Приговорённый лечить

— Что внутри?

Варн ответил вместо него:

— Не твоё дело.

— Если ящик порезал человеку шею, это моё дело хотя бы до лазарета.

— Ящик не режет.

— Оружия я не видел. Стрелы нет. Полог цел. До того как загорелся знак, раны тоже не было. Потом знак загорелся, человек начал истекать кровью, а у меня заболел рубец. Можешь назвать это иначе, но связь есть.

Варн положил ладонь на крышку, не касаясь изображения. На цепи висела круглая свинцовая печать. Егор различил оттиск короны над теми же двумя арками.

— Это судебное имущество, — сказал Варн. — Личные принадлежности осуждённого и запечатанная створная книга. На эшафоте передаётся палачу.

— Створная книга содержит имена?

Молчание подтвердило догадку.

Егор посмотрел на Орeка. На кожаном нагруднике у того была пришита небольшая пластина. По краю шли мелкие насечки, а в середине — несколько знаков. Он не знал письма этого мира, но среди линий узнал вырезанную фигуру, похожую на букву «О» с разрывом.

— Его полное имя.

— Зачем? — спросил Варн.

— Скажи.

— Орек Дан, сын Кела.

На груди у Егора снова кольнуло. Не болью — предупреждением. Он расстегнул верх рубахи и увидел круглый рубец. Тот налился красным, а по краям проступили четыре тонкие линии.

Торм отшатнулся.

— Знак приёма.

— Что он принимает?

— Не прикидывайся, — прошептал молодой стражник. — Ты сам такие ставил.

Егор коснулся рубца. Кожа была горячей. Рана Орeка на его теле не появлялась, но он чувствовал в глубине чужую пульсацию, как от зубной боли.

— Такие знаки переносят повреждения?

— Лечат, — поправил Варн.

— Орек выглядит вылеченным?

Старший не ответил.

Телега остановилась у ворот. Снаружи спорили. Один голос требовал пропуск, другой кричал, что осуждённых в лазарет не принимают. Варн вылез, оставив копьё Торму. Егор продолжал прижимать повязку и считал вдохи раненого.

Десять за половину минуты. Слишком редко. Он потёр Ореку грудину костяшками. Тот застонал и попытался оттолкнуть руку.

— Хорошо. Не спи.

— Я… где?

— У Южных ворот. Тебя зовут Орек. Ты ранен.

Солдат моргнул. Его ладонь поползла к шее.

— Не трогай. Держи мою руку. Сожми.

Пальцы сомкнулись слабо.

— Кто меня резанул?

— Никто, — сказал Торм и тут же коснулся пальцами груди от дурного глаза.

Орек повернул голову к ящику. Страх сделал его взгляд ясным.

— Книга.

— Ты знаешь, что случилось? — спросил Егор.

— Имя… вчера переписывали караул.

— Кто переписывал?

Полог откинулся. Варн вернулся с двумя мужчинами в длинных кожаных передниках. За ними стояла женщина с серой косой и медным обручем на лбу.

— Осуждённый отойти, — приказала она.

— Если убрать давление, кровь пойдёт снова.

Женщина посмотрела на повязку, потом на Егора. В её глазах не было суеверного страха, только раздражение человека, которому привезли лишнюю работу.

— Я вижу, где твои руки. Отойдёшь, когда я подменю.

Она опустилась рядом, поставила пальцы точно и уверенно. Егор ослабил нажим. Кровь не хлынула. Он позволил оттеснить себя к борту.

— Когда появился разрыв? — спросила женщина.

— Несколько минут назад. Без удара. Сначала тонкая рана, затем расширилась. Кровотечение сильное, пульс слабый и частый, сознание терял. Кровь попадала в рот, на бок повернули. После остановки давления не снимали.

Она подняла бровь.

— Говоришь, будто не забыл ремесло.

— Моё ремесло я помню. Его мир — нет.

— Его мир, — повторила она и посмотрела на Варна. — Головой ударился?

— В тюрьме был цел. Проснулся и назвался Егором.

— На плахе кем угодно назовёшься.

Женщина велела помощникам перенести Орека. Носилок не было; они подсунули под него плотное полотно с ручками. Егор проследил, чтобы голову не запрокинули, и только после этого встал.

Ноги едва не подвели. В чужом теле оказалось меньше сил, чем обещали длинные руки. Перед глазами потемнело, грудной рубец обожгло. Он ухватился за борт.

— Осуждённый остаётся, — сказал Варн.

— Нет, — ответила женщина. — Если Орек умрёт, мне потребуется тот, кто видел начало. И если это створная рана, потребуется человек со знаком приёма. Везите обоих во двор.

Варн напомнил о приказе и утреннем колоколе.

— Тогда объяснишь следовательнице, почему предпочёл привезти на казнь лекаря вовремя, а её солдата мёртвым.

Имя госпожи Даль подействовало снова. Варн сжал челюсти и махнул Торму.

Егору вернули общее кольцо на запястья. Цепь от него пристегнули к поясу Торма. Ящик понесли отдельно, на двух шестах, словно он мог укусить.

За воротами стояли низкие каменные здания, прижатые к внутренней стороне крепостной стены. Лазарет Егор узнал не по вывеске, а по запаху: дым, кипячёная ткань, кровь, испражнения и уксус. Во дворе теснились люди в военной одежде. У одного рука висела на перевязи, другой кашлял в тряпку. Несколько человек повернулись на кандальный звон.

— Это Вель, — сказал кто-то.

— Тот самый?

— Из-за него двенадцать могил.

Егор опустил голову не от стыда, а чтобы не споткнуться о порог. Чужая вина уже имела лица. Если Арсен действительно отказался лечить солдат, почему? План говорил — ради других, но Егор пока не знал этого как собственной памяти. Здесь его ждала только половина приговора.

Орека внесли в комнату с двумя узкими столами. Женщина в медном обруче назвалась мастерицей Равой. Она срезала ворот нагрудника и промыла кожу тёплой водой с резким травяным запахом. Егор стоял у стены под копьём Варна и видел достаточно, чтобы тревога усилилась.

Разрыв был глубоким. Его края не совпадали, словно кусок ткани выдернули изнутри. Однако крупный сосуд, похоже, оказался надорван, а не перерезан полностью. Давление спасло Ореку жизнь, но рану требовалось закрыть.

Рава достала из жаровни тонкие щипцы и изогнутую иглу.

— Чем обезболите? — спросил Егор.

— Маковым молоком. Мало, иначе перестанет дышать.

— Он уже дышит редко.

— Поэтому мало.

Ответ был разумным. Егор замолчал. Он не имел права учить человека, который явно знал своё дело, особенно без понимания местных средств.

Помощник Равы открыл Орека рот и влил несколько глотков мутной жидкости. Тот закашлялся. Егор невольно шагнул вперёд; копьё Варна легло поперёк груди.

— Я не мешаю. Подложите что-нибудь под плечи, голову чуть поверните. Если его вырвет на спине, захлебнётся.

Рава коротко кивнула помощнику. Под плечи положили валик.

— Ты правда не Вель? — спросила она, не отрываясь от раны.

— Тело его. Я — нет.

— Удобно.

— Совсем нет.

Её губы дёрнулись, но улыбки не получилось. Она ввела иглу. Орек застонал сквозь зажатую между зубами кожу.

У двери поднялся шум. Стражники пытались внести ящик, но цепь на крышке натянулась сама собой. Свинцовая печать задрожала. Синие линии снова загорелись.

— Назад! — крикнул Егор.

Все замерли.

На внутренней стороне предплечья Орека появилась красная царапина. Она углублялась на глазах.

Рава отдёрнула иглу.

— Створная книга, — сказала она. — Кто открыл пару?

— Печать цела, — ответил Варн.

— Пара не здесь. Где-то открыли вторую створку.

Егор подошёл, несмотря на копьё. Новая рана на руке была тонкой, длиной с ладонь. Не опасной, но совершенно невозможной.

— Остановите ящик снаружи. Унесите подальше.

— Расстояние не размыкает пару, — сказала Рава.

— Тогда как её разомкнуть?

— Вычеркнуть имя, закрыть обе створки или принять перенос полностью.

— Что значит принять?

Она посмотрела на его круглый рубец.

— Ты знаешь.

— Не знаю.

Свет на крышке пульсировал. На плече Орека проступил синяк. Потом ещё один — у ключицы. Кто-то далеко, по другую сторону невидимой связи, получал помощь. Каждое исчезающее повреждение возникало на теле конвоира.

Егор подошёл к ящику.

— Его имя внутри. Нужно вычеркнуть.

— Судебная печать, — сказал Варн. — За вскрытие казнят.

— Меня и так казнят. Дай ключ.

— Печать не ключом снимают.

Егор оглядел цепь. Звенья были толстыми, замок — тяжёлым. Свинцовый круг держал не саму крышку, а короткую проволоку, пропущенную через проушины. Её можно было перекусить щипцами Равы.

— Если не открыть, Орек примет следующую рану. Может быть, смертельную.

— Мы не знаем, кого лечат, — возразил Варн. — Там может быть князь. Или сотня бойцов.

— А здесь один человек, который не соглашался умирать за них.

Варн отвёл глаза. В этой паузе Егор впервые увидел основу местного чуда. Не тайное знание, не редкий камень. Чей-то приказ решить, чья боль заметна, а чья считается расходом.

Рава протянула щипцы.

— Я не дам их осуждённому, — сказал Варн.

— Тогда режь сам.

Старший конвоя стоял между ящиком и столом. Орек тихо стонал. На его лице росла багровая полоса от виска к щеке, как след сильного удара. Свет арок становился ярче.

Наконец Варн взял щипцы. Подвёл к проволоке. Руки у него дрожали.

— Госпожа Даль спросит, кто нарушил печать.

— Скажешь: ты выбрал живого солдата, — ответил Егор.

— Она спросит, на каком основании.

— На том, что приказ довезти меня живым ты исполняешь усерднее, чем обязанность сохранить своего человека.

Варн зло посмотрел на него и сжал рукояти.

Проволока лопнула. Свинцовая печать упала на каменный пол.

Свет погас не сразу. Он пробежал по выжженным аркам, собрался в середине крышки и ударил вверх короткой синей вспышкой. Все лампы в комнате погасли. Орек закричал.

Егор на ощупь нашёл его руку. Под ладонью перекатывались мышцы, будто тело пыталось вытолкнуть из себя невидимую вещь. Круглый рубец на груди Егора вспыхнул ответно.

Перед глазами возник белый потолок машины скорой.

Всего на один миг. Татьяна Олеговна склонилась над кем-то, сжимая дыхательный мешок. Монитор показывал редкие широкие пики. Егор видел сцену сверху и одновременно лежал под её руками.

«Я здесь», — попытался сказать он.

Вместо голоса раздался звон упавшей крышки.

Лазарет вернулся. Егор стоял на коленях у стола, вцепившись в руку Орека. Из носа у него текла кровь.

— Вель! — крикнула Рава.

— Не Вель.

Он вытер кровь рукавом и повернулся к ящику. Крышка была открыта. Внутри лежала каменная пластина, сложенная из двух половин на медных петлях. Левая половина была испещрена именами, правая казалась почти пустой. Одно имя на ней светилось.

Егор не умел читать здешние знаки. Но тело Арсена узнало их раньше разума. В груди дрогнул рубец, язык сам сложил звуки:

— Орек Дан.

Рядом мелко, свежей резьбой, стояли ещё два обозначения.

— Третий караул Южной дороги, — прочитал Торм из-за плеча. — Нас вписали всех.

Варн выругался. Его имя тоже было на камне. И Торма. Кто-то превратил весь конвой в запас тел, пока они везли книгу на казнь.

— Вычёркивай, — сказал Егор.

— Камень не царапают железом, — ответила Рава. — Нужна кровь писца или створный мел.

— Где взять?

Она кивнула на круглый рубец у него на груди.

— У писца кровь уже есть.

Егор понял не сразу. Потом посмотрел на ожоги на длинных пальцах Арсена.

— Арсен внёс их?

— Не знаю. Но книга откликнулась на твой знак.

Торм схватил Егора за ворот.

— Это ты нас вписал!

— Отпусти, — сказал Варн.

— Он убивает Орека, а потом делает вид, что спасает!

Егор не сопротивлялся. У молодого стражника были причины для ярости. Но пока тот тряс его, на шее Орека проступила новая красная линия.

— Если хочешь узнать правду, сначала оставь друга в живых.

Торм разжал пальцы.

Рава полоснула Егору подушечку большого пальца тонким ножом. Кровь выступила быстро. Она прижала его руку к светящемуся имени.

Камень был ледяным. В ту же секунду Егор почувствовал чужую рану у себя на шее — не настоящую, а возможную, как память о боли, которой ещё не случилось. В голове прозвучало слово. Не голос и не приказ, просто смысл: принять.

Он отдёрнул руку.

Имя осталось.

— Нужно стереть, — сказал Егор.

— Створка предлагает тебе принять перенос, — ответила Рава. — Так писец размыкает пару без второй книги.

— Тогда рана перейдёт ко мне?

— Вся оставшаяся доля.

На Земле он просил людей подписать согласие на отказ от госпитализации. Объяснял риск, проверял, поняли ли они. Здесь камень не объяснял ничего. Он только подсовывал выбор тому, чья кровь открывала дверь.

Егор посмотрел на Орека. Тот был бледен, но дышал. Если принять неизвестный остаток, Егор мог погибнуть до площади. Если отказаться, погибнуть мог человек, уже потерявший слишком много крови. Однако существовал третий путь, о котором местная привычка словно запрещала думать.

— Где вторая створка? — спросил он.

— Книга покажет направление, если дать ей тепло, — сказала Рава.

— Не перенос. Направление.

— Можно закрыть огонь до первого порога. Риск есть.

— Делайте.

Рава поставила каменную пластину ребром на жаровню. Медные петли нагрелись. Имена потемнели, кроме одного, светящегося на левой половине. От него по камню протянулась синяя черта и упёрлась в край, обращённый к крепости.

— Внутри города, — сказал Варн.

— Близко, — добавила Рава. — Иначе линия была бы тоньше.

Егор вынул пластину щипцами и закрыл половины. Свет померк, но не исчез.

— Кто мог открыть вторую створку у Южных ворот?

— Военный смотр сегодня, — ответил Торм. — На площади ставят коронные двери. Показывают, как армия уходит в бой целой.

Варн посмотрел на него так, будто тот выдал государственную тайну.

— Значит, кого-то лечат перед толпой, — сказал Егор. — А платит караул, который везёт неудобного свидетеля.

— Ты пока не свидетель, — произнёс новый голос от двери. — Ты осуждённый, нарушивший судебную печать.

В комнату вошла высокая женщина в тёмной военной форме. Снег таял на её коротком плаще. Волосы были собраны на затылке, на поясе висели меч и плоская металлическая коробка с гербом весов. Она осмотрела Орека, вскрытый ящик, печать на полу и остановила взгляд на Егоре.

— Мира Даль, следователь военного суда, — представилась она. — Кто распорядился свернуть конвой с пути?

Варн вытянулся.

— Я, госпожа следователь. Ради жизни рядового Дана.

— Кто вскрыл книгу?

— Я.

— По чьему совету?

Варн помедлил.

— Осуждённого Веля.

Мира подошла ближе. Егор ожидал увидеть в её лице ненависть или презрение. Там было другое — сосредоточенность человека, который уже заметил несходство между привычным объяснением и лежащими перед ним вещами.

— Арсен Вель не советует, — сказала она. — Он семь месяцев либо молчал, либо требовал прочитать имена тех, кого двор называет пустыми. Почему заговорил сегодня?

— Потому что я не Арсен Вель.

— Разумеется.

— Меня зовут Егор Ланцов. Я фельдшер. Был ранен в аварии и очнулся в телеге.

Она не улыбнулась.

— А рядовой Дан ранен чем?

— Переносом. Внешнего удара не было. Его имя внесли в книгу вместе со всем третьим караулом. Вторая створка открыта где-то в городе, вероятно, на вашем смотре. Если её не закрыть, следующий перенос может убить его или остальных.

Мира перевела взгляд на каменную пластину.

— Эти имена вчера проверяли при мне. Третьего караула там не было.

— Значит, их добавили после проверки.

— Печать была цела, — сказал Варн.

— Печать доказывает только, что проволоку не разрезали, — ответил Егор. — Она не доказывает, что имена нельзя внести через вторую половину.

Рава тихо произнесла:

— Можно. Если обе книги однажды лежали вместе и писец оставил общий след.

Мира посмотрела на неё.

— Почему судебный мастер не сообщил этого на слушании?

— Потому что вы не спрашивали, можно ли подменить закрытую книгу с другой стороны.

Несколько секунд слышалось только потрескивание жаровни.

— Колокол через час, — сказал Варн. — На площади ждут осуждённого.

Мира подняла с пола свинцовую печать. На обратной стороне под короной была глубокая царапина, похожая на половину той самой арки.

— Теперь ждут не только его, — сказала она. — Закройте книгу. Рядового оставить мастерице. Конвой усилить. Мы едем на площадь и найдём вторую створку до того, как там откроют следующий перенос.

— А казнь? — спросил Торм.

— Приговор действует.

Она повернулась к Егору.

— Ты всё ещё должен умереть к утреннему колоколу, кем бы себя ни называл. Но если рядовой Дан получил рану без оружия из запечатанной судебной книги, сначала ты покажешь мне, как это произошло.

Егор взглянул на Орека. Рава уже накладывала последний шов. Солдат был жив.

Это была небольшая победа: один человек, один час, один отложенный вопрос. В его прежней работе большинство побед выглядели именно так.

Только прежде за дверью не ждала виселица.

Глава 3. Следовательница приговора

На этот раз Егора посадили не в открытую телегу, а в крытую тюремную карету. Она была тесной, с двумя скамьями вдоль стен и решёткой вместо заднего окна. Ящик со створной книгой стоял на полу между сапогами Варна. Новую проволоку на проушины не надели. Мира Даль сама обвязала крышку кожаным ремнём, продела в пряжку тонкую металлическую пластинку и сделала на ней отметку остриём ножа.

— Это удержит книгу? — спросил Егор.

— Нет. Это покажет, открывали ли её руками.

— А если имя добавят через вторую створку?

— Тогда я увижу, чего стоит судебная печать.

Она села напротив. Рядом с ней устроился незнакомый солдат с коротким арбалетом. Торм остался в лазарете возле Орека, и Егор был этому рад. Молодой стражник всё ещё смотрел на него как на человека, который сначала перерезал его товарищу горло, а потом выторговал себе отсрочку спасением. Разубеждать такого словами было бесполезно.

Карета тронулась. Колёса застучали по камню. В узком окошке поплыла крепостная стена, затем низкие дома Южного предместья. Снег здесь превратился в серую кашу. Люди расступались перед конвоем и провожали карету взглядами. Некоторые узнавали герб военного суда, некоторые — лицо Арсена за решёткой. Один мужчина поднял руку, будто собирался бросить ком грязи, но передумал.

Мира положила на колени плоскую коробку с весами. Внутри оказались не письменные принадлежности, как ожидал Егор, а десяток мелких предметов: моток нити, медная игла, две стеклянные склянки, сургуч, складной нож, кусок мела и набор пластинок с выбитыми знаками.

— Назови себя ещё раз, — сказала она.

— Егор Ланцов.

— Годы.

— Тридцать один.

— Место рождения.

Он назвал город, область и страну. Мира не переспросила, хотя ни одно слово не могло быть ей знакомо. Она взяла пластинку и сделала царапину мелом.

— Последнее, что помнишь до телеги.

— Авария. Наша машина скорой помощи врезалась… — Егор остановился. — У вас есть повозки, которые едут без лошадей?

— Нет.

— Тогда это придётся объяснять долго.

— У осуждённого мало времени, но у следствия его ещё меньше. Объясняй точно.

Егор рассказал. Не всё: сейчас имена Татьяны Олеговны, Сергеича и Насти ничего бы ей не дали. Он описал дорогу, скользкий асфальт, машину с носилками и лекарствами, удар, перевернувшийся мир и чужое отражение. Когда он назвал электрический свет, Мира потребовала объяснить, чем он отличается от огня. Когда сказал про рацию, заставила повторить, как голос может идти без человека. Он отвечал как мог, всё больше чувствуя себя не свидетелем, а шарлатаном, который нагромождает чудеса в надежде, что одно из них покажется убедительным.

— Удобная страна, — сказала Мира. — Повозки без лошадей, свет без свечей, голоса без гонцов. И проверить нельзя.

— Я не выбирал, откуда сюда попасть.

— Арсен Вель умел рассказывать о невозможном убедительнее. Это было частью его ремесла.

— Он говорил с вами?

— Я задаю вопросы.

— Тогда спрашивайте о том, что можно проверить.

Варн кашлянул, скрывая то ли удивление, то ли предупреждение. Мира не обиделась. Она выбрала из коробки одну стеклянную склянку, вытерла её рукавом и протянула Егору.

— Что внутри?

Жидкость была прозрачной. Егор не открыл пробку.

— Не знаю.

— Ты лекарь.

— Именно поэтому не стану пробовать неизвестное из судебной коробки.

— Вель назвал бы по запаху.

— Я не Вель.

— Или хорошо играешь потерю памяти.

— Если хотите проверить навыки, дайте больного, а не загадку.

Мира забрала склянку.

— Вода. Я набрала её в лазарете при тебе.

— Значит, вы проверили осторожность.

— И самолюбие. Вель скорее солгал бы, чем признал, что не знает.

Карета качнулась на выбоине. Варн придержал ящик ногой. Егор услышал, как внутри каменные половины тихо стукнулись друг о друга.

— Вы допрашивали Арсена до приговора? — спросил он.

— Дважды.

— Он объяснил, почему не открыл врата для солдат?

Мира смотрела в решётчатое окно.

— Он заявил, что имена на второй стороне принадлежат живым людям.

— И ему не поверили?

— Все имена принадлежат живым людям. Иначе перенос не состоится.

— Я спрашиваю не об этом. Те люди соглашались принять раны?

Арбалетчик пошевелился. Варн опустил взгляд на сапоги. Даже здесь, в закрытой карете, вопрос звучал опаснее обвинения в подлоге.

— Согласие не входит в условия действия коронных створок, — произнесла Мира.

— В действие — возможно. В лечение входит.

— Ты успел понять устройство империи за один час?

— Я успел увидеть человека с разорванной шеей. Ему не объяснили, что он должен получить чужую рану.

— Рядовой Дан служит короне. Вступая в службу, он принял военный риск.

— Риск получить стрелу в бою — да. Риск, что кто-то тайно впишет его в камень и перельёт в него раны неизвестного человека, — нет.

— Разница удобна тому, кто хочет сорвать военную операцию.

— И тому, кто хочет остаться живым.

Мира закрыла коробку. Разговор, похоже, дошёл до границы, за которой она не желала спорить при конвое.

— Покажи руки.

Егор поднял скованные запястья. Она повернула его ладони к свету. На пальцах Арсена были тонкие белые полосы от порезов и ожог у основания большого пальца. Ногти короткие, кожа пропитана въевшимися тёмными пятнами.

— Что видишь?

— Руки человека, который работал с ножом, иглами или горячим металлом. Старые мелкие порезы. Этот ожог глубже. На правой ладони мозоль не там, где была у меня.

— Где была у тебя?

Он показал место, где привык держать ручку носилок и сжимать рукоять медицинского чемодана. На чужой коже там было гладко.

Мира взяла иглу, провела остриём по его левому указательному пальцу и неожиданно уколола мизинец. Егор отдёрнул руку.

— Чувствуешь оба?

— Укол на мизинце. По указательному вы только провели.

— Вель потерял чувствительность на двух пальцах после пожара у Северных створок.

Егор коснулся подушечек. Все ощущались одинаково. Он посмотрел на Миру.

— Значит, либо вы солгали, либо я чувствую иначе.

— Я солгала.

— Зачем?

— Человек, притворяющийся потерявшим память, часто соглашается с подсказкой. Особенно если подсказка объясняет то, чего он не знает.

— Я уже сказал: проверяйте то, что можно увидеть.

— Я и проверяю.

За окном улица расширилась. По ней шли солдаты в тёмно-синих плащах, торговцы закрывали ставни, мальчишки бежали вслед за барабанщиками. Над крышами виднелись две башни, соединённые полотнищами. На красной ткани белела корона, окружённая семью арками.

К утреннему колоколу готовился праздник.

— Что сегодня на площади? — спросил Егор.

— Смотр полков перед походом.

— И казнь между речами?

— После присяги лекарей. Твой приговор должен напомнить им цену отказа.

Егор почувствовал холод, хотя карета была закрыта. Арсена собирались убить не только в наказание. Его смерть была частью обучения: все, кто умел управлять створками, должны увидеть, что приказ важнее вопроса о второй стороне.

— Восемьдесят семь бойцов, — сказал он. — Столько было у дверей?

Мира едва заметно нахмурилась.

— Ты помнишь число.

— Мне его назвали в тюрьме. Двенадцать умерли.

— Назвали также имена?

— Нет.

— А Вель назвал на суде все восемьдесят семь. Потом перечислил сто сорок три имени со второй створки. Сказал, что это жители Мирной Пади. Суд проверил долговые номера, но не людей. В книгах округ существовал, долги существовали, разрешение наместника было.

— Значит, он не отрицал, что мог спасти солдат.

— Не отрицал.

— Он отказался выбирать их за счёт тех ста сорока трёх.

— Он выбрал двенадцать могил.

— Нет. Он отказался выбрать сто сорок три. Тот, кто послал бойцов под удар, зная, что можно переложить последствия, выбрал могилы раньше.