Мастерская потерянных дверей

Марта Вересова

Мастерская потерянных дверей

Глава 1

Ручка с внутренней стороны

Женщина положила на мой верстак дверную ручку и спросила, сколько будет стоить вернуть сына.

Ручка была латунная, с круглой розеткой и обломком квадратного стержня. Такие ставили на кухонные двери: они редко ломались и легко отмывались. На сгибе застряла белая нитка. Женщина держала ручку двумя пальцами, пока я освобождала место среди коробочек и старых квитанций.

— Ваш сын её проглотил?

Она подняла на меня глаза, и я отложила квитанции.

— Простите. Покажите, что с ней.

Вывеска за дверью ещё покачивалась. Минут десять назад я перевернула её на «Открыто», главным образом ради крюка: хотелось проверить, не отвалится ли. На сегодня у меня были свои заботы — разобрать тёткин верстак, найти опись, добиться воды из кухонного крана. Луж на дворе хватало, а в доме приходилось беречь дорожный кувшин.

Женщина уселась на край табурета. Подол её серого платья промок до колен. Поверх платья был надет мужской плащ, слишком широкий в плечах; к вороту пристала сухая рыбья чешуйка. Она выпрямила спину и положила руки на колени, словно уже знала: стоит начать плакать, её перестанут слушать.

— Семь лет. Лёва. Он остался дома. Я вышла, а назад не пускает.

— Замок?

— Дома нет.

Я присмотрелась к стержню. На свежем изломе латунь ещё блестела. Ручку выдрали с наружной стороны двери вместе с частью воротной жилки; её тонкий серебряный конец кто-то завернул в белую нитку. Под речным илом проступали два зубца ограничителя.

Это уже не кухонная ручка.

— Где вы жили?

— Соляная, девятнадцать. Второй этаж, квартира шесть. Вы не местная?

— Вчера приехала.

— А Агата Павловна?

Я сняла с жилки обычную хлопковую нитку. Кто-то обмотал ею острый конец, чтобы не поранить руку.

— Умерла.

Женщина замерла. Несколько секунд я слышала только скрип вывески да капли, падавшие с её плаща.

— Когда?

— Двенадцать дней назад.

— Я к ней и шла.

Она оглянулась на дверь и снова уставилась на верстак. Даже не спросила, кто я такая. Видимо, другого места, куда можно принести эту ручку, у неё не осталось.

— Я её племянница. Вера Ракитина. Вы можете рассказать мне.

— Она ставила нам звонок. В прошлом году, когда Нина ногу сломала. Чтобы из кухни слышно было, если она зовёт. А Лёва потом выучился стучать…

Женщина облизнула губы. Я взяла со стола пустую кружку — в ней ещё пахло тёткиным чаем — и налила воды из дорожного кувшина.

— Как вас зовут?

— Тамара Волкова.

— Пейте, Тамара. Звонок был связан с ручкой?

Она кивнула, взяла кружку обеими руками.

— Он говорит, я много сплю. После смены. Он в школе, я домой — и спать. Постучит, я слышу. Агата Павловна ещё смеялась: кому-то дверной звонок, а кому-то будильник от сына.

Я потянулась за тёткиным костяным щупом — узким, гладким от рук, с тёмным пятном у острия. В пятнадцать лет уже работала им и за попытку продавить дорожку получила от Агаты по пальцам. Дорожки следовало едва касаться. Щупов у меня с тех пор сменилось немало, а пальцы помнили урок.

Стоило коснуться серебра, как ручка тихо щёлкнула.

Тамара поставила кружку так резко, что вода выплеснулась на квитанции.

— Вот.

— Это разряд. Не трогайте пока.

В розетке ещё была соль, слипшаяся от воды. Если связь уцелела, остаточного заряда хватит на несколько звуков. Я поднесла ручку к уху; холодная латунь пахла мокрыми пальцами.

Ничего.

— Когда вы её сняли?

— Три дня назад. У служебного входа. Там светло было, дверь ходила. Я думала, выйду и попрошу… Лёва спал у Нины. У нас печь погасла, мы к ней перешли. Я не хотела его тащить, он после жара. А потом дверь захлопнулась. Я тянула ручку, она и отломилась.

— Вы сказали, это ваша квартирная ручка.

— Она. Когда дверь открылась, ручка была та же. Наша дверь, понимаете? С пятном от клея под номером. Лёва наклеил рыбу, Нина содрала. Только лестницы за ней не было. Были ящики и большой проход.

Тамара говорила медленно и всё возвращалась к одним и тем же подробностям: пятно от клея, рыба, ящики. За три дня она, должно быть, повторила эту историю не раз.

Я промокнула розетку чистой тряпкой и нашла снизу три короткие борозды и одну длинную. Агатин знак. Она ставила его с внутренней стороны, где чужие не смотрят: принесут вещь во второй раз — сразу узнаешь свою работу.

— Заявление подавали?

— Вчера. Меня отправили в Палату владений. Там сказали, дом разобран. Я показала книжку, а они — книжка устарела. Я попросила хотя бы найти сына. Девушка сказала: найдут, если он существует в учёте. Так и сказала.

Тамара достала из-за пазухи бумагу, сложенную вчетверо и завёрнутую в промасленную ткань. Выписку она уберегла лучше, чем себя от дождя. «Волкова Тамара Ильинична, нанимательница. Сын Лев Алексеевич, семь лет». Я вернулась к адресу и перечитала его, уже не торопясь.

Соляная улица, дом 19, квартира 6.

— Позавчера он постучал, — сказала Тамара. — А вчера нет. Агата Павловна говорила, соль нельзя мочить. Я намочила. Не нарочно.

— Сегодня утром стучал?

— Не знаю. Я в лечебнице на лестнице сидела. Уснула.

На подоконнике стояли часы без стекла, а гири лежали рядом. Стрелки застыли на без четверти два, возможно, ещё в день тёткиной смерти. За дверью проехала телега, загремели пустые бидоны.

— Они стучали в определённое время?

— До школы. В половине восьмого. Теперь школы нет. Я сказала ему: всё равно стучи. И в полдень тоже.

Я достала карманные часы. Восемь минут десятого.

— До полудня есть время. Попробую просушить.

Она кивнула, но с табурета не встала.

— Сколько?

Песок для сушки нашёлся в верхнем ящике, а стеклянная мера пропала. На её месте лежали три ложки, пуговица с якорем и расписка на тридцать рублей. Агата могла завалить стол чем угодно, но инструменты обычно знала где искать. Похоже, до моего приезда здесь уже похозяйничали.

— Сначала посмотрим, можно ли починить. За осмотр денег не возьму.

— У меня девяносто копеек.

Тамара выложила монеты на край верстака, чтобы не мешали. Я накрыла их блюдцем и подвинула подальше от воды.

— Будут здесь.

Я сняла обе прижимные шайбы, но розетка не раскрылась: кто-то посадил тонкую крышку на клей. Для воротной детали это никуда не годилось — температурному шву нужен свободный ход. Пришлось зажечь спиртовку и понемногу прогревать край.

Тамара следила за пламенем.

— Не сломается?

— Если буду торопиться — сломается.

Она убрала руки с колен и стиснула их между ногами.

Печь я ещё не растопила, и от верстака тянуло холодом. На стенах теснились чайники, фонари, двое часов; деревянный ящик предупреждал тёткиным почерком: «Лосева. НЕ ТРОГАТЬ, пока не внесёт». Возле задней двери висела её кофта, а поверх — фартук с пропалённой завязкой. Вчера в темноте я их почти не разглядела. Сегодня то и дело ловила себя на том, что смотрю туда, будто Агата сейчас придёт и наденет фартук.

Я приехала сюда жить, но пока всё вокруг оставалось тёткиным. Помнила эту мастерскую летом: пыль в солнечном столбе, Агата считает витки и велит мне помолчать. Вчера нотариус вручил ключ и пачку бумаг, предупредил насчёт продажи оборудования. Об утренней посетительнице с отломанной ручкой и пропавшим сыном никаких предупреждений не было.

Клей размягчился, и я сняла крышку. Под ней обнаружился ещё один оборванный проводник.

Первый проводник шёл к маленькому звонку, вполне обычному. Второй уходил в квадратный стержень и был слишком толст для квартирного звонка. Сплющенное серебро по кромке пересекала синяя насечка. Я едва различала её при нашем свете.

Я пододвинула лампу.

— Тамара, когда открылась та дверь, кто-нибудь рядом был?

— Мужчина с мешком. Он стоял спиной. Я думала, грузчик.

— Он вас видел?

— Я не оглядывалась.

Колокольчик над входной дверью дважды ударился о кронштейн. Вчера, когда я внесла чемодан, он звонил один раз: теперь дверь распахнули шире и придержали ладонью.

Мужчина в тёмном пальто, мокром у ворота, задержался возле верстака. Снимая перчатки, он успел оглядеть Тамару и раскрытый механизм и только после этого посмотрел на меня.

— Вера Павловна Ракитина?

— Андреевна.

— Прошу прощения. Агата Павловна указана в деле. Матвей Рудин, Палата городской сохранности.

Он протянул удостоверение, но у меня на пальцах был клей. Не дождавшись, мужчина сам раскрыл книжку и положил её на чистый край стола.

По удостоверению всё сходилось: Матвей Рудин, инспектор второго разряда. На фотографии он выглядел старше и сердитее, чем в жизни. Лет тридцать пять, тёмные волосы, примятые шляпой. Я заметила круги под глазами, обкушенную нижнюю губу и небольшой белый шрам под ней.

— Я по поводу осмотра перед передачей мастерской. Бекетов предупреждал?

— Говорил, придут на неделе.

— Сегодня четверг.

— Неделя довольно длинная. Особенно для человека, который приехал вчера вечером.

Он посмотрел на спиртовку.

— Вы уже начали работать?

Я уже хотела ответить, что всего лишь сушу ручку, но он заметил синюю насечку. Так внимательно посмотрел на неё, что я невольно отвела щуп.

— Где вы это взяли?

Тамара вскочила, ударив табуретом о стену.

— Это моё. Я принесла.

Инспектор повернулся к ней:

— Не трогайте. Пожалуйста.

Последнее слово он добавил, когда она уже протянула руку.

— Вы из полиции? — спросила Тамара.

— Нет.

— Тогда вам какое дело?

— Это часть воротной опоры. Она может быть связана со служебной рамкой.

Я выключила спиртовку. Под крышкой поблёскивал расплавленный клей.

— Звонок вы тоже видите?

— Вижу. Какая здесь остаточная ёмкость?

— Не измеряла. Меру ищу.

Он снял пальто и занял свободный крюк, не спросив. Я уже открыла рот, но увидела, что тёткин крюк он обошёл, и промолчала.

— В правом ящике. За заслонкой.

В правом ящике нашлись только карандаши и ножницы. Инспектор потянулся к нему, подождал, пока я отступлю, и нажал на деревянную стенку слева. Та сдвинулась. За ней стояла моя пропавшая мера.

— Вы здесь бывали?

— Да.

— По работе?

— В том числе.

Что значило «в том числе», он объяснять не стал. Протёр меру своей салфеткой, присоединил один контакт, а второй дал мне подержать. Жидкость в стекле поднялась на четыре деления.

— Звонок, — сказала я. — Опора не запитана.

— Пока.

— Я не собираюсь подводить к ней питание. Клиентка принесла её послушать.

— Клиентка должна была принести её к нам.

Тамара коротко засмеялась. Я поняла, сколько усилий стоило ей сидеть тихо.

— Я и принесла. Девушка в окошке сказала, с улицы всякое таскают. Позвала сторожа. Он меня выкинул.

Матвей убрал салфетку в карман.

— Из Палаты сохранности?

— Владений. Не знаю, сколько у вас палат. Там, где про дома.

— Кто принимал заявление?

— У неё брошь была. С птицей.

— Вы могли бы назвать адрес?

— Соляная, девятнадцать, квартира шесть. Можно я сяду?

Я подняла табурет раньше, чем он успел это сделать.

Матвей вынул из кожаной папки план квартала и провёл пальцем вниз. Я увидела красные квадраты домов, отметки колодцев, толстую линию вдоль берега. Его палец остановился на штрихованном прямоугольнике.

— Дом девятнадцать выведен из эксплуатации, — сказал он.

— Да я знаю, как у вас написано.

— Тамара, — я коснулась её плеча. — Дайте сказать.

Дом на плане перечеркнули, улицу оставили. По краю шёл свежий штемпель. В городских условных знаках я не разбиралась, но зачёркнутый дом ещё не означал пустого места.

— Выведен или разобран? — спросила я.

Матвей не ответил сразу.

Из открытой розетки раздалось три негромких удара.

Мы все замолчали.

Первый удар был чётким. Второй чуть слабее. Третий догнал его почти без паузы. Пузырёк в стеклянной мере дёрнулся и опустился на полделения.

Тамара подалась вперёд. Я удержала её за рукав.

За дверью снова гремели бидоны, кто-то торговался с возчиком. На подоконнике лежали остановившиеся часы. В раскрытом механизме, между грязной солью и обломком серебра, щёлкнуло ещё раз.

— Это он, — сказала Тамара. — Он так стучит, когда раньше пришёл.

Матвей положил палец на край розетки, близко к синей насечке, и приложил ухо. Я впервые увидела, как у него дрогнула щека.

— Уберите руку с контакта, — попросила я.

Он послушался.

Я развернула щуп тупым концом и трижды ударила по латунному краю. Постаралась выдержать ту же паузу. Тамара шепнула «два», и я ударила ещё два раза.

Ответа не было так долго, что я успела заподозрить остаточный разряд: повреждённая опора иногда повторяла один и тот же звук. Но вслед за тремя ударами послышался длинный скрежет, а затем два коротких удара.

Тамара закрыла рот ладонью.

— Он монеткой. Я ему дала монетку, чтобы ногтем не ломал.

Матвей сунул план в папку, не сложив как следует, так что край остался торчать.

— Мне понадобится эта деталь.

— Для чего? — спросила я.

— Для проверки.

— Здесь проверяйте.

— Вера Андреевна…

— Если заберёте, выдадите расписку. С рабочим адресом, именем ответственного и временем следующего испытания. Она должна знать, когда услышит сына.

Я положила щуп поперёк верстака. В Боровске так оставляли работу, которую нельзя трогать без согласования. Руки вспомнили раньше меня.

Матвей перевёл взгляд со щупа на мои руки, потом на Тамару. Возражать не стал: достал чистый бланк и устроился на втором табурете.

— Сначала измерим вторую жилку. Вы умеете снять восковой оттиск без подачи тепла?

— Умею.

— Найдите воск. Мягкий. И все металлические вещи уберите с края стола.

Я убрала блюдце с Тамариными монетами. Девяносто копеек перекатились под фарфором и звякнули — громче, чем ребёнок за дверью, которой у нас не было.

Глава 2

До двенадцати

Мягкий воск нашёлся в жестяной коробке из-под леденцов. Он был завёрнут в тёткину квитанцию за дрова, и на одном краю отпечаталось «оплачено». Грязную часть я срезала, остальное размяла в ладонях.

Матвей достал из папки складную подставку, установил на ней розетку. Тамара стояла за его плечом. Он дважды просил её сесть, потом перестал.

— Под стержень надо дать упор, — сказала я.

— Дайте.

Я взяла деревянный брусок. Матвей подвинул подставку и придержал её ножку, освобождая мне место. Дальше мы работали почти без слов: я прижимала воск к внутренней стороне розетки, осторожно, от середины к краям, чтобы не оставить пузырьков, а он держал лампу. Потом я оттянула воск за тонкую медную петлю.

На слепке выступила сетка борозд. Тёткин знак оказался в верхнем углу. Ниже шла дорожка звонка — знакомый двойной виток с коротким обратным хвостом. А поперёк неё лежал чужой рисунок: угловатый, с тремя глубокими выемками.

— Это добавили потом, — сказала я.

Матвей приблизил лампу.

— Почему?

— Пересекли обратный виток. При сборке Агата его поджала бы, иначе звук дребезжит. Она не терпела дребезга.

Он взял мою лупу, посмотрел, вернул.

— Можно убрать? — спросила Тамара.

— Пока не знаем, — ответил он.

— Если убрать, звонок вообще замолчит, — сказала я. — Он сейчас держится на обломке. Жилка одна из двух, но связали их вместе.

— Это опасно?

— Бывает, — сказал Матвей.

Такой ответ Тамаре ничем не помог. Я провела ногтем по угловатой борозде на воске и попробовала объяснить понятнее.

— Когда в дверной звонок впаивают чужую жилку, она может вытянуть из него заряд. Может сработать сама. Мы не знаем, что стоит на другом конце, и не будем подавать больше того, что было здесь.

Тамара слушала, глядя мне в лицо, словно собиралась потом повторить каждое слово. В соседней комнате скрипнула половица. Я ещё не успела обернуться, когда нас окликнули.

— А кто мне соль пересыпал?

В дверном проёме стояла девушка в коротком ватном жакете. На шее у неё висели два ключа, один большой, другой с красной ниткой. Правый рукав был перевязан выше запястья тесёмкой, чтобы не мешал работать.

— Никто, — сказала я.

— Банки вверх ногами.

— Я их так нашла.

Она оглядела стол и сразу заметила слепок.

— Холодный воск надо было в зелёной банке взять. Этот для челюстей.

Матвей убрал руки с подставки.

— Феня, ты видела эту деталь у Агаты?

— Нет. Здравствуйте.

«Здравствуйте» досталось ему. Мне девушка кивнула отдельно.

— Вы Вера? Я Феня. Мне велели к десяти, но трамбовку у моста сломали, пришлось пешком.

— Кто велел?

— Бекетов. Будто у него больше дел нет, кроме моих часов. Он вам мои деньги отдал?

— Не отдал.

Феня сняла жакет, пристроила рядом с пальто Матвея и сразу полезла в шкаф. Зелёную банку она нашла без поисков, встряхнула и поставила передо мной.

— Этот к соли не липнет. А там, — она кивнула на мой слепок, — потом всё выковыривать.

Я подняла слепок и увидела в одной из выемок белую крупинку. Феня была права.

— Есть тонкий скребок?

Феня выложила скребок, мягкую кисть и чистую ткань. Пока я убирала крупинку и срисовывала насечку, Матвей проверил жилку на остатки воска. На его широких пальцах, возле ногтя, чернела полоска. Таких следов от чтения актов не бывает.

— Можно ещё раз постучать? — спросила Тамара.

Мера показывала чуть больше трёх делений. Пока мы разбирали механизм, соль понемногу отдавала заряд.

— Один раз. И подождём.

Тамара вытащила из кармана медную монету. Я протянула ей ручку, придерживая корпус на подставке. Она стукнула два раза, помолчала, ещё один. Потом наклонилась:

— Лёвушка?

От Тамариного дыхания запотело стекло меры, и я осторожно отодвинула ручку.

— Здесь есть передача голоса?

Феня покачала головой.

— Был стук и звонок. Агата Павловна ругалась, что он и ночью испытывает.

Я посмотрела на Тамару. Она опустила монету на стол.

— Он не слышит меня?

— Голос не слышит. Зато слышит удары.

— А раньше слышал. Я ему из кухни говорила: подожди.

— Кухня была рядом.

Тамара отвернулась к окну. Лишь теперь я заметила, как ворот плаща натёр ей шею: красная полоса уходила вниз, под ткань.

Для голоса нужна была акустическая пластина. В Боровске они лежали в отдельном ящике, между войлочными прокладками; у Агаты искать по этому правилу было бесполезно. Феня выслушала меня, усмехнулась и принесла из задней комнаты кувшин. В нём позвякивала жесть.

— У него горло широкое. Она так и сказала: отлично, не потеряются.

Из трёх кругов два оказались мятыми. У последнего уцелели ребро и глухая пластинка в середине. Я проверила его ногтем, прижала к мерке и потянулась за серебряной катушкой. Матвей до этого молчал, а тут придержал её край.

— Звуковой виток придётся расширить. Это добавочная нагрузка.

— На три минуты, — сказала я. — Потом сниму.

— Сначала испытание без соединения.

— Вы всё время так разговариваете?

— Когда кто-то держит в руках воротную опору — да.

Пришлось вернуть катушку на место. Я составила пустой замкнутый виток из двух чистых пластин и дала заряд от маленькой солевой чашки. Мой голос вернулся сухим и тихим, будто я говорила из сундука.

— Вера.

Матвей услышал это раньше Тамары и поднял взгляд с меры.

— Потеря меньше четверти. Уберите питание. На остатке ручки должно хватить.

Я посмотрела на его схему, потом на свою.

— Вы где учились?

— В техническом училище при шлюзах.

— Понятно.

— Что именно?

— Почему вы считаете быстрее меня.

Он чуть раздвинул губы, посмотрел на Тамару и опустил глаза к контактам.

Я завела тонкую жилку под обратный хвост звонка и закрепила воском из зелёной банки. Матвей помог присоединить пластину, Феня держала лампу. Тамара так и осталась стоять в стороне; предложить ей табурет уже никто не догадался.

Сначала я услышала шорох: по ту сторону кто-то подвинул ткань возле двери. Потом раздался глухой кашель. Там был взрослый.

Тамара выдохнула:

— Нина?

— Ещё нет, — сказала я. — Подождите. Если заговорить сейчас, снимем заряд вхолостую.

Я по очереди прижала ограничители, и шорох стал чётче. На пластине проступила капля воды; мера опустилась ниже второго деления.

— Говорите близко. Тихо.

Тамара наклонилась так, что я увидела пробор на её затылке, неровный, сделанный второпях.

— Нина, это я. Тамара. Лёва с тобой?

Пластина затрещала. Я ослабила правый зажим.

— …господи… ты где?

Тамара закрыла глаза. Я придержала её за локоть, чтобы она не навалилась на верстак.

— В мастерской. У Агаты. То есть… у племянницы. Лёва?

— Спит. Стучал, стучал… уснул у двери. Я его на диван переложила. Тамара, выход нашла?

Матвей сделал движение к столу. Я подняла ладонь: дайте им.

— Я вышла, назад не могу. Ты ему скажи, я здесь. Я скоро…

— Не обещайте срок, — тихо сказал Матвей.

Тамара глянула на него с такой ненавистью, что он отступил.

— Я за ним приду, — сказала она в пластину. — Слышишь? Я приду. У вас еда есть?

— Крупа. Хлеб привезли. Воду дают утром. Опять через комнату у дворника, а дворника нет. Лёнька оттуда сам забрал. Ты заявление подала?

— Подала.

Я успевала записывать только отдельные слова: «вода утром», «комната дворника», «хлеб». Каждое третье слово пропадало, и жидкость в мере уже подрагивала у нижней черты.

— Нина, — Матвей наклонился рядом с Тамарой, — как ваша фамилия?

— Кто это?

— Матвей Рудин. Инспектор. Здесь ваша соседка. Я помогу выяснить, куда выходит дверь. Назовите фамилию.

— Бочарова. Вы нас выпускать будете?

— Постараемся открыть проход. Сколько людей в доме?

Связь зашипела и почти стихла. Под нижним зажимом треснула изоляция. Отпусти я его — и тонкая жилка легла бы на толстую воротную опору. Я подставила щуп, удерживая зажим.

— Двадцать… — сказала Нина. — На третьем… ещё двое… Старик не ходит.

— Есть больные?

— Да кто здоровый, если…

Матвей заметил мой щуп.

— Всё. Снимайте.

— Лёву разбуди, — попросила Тамара. — Нина, разбуди, пусть…

Я отключила пластину.

Тамара схватила меня за запястье.

— Ещё минуту.

— Жилка ложится. Можно сжечь звонок совсем.

— Я не поговорила с ним.

Тамара сжала запястье так, что ноготь попал в старый шрам на ладони. Я не отняла руку. Сказать ей, что больно, сейчас было невозможно.

— Мы сохраним связь. И вы поговорите.

— Вы сказали три минуты.

— Я ошиблась.

Тамара отпустила мою руку и ушла к окну. Пока она стояла спиной к нам, я разобрала временный виток и подняла остаток изоляции. Снаружи плёнка казалась целой, внутри рассыпалась в труху. При испытании я проверила пластины, а старую изоляцию лишь осмотрела. Агата за такую работу сняла бы с меня фартук и отправила чистить печь.

— Отдельную связь можно собрать? — спросил Матвей.

— Если найти второй конец. Либо посадить жилку на новую опору прямо здесь. Но я не знаю, что нагружает чужой рисунок.

— Значит, сначала выясним адрес.

Феня подала чистую баночку для снятой изоляции. Пока я укладывала кусок внутрь, Матвей вписал в бланк номер детали и подвинул ко мне карандаш.

— Подпишите, что осмотрели вместе.

Я прочла акт. В графе «обнаруженные лица» стояли фамилии Тамары, Нины и Лёвы, ниже — «Неустановленное количество иных жильцов». По моей просьбе Матвей добавил, что голос свидетельницы слышали все присутствующие. Феня расписалась под моим именем, Тамара поставила подпись возле окна.

— Здесь кто-то умеет чай делать? — спросила Феня.

Я посмотрела на неё.

— Самовар глухой, — пояснила она. — На плите надо.

— В кухне воды нет.

— Там вентиль закрыт. Внизу.

Она ушла через заднюю дверь. Под полом загудело, трубы дважды стукнули. Через минуту на кухне побежала вода.

Матвей убрал бланк в папку. Для Тамары сделал копию через тонкую красную бумагу, скрепил маленькой печатью. На печати был мост, а не птица.

— Сегодня я проверю участок. К полудню вернусь.

— С ручкой? — спросила я.

— Ручка остаётся у вас. В защитной коробке, без питания. До повторного осмотра запрещено соединять её с другими воротными деталями.

— Я и не собиралась.

— Вы собирались расширить звуковой виток на три минуты. Получилось меньше двух. Запрет запишите, пожалуйста.

Я вспыхнула. Больше всего злило, что возразить было нечего, а спорить хотелось.

— Подключали мы оба.

— Я это указал.