Приговорённый лечить

— Вас привезли как больных?

— Как должников. За дорогу, жильё и лечение, которого не было.

Мира осторожно присела возле доски. Свет уже гас, но она успела переписать строку на чистую восковую пластину.

— Почему окружная книга указана в столичном назначении?

Брет пожал плечами.

— Техническая пометка.

— Простыми словами.

— Если столичный двор не набирает нужное число приёмников, остаток уходит в округ.

По комнате прошёл шорох. Люди знали, что их болезни приходят из дворца. Они не знали, что сами были только первым рядом перед кем-то ещё более далёким.

— Сколько таких окружных книг? — спросила Мира.

— Я не считаю.

— Кто считает?

— Управление.

— Кайрен Восс?

— Главный маг утверждает порядок. Имена ведут писцы.

— Значит, он знает, что приступ, не принятый Лемом, отправился бы в Западную Мель.

— Он знает правила сети.

— Это и был вопрос.

Мира велела Варну задержать сборщиков и опечатать дугу. Брет впервые потерял спокойствие.

— Вы не можете оставить двор без назначений. Им перестанут выдавать хлеб.

— Кто распоряжается выдачей?

— Долговое управление.

— А оно подчиняется?

— Казне.

— Не коронным воротам?

Брет отвёл взгляд.

Старшая коротко рассмеялась.

— На бумаге наш хлеб выдаёт казна. На складе сидит человек Кайрена. Бумагу можно есть, только если сварить с корой.

Мира повернулась к Варну.

— Пошлите двоих к судье. Пусть потребуют зерно со склада на три дня как содержание свидетелей.

— Всего двора?

— Всей улицы. Если управление решит наказать людей голодом, мне нужны свидетели, которые это увидят.

— Острен вас возненавидит.

— Пусть встанет в очередь.

Егор попросил собрать больных во дворе, но люди не двинулись. Они смотрели на Савелову занавесь и на опрокинутую дугу.

— Я не буду открывать ворота, — сказал он. — И не обещаю вылечить всё. Хочу понять, кому сейчас хуже всего, перевязать раны, проверить дыхание и решить, кого нельзя оставлять одного.

— Потом запишете лечение в долг, — сказал старик с кривой ногой.

— Нет.

— Все так говорят в первый день.

Егор поднял скованные руки.

— Мне нечем записывать ваши долги. Свой уже не помещается.

Тая первой вынесла во двор табурет. За ней Лем помог подняться женщине со свистящим дыханием. Потом открылась дверь соседнего дома, ещё одна, ещё. Люди выходили медленно, не доверяя ни Мире, ни караулу, ни лекарям. Но они знали, как выглядит опечатанная дуга. Знали, что сегодня она не выбрала никого.

Во дворе поставили три скамьи. На первую Егор просил садиться тех, кому трудно дышать или кто чувствует боль в груди. На вторую — людей с кровью, свежими ранами и высокой горячкой. Остальные ждали у стены. Он не называл это сложным словом из своей работы. Просто говорил: сначала те, кто может умереть сейчас; потом те, кому станет хуже к вечеру; затем остальные.

Рава слушала грудь и раздавала то немногое, что привезла в ящике. Мира записывала имена. Настоящие имена, не номера домов. Варн с солдатами носил воду из соседней улицы, потому что Сухой колодец действительно был сухим.

У двенадцати человек обнаружились следы недавних переносов. У женщины по имени Дана отекла половина лица после того, как неизвестной госпоже сняли зубную боль. У пятнадцатилетнего Рома не разгибались два пальца: ему достался ожог руки. Старик Иллар носил на спине четыре ровных рубца от разных операций, хотя ни одной операции ему не делали. Он принимал за старшего писца, пока тот был жив, а после смерти писца долг перешёл к его вдове и продолжал кормить Иллара болью.

— Почему не ушли? — спросил Егор.

Иллар показал деревянную палочку у своей лежанки.

— Каждая насечка — хлебный день. Если уйду, их пересчитают в серебро и повесят на дочерей. А где спрячешься от двери, если имя уже в книге?

К полудню у Миры было сорок три имени и девять упоминаний Западной Мели. Переселенцы жили в разных домах, но всех внесли в запасные круги. У одних в бумагах значилась плата за дорогу, у других — за обеззараживание одежды, у третьих — за место на кладбище для родственника, умершего ещё до переселения.

Савела вынесли последним. Тая положила ему на грудь деревянную палочку без насечек.

— Чтобы там не был должен, — объяснила она.

Старшая назвала наконец своё имя — Лида Нар. Она поставила отпечаток большого пальца под показаниями, но потребовала приписать: Савел умер во время остановленного назначения, и никто в доме не знает, спасла бы его дверь.

— Правильно, — сказал Егор.

Мира посмотрела на него.

— Управление использует эту оговорку против нас.

— Если убрать её, мы станем врать так же, как они.

Она добавила строку.

Перед отъездом Лида отвела Егора к засыпанному колодцу. Под железной чашей, между камнями, был спрятан свёрток промасленной ткани. Внутри лежали узкие полосы бересты с именами и датами.

— Мы записываем умерших, — сказала она. — Управитель забирает палочки и говорит, что долг закрыт естественной смертью. А через месяц то же имя появляется в другом доме. Иногда ребёнок получает болезнь за покойника, потому что его назвали в честь деда.

— Почему отдаёте мне?

— Не вам. Ей.

Лида кивнула на Миру.

— Осуждённого повесят через семь дней. Следовательницу, может быть, только выгонят.

— Умеете обнадёжить, — сказала Мира.

Она развернула одну полоску. На обороте стоял выцветший знак: мельничное колесо, перечёркнутое вертикальной чертой.

Тот же знак Егор видел среди рубцов на левом боку Арсена.

Он поднял рубаху. Лида не отшатнулась. Провела пальцем рядом с белой дугой, не касаясь кожи.

— Западная Мель, четвёртая книга, — сказала она. — Таким клеймили тех, кого привезли первым обозом.

— Арсен там был?

— Не знаю. Но через эту книгу он что-то принимал. Иначе знак не лёг бы на тело.

На улице ударил далёкий колокол. Им пора было возвращаться к судье.

Мира спрятала бересту под одежду, отдельно от официальных доказательств. Дощечку с окружной строкой отдала Варну. Если их остановят, хотя бы одна запись должна добраться до Острена.

Егор сел в повозку. Варн снова закрепил цепь в кольце. На обратном пути Сухой колодец исчез за дымом, но запах горькой коры ещё долго держался в одежде.

— Сегодня мы остановили один перенос, — сказал Егор. — А сколько дверей открылись, пока мы были там?

Мира перебирала полосы с именами.

— В столице — не знаю. В округах — никто не считает для суда.

— Брет сказал, что остаток распределяют поровну. Значит, один приступ можно раздробить на десятки людей. Каждый получит немного, связь не увидят.

— А если собрать смерти за один день по всем окружным книгам, увидим число.

— Если книги сохранились.

— Арсен сохранил карту на себе.

Повозка свернула к центру. Навстречу тянулись телеги с досками, бочками и свежей соломой для северного поля. На каждой третьей стояла медная дуга под брезентом.

Егор насчитал семь, прежде чем Варн задёрнул занавес.

На груди снова нагрелся рубец Западной Мели.

Теперь он знал: тело Арсена было не только списком дверей. Оно помнило людей, которых за этими дверями старались заменить числами.

Глава 8. Помощь без перехода

Зерно пришло без разрешения судьи.

На рассвете у въезда в Сухой колодец остановились две армейские телеги. Варн сидел на первой рядом с возницей, держа на коленях незапечатанное письмо Острена. Судья всю ночь спорил с казначейством, а потом велел выдать свидетелям трёхдневный паёк. Казначей ответил, что не признаёт весь долговой двор свидетелем. Тогда Варн забрал зерно из запаса собственного караула.