, а в голове у него — концепция полета назад. Потому он не говорил, не отзываясь на вопросы.

— Крылья чувствую, о-о-о… — он не ожидал ни воздействия на свой организм, ни чувства сопротивления от окружающего мира.

Гаврюша поднялся на колени, хмуря брови и опуская подбородок, осмотрелся. А братья уже вовсю поедали глазами зачаровывающую картину. Они пролетели много метров, и теперь над ними были облака и солнце светило сквозь них, а вокруг расцвела невероятность — утоптанное, покрытое зеленым, как глаза у Сэма, на чем можно было стоять и ходить. И большие штуки росли с коричневыми неровностями и зеленели сверху себя, высокие и шумящие шелестом, как воздушное движение.

— Это не облака, — сказал Гаврюша. Он встал, и крылья его оказались смятыми и приплюснутыми. Но он теперь их не замечал и тут же двинулся узнавать, что к чему, так, как будто ему всегда было надо все знать.

Перед ними простирался замечательный подарок мамы, которую они видели до сих пор лишь наедине, когда отлучались друг от друга, и Отца, Которого они не лицезрели никогда, но знали и чувствовали, что Он есть, и каков Он сами в себе разумели. Им и вопросов-то об этом в голову не приходило: они все проживали непосредственно, так как были детьми.

Теперь братья редко взмывали ввысь к самому солнцу, а все больше оставались в бескрайнем саду, разбитый специально для их игр. Гаврюша в первые же секунды снарядил экспедицию для обследования тайн нового места, однако впитать в себя все без исключения краски просторов так и не удалось. Уяснив, что деревья и цветы, разнясь, произрастают в необхватываемые дали, что обрывы, скатываясь, уходят в бесконечные низины, они решили не продолжать поиски и вернулись назад. Приученные к бесконечному течению времени и пространства, они были удовлетворены тем, что это просто еще одно безграничное явление фантазии.

Игры становились все более разнообразными, увеличивалось их число стремительно, так как придумывали новые постоянно, в основном Гаврюша. Он выяснил, что если каждый будет бегать и кричать, то станет очень весело, но если все будут бегать за одним, то одному не убежать, а вот если один будет бегать, за кем захочет, то получится самая смешная игра. Салки!..

Михаил быстро усвоил, что на дереве можно сидеть, как на облаке. Даже Гаврюша не успел до такого додуматься, а старший уже вскарабкался по стволу, и перья на его крыльях едва не облетели, запутавшись в ветвях. Довольный Миша обосновался наверху, болтая ногами в новой обувке. Гаврюша быстро залез следом и расположился рядом с ним, пытаясь копировать движения ног. Сэм стоял внизу и смотрел, подняв подбородок.

Да, с визита к маме Михаил пришел в коричневых сандалиях и носочках, которые ему очень нравились. Эра беганья босого для него прошла.

Все время подвижный, Гаврюша побуждал двигаться и всех остальных. Так что Сэм даже не всегда осознавал, что игра поменялась.

Самуил брел по лесу, маленький, у корней огромных деревьев и смотрел на лучики, пробивающиеся сквозь кроны. Они были как его волосы. Как он сам, заря светлая, светящая… Он не очень понимал правила и смысл новой игры, только то, что Гаврюша сказал уйти далеко-далеко и скрыть себя где-нибудь, а он сам всех найдет, и будет весело.

Без ориентиров блуждал Сэм, так как весь лес был ему родным и не было в нем ничего кроме дома. Он остановился, поднял голову и впитывал зрачками солнце. Как стебельки цветов и травка, произрастал цвет его глаз.

Гаврюша бежал, особенно не разбирая, кого ищет и куда движется. Ему просто нравилось, как сгибаются коленки, а стопы бьются об упругий слой почвы. Он бы налетел на преграду, если бы еще чуть-чуть влево. А так его затормозили кусты и поворот головы.

Гавриил остановился.

— А что ты делаешь? — спросил он, подходя к ребенку.

Малыш сидел на поляне, одетый в кремовую кофту без пуговиц и кремовые штаны, на нежных пепельных волосах лежала лента, убирая их с лица назад.

— Я листики смотрю, — последовал ответ, и безмятежное личико столь же не изумилось видеть Гаврюшу, как Гаврюша — встретить впервые нового брата.

— Листики? — Гаврюша подошел поближе и вскоре, позабыв про прятки, стал тоже разглядывать зеленые чудеса, по которым раньше топал, не замечая.

У Рафаила было красивое имя, густые-прегустые мягкие ресницы, а подбородок, будто обласкали, создавая линии. Глаза — голубизна неба, размешанная с серой дымкой не освещенных солнцем облаков.

Гаврюша тронул пятнышко у него на скуле.

— А что это?

— Где? — Рафаил и не видел свою родинку.

Пока Гаврюша, подпрыгнув мыслями, размышлял о том, почему, когда лезешь по дереву, ладошкам шершаво, Миша шел, думая, в каком овражке лучше прилечь, чтоб его нельзя было сразу заметить.

— Самуил.

Сэм обернулся: кто его позвал? Нежностью залило его уши, и к щечкам прикоснулись ладони, когда, приблизившись, присела на корточки мама и обняла его.

— Как ты, маленький?..

Он глубоко задумался и, наверное, долго стоял тут, опустив ручки и разглядывая травинки высокие и солнце, золотящееся на них. Для тонкой души, которая не успевала за бегом движений Гаврюши, все вокруг было полным озером размышлений и чувств. Природа, в которой хотелось просто быть спокойно, не мечась от одного к другому… и говорить о том, что он видит, и смотреть вот так, как он смотрел сейчас.

Мама это знала. Она пришла, как всегда ласковая взглядом темных глаз, красивая древесным цветом волос, одетая существующим только для цветочных венчиков фиолетовым оттенком легкого платья.

— Я солнышко смотрю, — проговорил Сэм, близко глядя в ее зрачки, принимая в себе ее улыбку. — Оно светлое такое.

— Совсем как ты, да?..

— Да…

Мама подняла его и прижала к своей груди. Самуил уткнулся носиком, чувствуя, как его гладят по голове.

— Пойдем погуляем немножко? — спросила она.

— Пойдем.

Его несли на руках, и это было так здорово, что ему хотелось, чтоб его все время так носили. Мамины шаги были неспешны, его щека лежала у нее на плече, и он наблюдал, как живет вокруг сад.

— Вы играли? — спросила мама.

— Мы играли в «бегать и прятаться», а я в лес пришел. Я не понял, спрятался ли я. Я видел красненький лепесток, а на нем пятнышки, и он полз…

— Это жук — божья коровка. Она живая.

— Она на цветке сидела. А солнышка, когда оно светит и на ручку попадает, совсем не чувствуешь, если глаза закроешь. А если глаза откроешь, то видишь, что появилось светлое пятнышко…

Ему хотелось говорить и говорить. За беготней игр они с братьями почти утратили спокойные беседы. И мама слушала его, восполняя потребность трепещущего внутри сердечка. Столько всего оно так близко к себе чувствовало, почти как продолжение себя самого.

Миша нашел Гаврюшу, когда сам пытался спрятаться получше. Тогда он тоже познакомился с Рафаилом, вернее, познакомил себя и самого Гавриила, который за увлекательной ботаникой совершенно позабыл, что не знает имени и чего-либо вообще о первом младшем для него брате.

Мама вошла на пригорок, на который впервые свалился с небес Гаврюша, и увидела, что три брата в сборе. На руках у нее сидел Сэм.

— Ральф, ты уже подружился с Габри и Мишей? — посмотрела она на самого маленького.

— С Гаврюшей и с Михаилом, а с другими — нет, — ответил Рафаил и глаза его затеплились светом. Он так естественно воспринимал появление кого бы то ни было, что даже не двигался с места.

— Гавриилом его можно звать, Гаврюшей или Габри, а Михаила — Мишей, — объяснила мама.

— Хорошо, — кивнул Рафаил, согласный со всеми и всем.

Мама поставила Сэма на землю, и это было первое ее явление всем вместе. Толику ласки каждому ребенку она оставила на нежных волосах.

— Габри, ты весь вымазался, — она опустилась перед малышом на колени и поправила сбившуюся одежку, ладонями убирая грязные пятна. — Волосы вот так сделай, чтобы тебе не мешали, — она пригладила беспорядок, собрав воздушные пряди с его лица.

Гавриил был не против. Недавно он катался на животе с края оврага и потому был весь в земле.

— Теперь можно опять мазаться? — спросил он.

— Можно, — улыбнулась мама, целуя в макушку.

Подошедшего Мишу нужно было заправить и заменить ему порванный о древесную ветку рукав на новый. Он стоял рядом, нуждающийся в присутствии и близкий к ней. Она взяла его за плечо:

— Крылья все измяли, спрячьте их, пока играете на земле.

— А можно? — Миша удивленно проводил глазами жесты, которыми мама чинила оперение ему и Гаврюше.

— Конечно. Просто сложите их вместе и прижмите посильнее. Вот так, — мама проследила, как у ребятишек на время исчезают многострадальные крылышки. — Что это ты собрал, Ральф? — у Рафаила в руке была целая коллекция зелени. — Травинки? Сядьте тут все вместе, поиграйте немножко в тихие игры. Можете придумать название каждому растению, которое собрали с Ральфом, или просто видели, — в ее руках появились карточки с картинками. — А еще вы можете придумать, какие новые деревья, травы и животных, хотите видеть в саду. Тут некоторые нарисованы, которые мы вообразили для вас, — она имела в виду себя и Отца. Габри и братья с интересом столпились, разглядывая невиданные в природе вещи. — Берите, это вам. А здесь чистые таблички и карандаши. Вы можете нарисовать, что придумали, а потом отдать мне.

Глава 2

Они были братьями, потому что задуманы были одной идеей, а потом реализовались, созданные из единого пласта мысли.

Миша говорил с Сэмом о том, как светит Луч, и спрашивал, почему, сидя под деревом, можно наблюдать за его струйкой со стороны, как он падает мимо полосочкой и пятнышко оставляет на траве. А еще они обсуждали, как Сэм научился отражать его через свои новые блестящие пуговицы и пускать солнечного зайчика, куда захочет, куда повернет пуговичку. Рядом с ними молча и умиротворенно сидел Ральф, наблюдая за ходящими по поляне птицами.

Теперь у них было столь много всего. Цветы росли всеми красками. Были яркие и крупные и маленькие соцветия, которые ювелирно спланировал Самуил, а еще взъерошенные, как крылья Габри, кусты, все в венчиках роз, им самим и придуманные. Вьющиеся стебли ложились на траву и оплетали другие растения — общее изобретение, мягкие, как пух, кустарники из одних зеленых листочков — затея нежного Рафаила.

Бабочки порхали, степенные и большие, размером, как если бы все братья сложили свои ладошки одну к другой.

Наделив птиц перьями, как у самих ангелов, и возможностью летать, Габри изумил общество. А Миша все твердил о том, что хочет кого-то проворного и смышленого видеть…

Они перебрали много картинок и добавили бессчетное количество новых идей, которые порой рождались по кусочкам в их светлых головках и потому приобретали причудливые очертания.

Ральф был увлечен. Он только что заметил, что птички, золотистые оперением, очень хорошо идут на движения его пальцев, и что им не менее интересно общение с ним, чем ему.

— Я люблю, когда ярко светит. Вот тут все наполняется светом, — Самуил указал рукой на свою грудь. — И тогда я еще сильнее чувствую, как люблю Луч. Только я пока не понял: это то же самое, как когда мама говорит мне, что любит меня?.. Когда она под Лучом становится, ее лицо словно светлеет еще больше. А когда зайчик солнечный прыгает, я все думаю, какой он быстрый…

Гаврюша по своему обыкновению ворвался к братьям вихрем, но выглядел чересчур взволнованным.

— Ребята! Там я такое нашел! Пойдемте скорее! — он приземлился, взмахивая крыльями и руками.

— Что там? Что?!

Миша, Сэм и Рафаил подались со своих мест, обратив все свое внимание на Габри. Сэму сразу передался эмоциональный всплеск, и он даже побледнел, не зная куда деть забегавшие пальцы рук.

— За мной! — указал путь Габри.

Братья взмыли вверх за проводником новости. Им пришлось удалиться от сада и вспарить на облака. Габри остановился загодя и принял задумчивость и молчание.

— Где это? — широко раскрыл свои темные глаза Миша.

— Тихо… Смотрите. Вон оно, там!

Ангелам не удалось сразу разглядеть то, на что показывал Габри. Из-за облачных громад проявилась и исчезла яркая вспышка. Гаврюша почему-то решил показать ее сначала издалека.

— Полетим, посмотрим поближе! — предложил Миша.

— Я летал! Это красный!.. — воскликнул Гавриил.

— Красный? — не понял Рафаил.

— И немного оранжевого, — подтвердил Габри. — Там тепло. Полетели, я вам все покажу!

Все уже привыкли к Гаврюшиным непонятным объяснениям и телодвижениям. Казалось, он претворяет все, что приходит ему на ум, то замирая, то выстреливая в своем познании.

Когда братья прошли сквозь облако, загородившее им вспышку, они оказались совсем рядом с тем, что было красным и немного оранжевым. Действительно, возле него становилось тепло внутри и даже жарко.

Округлившиеся глаза Сэма отразили видение. Первым заговорил Миша.

— Это не что-то, это кто-то! — провозгласил он. — Видите: он такой же, как мы!

Его рука взяла руку Сэма, которая была совсем близко. В самом деле в пылающем костре восседал маленький мальчик в одежде, словно языки огня, и глаза имеющий золотистые, а волосы красные.

— Как же это… — Самуил поглядел в Мишино лицо, вконец оторопевший.

— Пойдем, мы с ним подружимся! — чувствуя, что брата надо поддерживать, Миша обнадежил его своим взглядом.

Двигаясь почти по одной линии, ангелы приблизились к костру.

— Я Ральф, а ты кто? — заговорил Рафаил, глядя дружелюбно.

Но ответа не последовало. Хотя по взору было ясно, что кто-то новый их понимает и слышит.

— Не говорит! — выдохнул Габри.

Клубы огня разлетались, завиваясь и то удлиняясь, то укорачиваясь на воздухе.

— Мы твои друзья. Меня зовут Миша, а это — Сэм и Габри, — повторил попытку Михаил. На этот раз отлетевшая искра дала намек на какие-то слова, но никто не различил какие. — Пойдем играть с нами?

— Не могу, — ответил ему ясно мальчик.

— Почему?..

Миша не понял. А пока малыш не мог, по всей видимости, объяснить почему, Гаврюша вдруг начал подходить к нему и протянул ручонку, готовую все выяснить.

— А-а-а-ай!..

Огонь расширился красной розой, а Габри отскочил от нового знакомого, сжимая пальцы, и заметался крича.