Мастерская потерянных дверей

В копии нашлось и его согласие на испытание, и подпись рядом со временем. Ответственность на меня одну он не сваливал.

Феня вернулась с чайником и четырьмя кружками. У одной не было ручки. Она поставила её перед инспектором. Судя по спокойному лицу Матвея, это случалось и раньше.

— Осмотр мастерской вы всё-таки проведёте? — спросила я.

— После участка. До этого нужно изолировать оставшиеся воротные заказы и сверить журнал.

— У меня есть разрешение на работу?

— Лицензия Агаты Павловны прекращена. Вам дадут временное разрешение на опись и безопасные бытовые испытания. Если хотите принимать платные заказы, подайте документы на свою квалификацию.

— А до тех пор?

— Не запускайте то, что не вправе запускать.

Феня высыпала чай в ситечко.

— Вере жить на что?

Матвей посмотрел на неё, потом на меня.

— У вас есть свидетельство об обучении?

— Есть. И семь лет стажа.

— Самостоятельного?

— Восемь месяцев. Остальное в помощниках.

Он подвинул папку, освобождая место для кружки.

— Для допуска к мелкому бытовому ремонту этого хватит. Для аттестации мастерской нужен практический осмотр. Я назначу комиссию как можно раньше. Греть чайник вы вправе, чинить городской шлюз — нет. Между ними большая область работ.

Я допила воду из своей кружки и поставила её под струю чая.

Тамара сначала отказалась от чая, но под моим взглядом всё-таки взяла кружку. Держала осторожно, за целую ручку. От воска и дешёвой заварки в мастерской запахло обычным рабочим утром. Таким, в которое чинят чайники и не ждут стука от ребёнка из пропавшего дома.

Матвей чай не допил. Снова надел пальто, проверил защитную коробку — её принесла Феня, вместе с двумя целыми прокладками — и выписал мне временное разрешение. Номер я переписала в свою дорожную тетрадь.

— Тамаре куда сейчас идти? — спросила я.

— Если может, пусть останется здесь. Мне понадобятся показания на месте.

— Может, — сказала Тамара.

Когда дверь за ним закрылась, Феня посмотрела на розетку в коробке.

— Агата Павловна такого рисунка не делала.

— Ты уверена?

— Если бы делала, велела бы мне не смотреть и поставила бы лампу в угол. А я бы посмотрела.

Феня быстро собрала обрезки воска, ни разу не перепутав банки. Из одной выскользнула карточка с тёткиным почерком. Я потянулась к ней, но Феня оказалась проворнее.

— Это за масло. Я потом вам покажу счета.

Карточка исчезла в кармане фартука. Может, и правда была за масло. Я не стала останавливать девушку, которая знала, где вентиль, и явно рассчитывала наконец получить свои деньги.

Тамара села на табурет. Пальто инспектора успело оставить на полу лужицу; её плащ — ещё одну. Феня подложила под обе старую мешковину.

— Вы можете наверху поспать, — сказала я Тамаре. — Там кровать. До полудня ещё два часа.

— А если он постучит?

— Поднимусь за вами.

— Услышите?

Я поставила защитную коробку поближе к себе и оставила крышку открытой, чтобы не заглушать стук. Тамара проследила за каждым движением и только потом отступила от верстака.

— Услышу. Лестница рядом.

Она не ушла сразу: посидела ещё немного и допила остывший чай. Потом сняла мужской плащ, сложила мокрой стороной внутрь и положила возле двери. На спине её платья было несколько свежих заплат, пришитых разными нитками.

Я проводила её наверх. На кровати ещё лежало моё дорожное одеяло. Тамара села, стянула туфли и, не раздевшись, легла на бок лицом к стене.

— Разбудите, — сказала она.

— Да.

На лестнице я встретила Феню. Она несла сухую простыню и старые шерстяные носки.

— У неё ноги ледяные.

Я взяла у Фени простыню, а она прошла к Тамаре с носками. Тут снизу донёсся короткий стук. Я поспешила к верстаку, записала время и ответила дважды.

В ответ больше не постучали. Я оставила щуп рядом с коробкой — теперь он мог понадобиться в любую минуту — и наконец вернулась к квитанциям.

Глава 3

Чужие долги

Первым в тёткиной книге оказался заказ на расчёску от вшей. Я перевернула страницу: напротив стояло «возвращена, действует». Следом шли два утюга, детская грелка, калиточный замок и кофейник, который кипятил воду только в присутствии хозяина.

— Ревнивый, — сказала Феня.

— Человек или кофейник?

— Человек. Сестра ему кофейник подарила. Хотела показать, что хозяйство его без него пропадёт. Агата Павловна сказала: с сестрой сами разбирайтесь, дорожку я поправлю.

Я листала дальше. Агата записывала, что заменила, сколько ушло на материал, кто обещал прийти в субботу. Вместо суммы кое-где стояло одно слово: «потом».

— Много таких?

— Которые потом? Много. Если человек вовремя принёс деньги, она удивлялась.

Феня вытирала баночки, стоя напротив. Я попросила её присесть и помочь с клиентскими вещами. Садиться она не стала, зато принялась снимать их со стены. В три коробки пошли оплаченные, неоплаченные и те, с которыми пока было непонятно. Мне оставалось записывать номера.

Набралось сорок семь вещей: девять уже готовых, восемь годных только на запчасти и три оплаченных вперёд, к которым Агата даже не приступила. Среди последних был подогреватель бельевого бака для лечебницы. Феня сразу предложила вернуть задаток.

— Сколько?

— Шесть рублей. Заказывают уже второй месяц, теперь им срочно.

Я внесла шесть рублей в отдельную колонку.

— Эти деньги где?

Феня показала на чугунную печь.

— Дрова. Она болела, всё время мёрзла.

Я остановила карандаш. Феня отвернулась к фонарям.

— Я ей говорила, может, на день закрыть. Она всё равно сидела. Один раз уронила кружку. Я думала, просто рука…

Она сняла со стены красный сигнальный фонарь и встряхнула его возле уха. Внутри что-то хрустнуло.

— Этот на выброс. Стекло сыпется.

Я подставила коробку. Феня опустила в неё фонарь осторожнее, чем собиралась, и долго тёрла ладони, хотя осколков на них я не видела.

Я дважды пересчитала тёткину наличность: четыре рубля двенадцать копеек. На дне ящика нашлись обёртка от леденца и ещё пятачок, приклеенный сиропом. Я отлепила его и положила к остальным.

Феня посмотрела на монеты, но ничего не сказала.

— Сколько тебе должны?

— Четыре шестьдесят. За три недели. Здесь записано.

Она принесла свою тетрадь. Каждая работа была отмечена датой: чистка, разборка, перенос котла, приготовление солевых чашек. У слова «котёл» стояла добавочная сумма.

— Почему дороже?

— Тяжёлый. Его вдвоём тащили, мне Илья помогал. Ему я уже заплатила.

В дорожном кошельке у меня осталось восемнадцать рублей семьдесят копеек. Из тёткиной кассы Фене можно было заплатить, но тогда почти нечем возвращать задатки. Не платить тоже было нельзя: она могла хоть сейчас снять ключи с шеи и уйти.

Я отсчитала четыре рубля шестьдесят.

— Распишись.

Она посмотрела на мой кошелёк.

— Это ваши.

— Пока да. Внесём в наследственный расчёт. Я ещё не знаю, как он делается.

Феня расписалась в обеих тетрадях, проверила сумму и завязала деньги в носовой платок. Только рубль отложила отдельно.

— Мама просила не брать бумажными. Теперь можно уголь купить. Вы меня оставите?

— А ты хочешь?

— Если платить будете.

— Я тоже хотела бы знать, буду ли.

Она присела наконец на табурет.

— У Лосевой можно получить. Там всё готово. Только Агата Павловна не хотела отдавать, потому что она прошлое не внесла.

— То есть за эту работу деньги есть, а за предыдущую нет?

— Есть. Но она принципиальная.

Я посмотрела на ящик с крупной надписью «НЕ ТРОГАТЬ». Тёткины принципы были рассчитаны на человека, который успел прожить здесь тридцать лет и знал, кто в конце концов заплатит. У меня такого запаса не было.

— Прежде чем отдать, надо проверить. Пока оставим.

В описи оборудование выглядело солиднее, чем в мастерской. Верстак, тиски, сушильный шкаф, два насечных станка и калибровочная мера были на месте, а за «нагревателем стационарным» скрывалась наша чугунная печь. Один станок заедал на обратном ходе, у второго недоставало двух держателей. Агата одолжила их ученику из соседнего квартала и так и не забрала.

— Запиши имя.

— Он отдаст. Я уже говорила.

— Тогда будет проще, если я буду знать, кому.

Феня сунула клочок с именем под нужную строку. Он норовил выпасть из книги, и я загнула угол. Теперь мне предстояло ещё и собирать по городу тёткины инструменты.

В Боровске Семён Крушин называл это «ставить хозяйство». Он приезжал после обеда, передвигал на столах коробки, вычёркивал половину моих заметок и уходил. Вечером я возвращала коробки на место. Клиенты всё равно спрашивали его, когда будет готово, хотя большинство заказов последние два года делала я.

В свидетельстве Крушин написал: «Способна выполнять подсобные работы под руководством». Восемь месяцев самостоятельного ремонта он подтвердил отдельно, когда я показала квитанции с собственной подписью. Я привезла оба документа. Первый хотелось порвать ещё в поезде, второй пришлось сложить рядом.

— Вы сюда насовсем? — спросила Феня.

— Если мастерская не окажется дороже, чем я.

— Вы её не продадите?

— Пока нельзя. Потом посмотрим.

Феня встала и опять принялась за коробки, а я пожалела о своей лёгкости. Мне мастерская досталась вчера — вместе с неудобным наследством. Феня ходила сюда три года, носила ключ на красной нитке, знала каждую банку. Продать всё это для неё значило совсем другое.

— Я собираюсь работать, — добавила я. — Не приехала ради продажи.

Феня кивнула, не оборачиваясь. Этого ей пока хватило.

Из-под нижней полки вывалился пакет писем. Верхнее уведомляло о долге за участок: пятьдесят один рубль двадцать копеек. Тётке принадлежало здание, а земля была городской. Я вернулась к нотариальной описи. Всё верно: на второй странице, внизу, мелким почерком. Вчера я туда даже не заглянула как следует.

— Феня. А уведомления ей приносили?

— Всё приносили. Она их туда клала.

— Читала?

— Иногда при мне.

За уголь были должны восемнадцать шестьдесят. За проверку оборудования — три рубля сорок. Итого семьдесят три рубля двадцать копеек, не считая клиентских задатков. Стоимость наследства вдруг приобрела вполне различимый запах: сырые дрова, пыльный войлок, тёткина шерстяная кофта.

Я сложила уведомления отдельно. Очень хотелось лечь и хотя бы полчаса ни о чём не думать, но мою кровать уже занимала Тамара.

Феня поставила передо мной кружку. В ней был вчерашний чай, подогретый на плите.

— За участок не сразу надо. Есть месяц. Если заявление на рассрочку подать, ещё дадут. У Лосевой тоже так.

— Ты откуда знаешь?

— Она всё время жалуется. Только не говорите, что я сказала. Ей нравится думать, будто никому неизвестно.

Я отпила. На дне плавала чаинка, слишком большая для маленького ситечка. Долг никуда не исчез, но обрёл срок. Месяц всё-таки отличался от сегодняшнего утра.

Мы натянули на верстак чистую клеёнку, пока я не испачкала квитанции окончательно. Я привезла с собой два фартука, хорошую лупу и набор собственных щупов. Всё остальное после развода осталось у Игоря или было продано. Долю в сушильном шкафу я уступила за оплату нашего последнего квартирного долга. Он считал это великодушием с моей стороны и сказал об этом при нотариусе. Мне просто хотелось закончить.

Игорь уже женился снова. На женщине, которая любила принимать гостей. Я узнала случайно, из письма его матери, куда она вложила чужую фотографию и свою привычную приписку: «Ты только не обижайся».

Здесь на стене висела тёткина фотография: двадцатилетняя Агата возле строящегося моста, в брюках, с одной рукой на бедре. Рядом стояли ещё семь человек. Я не знала ни одного. Тётка никогда не рассказывала об этой работе, зато помнила каждую мелочь моих летних ошибок. Две жизни одного человека, и от второй мне достались долги.

В половине двенадцатого Тамара спустилась. Из туфель выглядывали Фенины носки. Умылась на кухне, убрала мокрую тряпку и попросила дать ей что-нибудь делать.

— Любую. Пока ждём.

Я нашла для неё обёртки готовых заказов. Тамара рассортировала их по размеру, потом взялась складывать новые из большого листа. Сгибы прижимала ногтем, края совмещала ровно. Объяснять ничего не пришлось.

— У вас в лечебнице смена когда? — спросила я.

— Ночная сегодня.

— Сможете выйти?

— Если Лёва выйдет — смогу. Если нет, пойду к старшей. Она даст ещё день, наверное.

Феня поставила возле Тамары миску вчерашней каши. Где она её нашла, я решила не спрашивать. Тамара съела четыре ложки и пододвинула остальное ко мне. Мы разделили порцию прямо в миске. У меня с вечера во рту был только сухарь, так что я не стала соблюдать приличия.

— Когда у вас перестала открываться дверь? — спросила я.

Тамара задумалась.

— Двадцать первого. После проверки. Нам объявили, что надо в домах сидеть, пока насыпь укрепляют. Рабочие ходили по лестнице, ставили пластины. Сказали, дня два. Потом вход не открылся. Лёнька ломом пробовал — лом выдернуло. Хорошо, что не по голове. Мы к окнам: там улица, но как мокрое стекло. Звать можно, никто не слышит. Нина меня от окна оттащила. Я сказала, пойду на работу, она велела не прыгать, я ей — я и не собираюсь…

Она запнулась, покосилась на Феню.

— Лёва тогда у меня сидел на полу. Всё слышал. Я теперь думаю, зря при нём.

— Вам хоть что-нибудь объяснили?

— Принесли лист. Что временное перемещение и надо сохранять спокойствие. Лист под дверь просунули. Там даже имени не было. Только номер.

— Сохранили?

— Нина все бумаги сохраняет. У неё коробка от сапог.

Я записала и это. Тамара смотрела, как появляются строки.

— Вы думаете, нас специально?

— Я пока не знаю.

— Мне сказали, подождать. Потом, когда вышла, опять подождать. Если бы я знала, сколько ждать, я бы хотя бы…

Она взяла новую обёртку, но палец продавил бумагу. Тамара скомкала испорченный лист, отложила и принялась разглаживать следующий.

Я подвинула к ней целый лист.

Матвей вернулся за пять минут до полудня. На сапогах высох белёсый ил, рукав был измазан кирпичной пылью. С ним пришёл невысокий мужчина в зелёном жилете, прижимая папку с тёткиным именем на корешке.

— Бекетов велел передать, — сказал он. — Опись первоначальных работ, старые разрешения, реестр незакрытых заказов. Подпись здесь.

Феня забрала папку, я расписалась.

— А сам Казимир Иванович?

— В Палате. После трёх будет в конторе.

Курьер ушёл, не снимая шляпы. Я поставила ему на бумаге число и полное имя, чтобы потом никто не искал «племянницу».

Матвей присел возле коробки с ручкой. Не открывал, только проверил меру через маленькое окно в крышке.

— Участок огорожен. Дома с обычного прохода не видно. Но это не снос.

Тамара схватилась за край стола.

— Значит, он там?

— Да. Где именно — нужно выяснить по опорному знаку. Я принёс план до перемещения. С вами можем найти служебный вход, из которого вы вышли.

— Сейчас?

— После стука. Мы дождёмся полудня.

Никто не возразил. Я открыла коробку, взяла щуп. Тамара стояла рядом, уже в своём мокроватом плаще. Матвей положил планы поодаль, чтобы они не касались механизма.

Стучали на этот раз с задержкой. Тамара успела спросить, правильно ли идут мои часы. Я сказала, что проверяла на вокзале. Когда раздались первые два удара, она сама ответила, уверенно, не спрашивая, сколько ещё можно.

Голосовой виток мы не ставили. Тамара поняла почему. Передала привычную последовательность, выслушала ответ и сама отдала мне щуп.

— Он не будет бояться, если я отвечаю.

Я закрыла крышку. Феня всё это время молча разбирала принесённую папку.

— Вера, — позвала она, — вот есть ещё журнал. Этот я не видела.

Тетрадь была маленькая, в чёрной обложке с мягкими углами. Первые два листа вырвали. На третьем стояло: «С-19. Копии оставить отдельно. Перед передачей сверить опись». Ни суммы, ни фамилии клиента. Под записью — тот самый угловатый знак, который мы сняли с ручки.

Я посмотрела на Матвея. Он стоял возле двери и застёгивал пальто. Я показала рисунок, не отдавая тетрадь.

— Она уже работала с этим?

Он вернулся к столу, наклонился. Я не могла разобрать его выражение: лампа светила сбоку, оставляя глаза в тени.

— Похоже. Где остальное?

Феня вытряхнула папку. На клеёнку упали старое разрешение, накладная на соль и пустой конверт.

— Всё, что принесли.

Я вложила чёрную тетрадь в свою дорожную сумку. Матвей заметил, но не попросил оставить.

— Феня, мы идём на Соляную. Мастерскую закрой. Никому ручку не отдавай, даже если принесут новую расписку. Пусть придут, когда вернусь.

— А вещи если забирать будут?

— Только оплаченные, только по квитанции. И не отворачивайся от двери.

Она хотела что-то ответить, посмотрела на Тамару и передумала. Взяла большой ключ с шеи, проверила задвижку задней двери.

На улице наконец выглянуло солнце. Я заперла мастерскую снаружи. Из окна Феня показала мне второй ключ и помахала им вслед.

Глава 4

Соляная улица

До Соляной было минут двадцать. В Устье всякий путь казался короче по прямой, пока не доходишь до протоки. Тогда приходилось искать мост. На ближайшем доски подняли для ремонта, на следующем стояла очередь телег. Матвей повёл нас через пешеходный переход возле мельницы.

Тамара шла быстро. На поворотах она не ждала, пока инспектор укажет дорогу. Я отстала на несколько шагов: дорожные ботинки были хороши для поезда, но не для размытой набережной. У правого чулка сбился шов. Я молча ненавидела его от мастерской до самого моста.

Матвей остановился возле перил.

— Вы натёрли ногу?

— Пока нет.

— На той стороне лавка. Можем подождать.

Я почти сказала, что не нуждаюсь в заботе. Он бы только озадачился. Вместо этого кивнула и на другой стороне поправила чулок, сев на низкую деревянную лавку. Тамара прислонилась к столбу. Её взгляд был всё время направлен вдоль улицы, куда нам предстояло идти.

— Там зелёная дверь, — сказала она. — У служебного входа. Я выходила из зелёной.

— В склад? — спросил Матвей.

— Я вышла наружу. Внутри склад был, за лестницей.

Он достал план.

— Покажете по пути.

На Соляной было шумно и тесно. Из речного переулка вытягивали баржу с мешками; лошадь переступала по колено в воде, возчик ругался на мальчишек, которые перебегали перед ней. В соляных лавках чистили деревянные лотки. У дверей висели весы, зачарованные на проверку гири: стоило снять груз, язычок ударял по медной оправе и замолкал.

Я оглянулась на лавочку с двумя маленькими помпами в окне. Хозяйственное снабжение. Сразу стала прикидывать, что можно купить дешевле, чем в Боровске. Потом вспомнила, зачем пришла, и отвернулась. Мысли о работе не выключались даже здесь.

За последним магазином начался высокий дощатый забор. Свежие доски ещё пахли смолой. На щите было написано: «Укрепление берега. Проход запрещён». Под текстом стояла городская печать и название подрядной конторы Береста.

Тамара подошла к калитке.

— Здесь окно было. Наше. Справа, если снизу смотреть.

Матвей вынул служебный жетон и прижал его к маленькой пластине на косяке. Засов ушёл в сторону.

Тамара толкнула калитку первой и остановилась, не переступив порог. Я едва не наткнулась на неё.

За забором лежал пустырь: штабеля кирпичей, куча битой штукатурки, жёлтые колышки по краям. В глубине уцелел кусок стены с трубой. Землю утоптали. У калитки валялись два окурка. Ни лестниц, ни окон, ни даже фундамента, который напоминал бы о трёхэтажном доме.

Тамара пошла в середину участка, ступила через лужу и повернулась к нам.

— Здесь кухня.

Она опустила голову, проверяя место под ногами. Потом сделала два шага вправо.

— Нет. Вот здесь. У Нины угол ближе к пристани.

Я посмотрела на план в руках Матвея. Дом занимал почти весь участок. Остаток стены оказался частью общего дворового сарая. Чтобы разобрать трёхэтажный каменный дом, нужно было вывезти гораздо больше кирпича.

— Обломки могли убрать, — сказала я, прежде чем он успел счесть меня знатоком строительства.

— Могли. Но основание осталось бы.

Матвей опустился на колено возле колышка, соскрёб налипшую землю. Под ней открылась плоская пластина с синей насечкой. Он не коснулся её пальцами. Достал из кармана деревянный футляр, тонкий инструмент с раздвоенным концом, прижал к краю.

— Это периметр хранения?

— Его внешняя часть.

Я присела рядом. Пластина слегка дрожала. На краях лежала сухая соль, хотя вокруг было мокро.

— Работает.

— Да.

— Значит, дом не разобрали.

— Я поэтому и привёл вас сюда.

— Почему тогда ей сказали, что разобрали?

Матвей посмотрел на Тамару. Она стояла спиной к нам, по-прежнему посреди своей кухни.

— Это придётся спросить у Палаты владений.

Он поднялся, вытер инструмент. Тамара повернулась на шорох.

— Я здесь спала. Лёва в комнате, у окна. Там ещё пол кривой, стул всё время качается. Вы ведь говорите, дом целый?

— Целый, — сказал Матвей. — Опорная рамка отводит к нему проход через другое место. Ваш участок отмечен как временно освобождённый. Отсюда войти сейчас нельзя.

— Снимите пластину.

— Если снять здесь, без внутреннего контура, проход может обрушиться.

— Тогда внутренний снимите.

Она говорила спокойно не потому, что верила ему. Тамара хотела понять, что именно нужно снять или открыть, чтобы вернуться домой.

Матвей разложил план на кирпичах.

— Внешний контур показывает участок. Внутренний держит вход к дому. Его надо найти. У вас были две лестницы?

— Парадная и дворовая. А внизу проход в соляной склад. Его закрыли ещё до моего найма, потом снова открыли. Там хлеб ставят. Лёнька приносит на этажи.

— Склад был частью дома?

— Нет. Через двор. Дверь между сараями.

Матвей провёл пальцем к соседнему участку.

— Складская рамка могла принять внутренний адрес. Пройдёмте.

Тамара осталась на месте. Я пообещала, что калитку при необходимости откроют снова. Она посмотрела на меня, потом на Матвея: уходить отсюда ей явно не хотелось. Он вписал её имя в служебную запись доступа и показал отметку. Тамара сама прочла строку и лишь тогда вышла.

Каменный склад тянулся вдоль улицы глухой стеной. Зелёную дверь мы нашли с торца; оттуда пахнуло солью и досками настила. Под фонарём седой мужчина шил сапог. При виде Матвея он отложил шило.

— Опять смотреть?

— Смотрим служебный проход. Вы здесь постоянно?

— До вечера. Ночью Савельич.

— Как вас зовут?

— Иван Трофимович. Сафронов. Где расписаться?

Матвей показал жетон, хотя Иван его уже знал, и назвал номер осмотра. Я подумала, что для протокола это полезно: инспектор не скрывал визит.

Тамара заглянула внутрь склада.

— Было здесь. Только справа. Ящики были.

Ящики за зелёной дверью были похожи на Тамарины, но проход шёл иначе. Справа его обрывала стена с запертой решёткой. Надпись «Подача служебная» обновили лишь сверху: нижняя часть старой таблички успела выцвести.

— Три дня назад, — сказала Тамара Ивану, — я отсюда выходила. Вы меня видели?

— Я всех не помню.

— Я стояла у двери. Без плаща. Мокрая.

— Мокрых здесь хватает.

Тамара отвернулась. Под широким плащом её плечи вдруг стали совсем узкими.

— А грузчик был? — спросила я. — С мешком. Работает здесь?

Иван потёр нить пальцами, подбирая конец.

— Здесь четверо работают. Кого искать?

— Кто подавал хлеб на внутренний проход три дня назад?

Старик поднял глаза.

— Я хлебом не заведую. Нам соль. Подача отдельно. У неё книга отдельно, люди отдельно. Я туда даже воду не выливаю, потом скажут — кто разлил.

— Книга у кого? — спросил Матвей.

— У распорядителя. Завтра будет.

— Сегодня где?

— В конторе, должно быть. Только контора не моя.

Матвей записал имя распорядителя, а я осмотрела решётку. Замок был новый, но в железном косяке под ним остались круглые отверстия от старой розетки. Расстояние между ними напоминало крепление Тамариной ручки. Я достала линейку и измерила его.

— Не хватайтесь, — сказал Иван. — Они на это строгие.

— Я не хватаюсь.

— Вот и хорошо.

Матвей попросил Ивана перейти к зелёной двери и освободить площадку. Старик уже набрал воздуха для возражений, но заметил свою фамилию в акте. Молча подхватил сапог и отошёл.

Служебный жетон не открыл решётку. Пластина на косяке засветилась голубым, потом побелела. Матвей сразу убрал руку.

— Здесь допуск Палаты владений. Мой осмотр её не открывает.

— У вас нет другого?

— Нет.

Тамара стояла почти вплотную к решётке. Она смотрела внутрь, где в полумраке различалась ещё одна дверь, деревянная. На ней было светлое прямоугольное пятно.