Эон: Мир Трёх Заветов. Книга 1 - Вольные Тени

Солнце уже клонилось к закату, когда она добралась до подвала. Улицы окрасились в оранжевый и серый, тени стали длиннее. Где-то зажгли первые фонари. Пахло дымом и близкой ночью.

Она спустилась по ступеням и вошла. В подвале горели лампы. Гнарл и Таэлион сидели на ящиках — Гнарл, закутанный в одеяло, что-то втолковывал Таэлиону, который лениво перебирал струны расстроенной лютни. Рейна раскладывала на чистой тряпице хлеб, сыр и вяленое мясо. Кай сидел у двери, проверяя наконечники стрел.

Когда Лираэль вошла, все замолчали.

— Ты вернулась! — Гнарл вскочил с ящика, чуть не запутавшись в одеяле. — Мы волновались! Ну, я волновался. Остальные тоже, но я больше всех!

— Он волновался, — подтвердил Таэлион, не отрываясь от лютни. — Он говорил об этом каждые десять минут. «Где она? Почему её нет? А вдруг её схватили? А вдруг она попала в засаду?» Я чуть не оглох.

— Я не каждые десять минут! — возмутился Гнарл. — Максимум каждые полчаса!

Рейна улыбнулась. Кай просто смотрел.

Лираэль обвела их взглядом. Она чувствовала их эмоции — облегчение, радость, тревогу. Тёплый, живой поток чувств, который захлестнул её, как волна. Она прошла к перевёрнутому ящику, служившему столом, и увидела цветы.

Букетик диких ромашек стоял в глиняной кружке с водой. Рядом лежал одинокий белый цветок, похожий на звезду. А чуть поодаль — засахаренный фиолетовый цветок на тонкой палочке, завёрнутый в вощёную бумагу. И ещё — маленький кулёк из серой бумаги, перевязанный бечёвкой. Внутри были орешки в медовой глазури. Лираэль взяла все.

Рейна — практичная, заботливая. Кай — молчаливый, не умеющий говорить о чувствах. Гнарл — неуклюжий, искренний, готовый отдать последнее. А Таэлион... Таэлион купил орешки, потому что не знал, как сказать «я рад, что ты здесь», и решил, что сладкое скажет за него.

Её перья дрогнули. Она не произнесла ни слова, но каждый из них почувствовал это. Тепло. Благодарность. Что-то, что было больше, чем просто «спасибо». Что-то похожее на дом.

У меня новости,— передала она, и её мысленный голос был спокойным, но в нём звенела сталь. Башня далеко. Сутки пешком по старой имперской дороге. Главные ворота города под наблюдением. Маркус Тал прибыл в Башню вчера ночью. Он предупредил Орден, что кто-то попытается украсть Ключ. Охрану усилили.

Тишина. Гнарл перестал улыбаться. Таэлион отложил лютню. Рейна замерла с буханкой хлеба в руках. Кай напрягся. Его пальцы сжались на луке.

Возможно. Нам нужно быть осторожными.

— Как же мы выйдем? — спросил Гнарл.

Через катакомбы. Под городом есть старые туннели. Они ведут к заброшенному колодцу в часе ходьбы от Нексуса. Там нас никто не увидит.

Таэлион вздохнул и провёл по струнам — вышла пара фальшивых нот:

— Катакомбы. Темно, воняет, и наверняка водятся трупоеды. Что может быть лучше?

Лираэль посмотрела на него.

Ты боишься?

— Я в ужасе. — Он снова провёл по струнам, на этот раз чище. — Но я иду. Кто-то же должен отвлекать внимание, пока вы будете делать важные вещи. А если там и правда водятся трупоеды — что ж, я всегда мечтал, чтобы меня съели в героическом подземелье. Это лучше, чем умереть от скуки.

— Трупоеды не едят эльфов, — заметил Гнарл. — Слишком костлявые.

— Откуда ты знаешь?

— Я читал. В книге. «Повадки подземных тварей». Очень полезная книга.

— Ты читал книгу о трупоедах?

— Я читаю много книг! Я механик, в конце концов!

Лираэль перевела взгляд с одного на другого. Её перья чуть дрогнули.

Вы закончили?

Гнарл и Таэлион замолчали. Рейна тихо рассмеялась.

В катакомбах есть развилки, тупики и старые ловушки. У нас есть карта, но она не точная. И ещё: там есть место — Старый Алтарь. Там что-то живёт. Что именно — неизвестно.

— Потрясающе, — сказал Таэлион. — Просто потрясающе. Мы идём в подземелье с неточной картой, чтобы встретиться с неизвестным чудовищем. Это будет весело.

— Ты же только что говорил, что мечтаешь о героической смерти, — напомнил Гнарл.

— Я мечтал, чтобы меня съели. А умереть от чего-то неизвестного происхождения — это совсем другое.

Лираэль повернулась к Каю. Он слушал молча, не перебивая.

Ты готов?

Кай сжал лук. Его пальцы пробежали по колчану — обычные стрелы, те, что он делал сам, из живого дерева. А потом — дальше. К чехлу за спиной. Где лежала она. Особенная. Из тёмного серебра. Та, что ждала.

— Готов.

Тогда выходим на рассвете.

Ночь опустилась на Нексус. В подвале было тихо. Гнарл спал, свернувшись калачиком на своей соломенной лежанке, и даже во сне прижимал к груди рюкзак с инструментами. Таэлион раскинулся на соседней, и его лютня лежала рядом — он заснул, наигрывая какую-то грустную мелодию, которую так и не допел до конца. Рейна дышала ровно и глубоко — она научилась засыпать в любых условиях. Кай сидел у двери с закрытыми глазами, но Лираэль знала: он не спит. Просто ждёт.

Она стояла у двери. Сегодня была её очередь дежурить.

Луна — почти полная — висела над крышами. Ещё два дня. Два дня до полнолуния. Два дня до того, как её тело сломается и перестроится в нечто иное. Она надеялась, что к тому времени они уже будут далеко от Башни. Или что у них будет надёжное убежище. Или...

Она оборвала мысль. Не сейчас. Сначала — катакомбы и Маркус Тал, который где-то там, за городскими стенами, ждёт их.

Впервые за семь лет ей есть что терять.

Глава 10. В катакомбы

Рассвет сочился в подвал через окошко под потолком — серый, жидкий, какой бывает только в Нексусе. Масляная лампа на ящике давно погасла, и теперь только этот свет позволял видеть очертания бочек, соломенных лежанок и пятерых фигур, которые постепенно просыпались.

Рейна проснулась первой. Она всегда просыпалась рано — привычка, выработанная годами работы в лечебницах, где пациенты могли позвать в любой час. Она села, потянулась, размяла затёкшие плечи. Солома, на которой она спала, была жёсткой, но сухой — Кай постарался для сестры. Рядом лежал саквояж — она машинально проверила замки. Всё на месте. Бинты, мази, настойки. И два семени в замшевом мешочке на шее.

Она разожгла маленький огонь на остатках масла и поставила котелок с водой. Травы, которые она бросила в кипяток — мята и что-то терпкое, — наполнили подвал запахом, напоминающим о лесе.

Гнарл проснулся вторым. Он сел, протирая глаза, и первым делом потянулся к рюкзаку — проверить бомбы. Потом к арбалету Лираэль — тетива была натянута идеально, механизм смазан. Он потратил на это полночи, но результат того стоил. Арбалет теперь стрелял тише и дальше, чем любой имперский. Гнарл зевнул и начал бормотать себе под нос — что-то про шестерёнки, смазку и про то, как важно проверять механизмы перед ответственным делом.

Таэлион спал. Он закутался в плащ с головой, и из-под ткани торчали только спутанные золотые волосы. Лютня лежала рядом — он заснул, наигрывая какую-то грустную мелодию, которую так и не допел.

Рейна подошла к нему и легонько ткнула носком сапога в плечо:

— Вставай, эльф. Ты проспал всё самое интересное.

Таэлион приоткрыл один глаз:

— Самое интересное — это сон. Всё остальное — работа.

— Работа, которую ты не делаешь, пока спишь.

— Именно. — Он перевернулся на другой бок. — Дайте мне ещё пять минут. Или пять часов.

— Вставай. Чай стынет.

— Чай? — Таэлион приоткрыл второй глаз. — Ты меня будишь ради чая? Где эль? Где вино? Где хоть что-то, что напоминает о радостях жизни?

— Мы уходим. Забудь о вине на ближайшие сутки.

— Ты жестока, целительница. Я думал, твоё призвание — исцелять, а не мучить.

— Исцеление часто требует боли. Прими это как лечебную процедуру.

Таэлион сел, потирая шею. Его волосы торчали в разные стороны. Рейна, проходя мимо, бросила ему расчёску — простую, деревянную, с обломанными зубьями. Он поймал её и посмотрел с удивлением:

— Ты носишь с собой расчёску?

— Чтобы давать её эльфам, которые не следят за собой.

Таэлион фыркнул, но расчёску взял. А потом замер и вскинул голову:

— Стой. Погоди. — Он повернулся к Рейне, которая уже отошла на пару шагов. — Ты хочешь сказать, что всё это время у тебя была расчёска?

— Да.

— И ты молчала?

— А что я должна была сделать? Объявить об этом на весь отряд?

— Я ходил с колтунами! — Таэлион прижал расчёску к груди, как святыню. — Я выглядел, как эльф, который ночевал в стоге сена! А ты просто носила с собой расчёску и смотрела, как я страдаю?

— Ты не страдал, — сказала Рейна. — Ты хвастался, что у тебя «ветреный образ».

— Это было прикрытие! Я страдал внутри!

— У тебя внутри всё в порядке. А снаружи — да, колтуны.

— И ты молчала! — Он покачал головой с видом глубоко оскорблённого человека. — Рейна, ты не целительница. Ты садистка.

— Я практичная садистка, — поправила она. — И расчёска тебе идёт.

Таэлион хотел что-то возразить, но осёкся, наткнувшись на её лёгкую улыбку. Вместо этого он вздохнул, сел на бочку и начал расчёсывать спутанные волосы, бормоча себе под нос:

— Я сто лет не держал в руках расчёску. Наверное, разучился. Сейчас сделаю ещё хуже. Буду выглядеть как мокрый ёж.

— Постарайся, — бросила Рейна, не оборачиваясь.

Кай уже не спал. Он сидел у двери и пил чай — молча, как всегда. Но что-то в нём изменилось. Он выглядел иначе — менее напряжённым. Впервые за долгое время он позволил себе настоящий сон, зная, что Лираэль на страже. Его лук лежал на коленях.

Когда Рейна разливала кипяток, Кай подвинул кружку Лираэль ближе к котелку — чтобы ей не пришлось тянуться. Она заметила. Ничего не сказала. Но её перья дрогнули.

Лираэль стояла у стены. Она не спала — ей не нужен был сон в человеческом понимании, — но выглядела лучше, чем прошлой ночью. Подпитка от цветов помогла. Засахаренный цветок от Гнарла лежал в кармане её плаща. Белый цветок от Кая — тоже. Она смотрела на отряд — на Гнарла, который бормотал над арбалетом; на Таэлиона, который наконец привёл волосы в порядок; на Рейну, которая разливала чай; на Кая, который молча ждал.

Завтрак, — передала она. И выходим.

Завтрак был тихим. Хлеб, сыр, вяленое мясо, чай из сушёных трав. Каждый ел молча, думая о своём. Гнарл крошил хлеб в пальцах — нервничал. Таэлион пытался придать лицу выражение беззаботности, но получалось плохо. Кай методично жевал, глядя в одну точку. Рейна проверяла саквояж в последний раз — бинты, мази, два семени. Всё на месте.

Лираэль достала карту Свиста и разложила на перевёрнутом ящике. Главный туннель, развилка, Старый Алтарь, выход к колодцу. Путь был не длинным, но опасным. Она провела когтем по линии, отмечая маршрут.

Держимся вместе. Не разделяемся. В катакомбах есть ловушки.

— Какие ловушки? — спросил Гнарл.

Старые. Магические. И не только.

— Потрясающе, — сказал Таэлион. — Идём в подземелье с неточной картой, где нас ждут ловушки и неизвестное чудовище. Это будет весело.

— Ты боишься? — спросила Рейна.

— Я в ужасе. Но я иду. Кто-то же должен отвлекать внимание.

Лираэль свернула карту и убрала в карман плаща.

Выходим.

Они собрались у выхода. Гнарл оглянулся на подвал — на бочки, на солому, на перевёрнутый ящик, служивший столом. Он провёл здесь всего две ночи, но это место стало чем-то вроде дома. Странного, сырого, вонючего, но дома. Таэлион закатил глаза, но тоже задержался на секунду, поправляя ворот плаща. Рейна погасила лампу — фитиль зашипел, и подвал погрузился в серый полумрак. Кай вышел первым, проверил улицу и коротко кивнул. Лираэль покинула подвал последней. Она не оглядывалась.

Улицы Нексуса встретили их серым рассветом. Город ещё не проснулся — только пекари выгружали горячие буханки из печей, да рыботорговцы тащили тележки к рынку. Пахло дымом, морем и свежим хлебом. Отряд шёл через пустынные переулки, держась в тени. Лираэль вела их к окраине, сверяясь с картой.

Они не обсуждали порядок движения — он сложился сам. Лираэль впереди — её глаза видели в темноте лучше, чем у любой другой расы. Гнарл и Таэлион в центре. Рейна рядом с ними — на случай, если кого-то ранят. Кай замыкал — с луком наготове. Он сканировал улицу, но его взгляд то и дело возвращался к белой фигуре впереди.

Гнарл догнал Лиарель. Он боялся — совлинг чувствовала его страх так же ясно, как запах дождя. Но он ничего не сказал, просто пристроился рядом и пошёл, глядя под ноги. Она могла бы обогнать его, могла идти быстрее, но не стала. Так и шли — молча, на расстоянии локтя.

Старый склеп стоял на окраине, за заброшенным храмом. Это было полуразрушенное здание с провалившейся крышей и стенами, увитыми плющом. Внутри пахло сыростью, землёй и чем-то древним. Каменная лестница уходила в темноту, ступени были скользкими от влаги. Где-то внизу капала вода — медленно, неумолимо. Где-то шуршали крысы.

Гнарл зажёг лампу. Её свет выхватил из тьмы древние надписи на стенах — символы на языках, которых никто не помнил. Таэлион создал светящийся шар — тот поплыл над плечом эльфа, разгоняя тьму.

Лираэль шагнула на лестницу первой. Кай замыкал. Спуск был долгим. Ступени уходили всё глубже, воздух становился тяжелее. Плесень на стенах светилась тусклым зелёным. Гнарл считал ступени про себя — привычка, оставшаяся с детства. В Глубинном Престоле он каждый день спускался по лестнице в отцовскую кузницу. Сто сорок семь ступеней. Он знал каждую. Считал их, чтобы не бояться. Чтобы думать о числах, а не о темноте. Здесь, в катакомбах под Нексусом, он снова начал считать. Ступени были чужими, но привычка осталась.

На сотой ступени он сбился. Гнарл замер на полушаге. Сердце пропустило удар. Глупо, но на миг ему показалось, что темнота стала гуще, как будто только и ждала, когда он собьётся. Он сжал лямку рюкзака так, что костяшки побелели.

— Проклятие, — прошептал он. — Сто. Дальше не помню.

Он начал заново. С единицы. И на этот раз не сбивался.

Лестница закончилась аркой — низкой, сложенной из массивных каменных блоков, почерневших от времени. За ней начинались катакомбы. Воздух здесь был другим — холодным, влажным, с привкусом древности. Лираэль шагнула под арку первой. Гнарл последовал за ней, подняв лампу повыше. Таэлион отпустил светящийся шар вперёд, и тот поплыл над плечом Лираэль, освещая дорогу. Рейна и Кай вошли последними.

Арка осталась позади. Пути назад не было. Туннели встретили их лабиринтом узких коридоров. Гнарл осмотрел стены — он знал камень, знал породу, знал, как дварфы прокладывают туннели. Но эти коридоры были старше. Намного старше. Их строили не дварфы — кто-то другой, кто жил здесь ещё до Первого Завета.

— Кто-то здесь был, — сказал он, указывая на следы на полу. — Недавно. Видите? Камни сдвинуты.

Кай наклонился, осмотрел следы:

— Двое. Может, трое. Прошли вчера или позавчера.

— Откуда ты знаешь?

— Пыль. Следы свежие — пыль не успела осесть.

Лираэль перевела взгляд с одного на другого. Они работали. Впервые — вместе. Она не вмешивалась.

Они двинулись дальше по главному туннелю. Через полчаса ходьбы он упёрся в завал. Огромные камни, сдвинутые так, чтобы полностью перекрыть проход. На полу — отпечатки сапог. Кто-то прошёл здесь и специально обрушил свод. Гнарл осмотрел завал:

— На расчистку уйдёт несколько часов. Если бы у нас была взрывчатка — может, быстрее. Но у меня только дымовые бомбы.

— Кто-то не хотел, чтобы мы шли этим путём, — сказала Рейна.

— Или хотел, чтобы пошли другим, — добавил Таэлион.

Пока они обсуждали, сверху посыпалась каменная крошка. Гнарл поднял голову, и в этот момент свод над ними треснул. Камни рухнули вниз с грохотом, который в узком туннеле прозвучал как гром. Пыль заволокла всё вокруг — густая, удушливая, она лезла в нос и в горло, заставляя кашлять и задыхаться.

Когда она осела, Лираэль и Гнарл оказались по одну сторону нового завала. Кай, Рейна и Таэлион — по другую.

— Эй! — голос Таэлиона доносился приглушённо, как сквозь толщу воды. — Вы там живы? Если вы умерли, я вам этого никогда не прощу!

— Мы живы! — крикнул Гнарл. — Кажется!

Кай ничего не сказал. Он просто начал разбирать завал. Его руки работали быстро, методично — он отбрасывал камни один за другим, не чувствуя, как острые края режут ладони. Кровь текла по пальцам, смешиваясь с каменной пылью, но он не замечал. В его голове была только одна мысль: она там. В темноте. Если с ней что-то случится...

Рейна окликнула его:

— Кай. Остановись. Ты поранишься.

— Она там.

— С ней Гнарл. Она не одна.

Кай замер на секунду. Потом продолжил разбирать завал — медленнее, но не останавливаясь. Рейна смотрела на брата и всё понимала и просто начала помогать.

По ту сторону завала было темно. Лампа Гнарла всё ещё горела, но её свет казался жалким в этой абсолютной, давящей тьме. Стены смыкались вокруг, как челюсти какого-то зверя. Воздух был спёртым, тяжёлым.

Гнарл пытался дышать, но не мог. Его грудь сжималась. Он знал это чувство — паника, старая знакомая. Она приходила к нему в Глубинном Престоле, когда он был маленьким и боялся темноты. Она вернулась сейчас, в этом чужом, враждебном подземелье.

— Я... — он сглотнул, но горло будто сжали. — Я подвёл. Опять. Я должен был заметить трещину. Я дварф. Я вырос под землёй. Я должен был...

Он замолчал, но не потому что закончил. Просто воздух перестал проходить. Грудную клетку сдавило, как тисками. Перед глазами всё плыло.

— Я... — Он вцепился в лямку рюкзака, но пальцы не слушались. — Я должен был... отец бы заметил... отец всегда... я...

Он зажмурился. Темнота давила со всех сторон. Он слышал свой собственный пульс — быстрый, рваный, как молот по наковальне. Из груди вырвался звук — не то всхлип, не то стон. Ему казалось, он снова в Глубинном Престоле, снова маленький, снова стоит перед отцом, и тот качает головой: «Ты позор клана».

— Я не должен был... — прошептал он. — Я всё испортил... как всегда... я...бесполезный…

Он не видел Лираэль. Не слышал, как она опустилась рядом. Просто вдруг почувствовал: она здесь. Близко. И от этого почему-то стало ещё страшнее. Потому что теперь она видела его таким. Трясущимся. Жалким. Сломленным.

Он хотел сказать «прости». Хотел объяснить, что он не всегда такой. Что это темнота. Что это всё они. Но слова не шли.

И тогда Лираэль открыла клюв.

— Ты не бесполезный

Гнарл замер. Его глаза расширились. Это был не мысленный голос — не образ, не чувство, не телепатия. Это был звук. Два голоса одновременно — высокий, как звон хрусталя, и низкий, как гул далёкого водопада. Они сплетались в один, и этот голос был самым красивым, что Гнарл когда-либо слышал.

— Ты починил мой арбалет. Ты отдал мне свою силу. Ты укрыл меня плащом. — Она помолчала. — Ты всё ещё здесь. Этого достаточно.

Гнарл открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Он хотел что-то сказать — что угодно, — но слова застряли в горле. Он просто смотрел на неё, и слёзы текли по его щекам, и он не мог их остановить.

— Ты... ты говоришь, — выдавил он наконец.

— Да.

— Твой голос... он...

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь. — Он вытер нос рукавом. — Это самый... я никогда...

Она протянула когтистую ладонь и коснулась его плеча. И сказала вслух — тихо, но отчётливо:

— Тихо. Всё хорошо. Я здесь.

И он замолчал. Не потому что она приказала — а потому что её голос был всем, что ему нужно было услышать. Его рука сама потянулась к её ладони. Она не отдёрнула. Так они и сидели в темноте — дварф и совлинг, — рядом, пока с другой стороны завала доносился скрежет камней.

Когда завал наконец разобрали и остальные пробились к Гнарлу и Лираэль, Рейна первым делом осмотрела обоих. Гнарл был бледен, но цел. Лираэль — как всегда, нечитаема. А вот Кай...

— Дай руки, — сказала Рейна.

— Я в порядке.

— Дай. Руки.

Он протянул ладони. Они были в крови — глубокие царапины от острых краёв камней, ссадины на костяшках, грязь, въевшаяся в раны. Кровь смешалась с каменной пылью, образовав тёмную корку, которая потрескалась, когда он разжал пальцы. Рейна достала из саквояжа флакон со спиртом и чистую тряпицу.

— Будет жечь, — предупредила она.

— Я знаю.

Она приложила смоченную тряпицу к его ладони. Кай не поморщился, хотя спирт жёг открытую плоть так, что у любого другого на глазах выступили бы слёзы. Но Кай не был «любым другим». Он смотрел в сторону — туда, где белая фигура стояла у стены. Его лицо осталось бесстрастным. Только желваки на скулах дрогнули на секунду.

Лираэль подошла неслышно. Она не спрашивала разрешения — просто оказалась рядом. Её когтистая ладонь легла Каю на плечо. Легко, почти невесомо. Он вздрогнул — не от боли.

Ты ранил руки из-за нас.

— Это царапины, — сказал Кай. — Пустяк.

Ты не должен был разбирать камни голыми ладонями.

— Должен. — Он наконец поднял на неё глаза. — Вы были с той стороны. Гнарл был с той стороны. Я не мог ждать.

Лираэль смотрела на него. Её перья чуть дрогнули. Она не привыкла, чтобы кто-то рвал руки ради неё. Семь лет одиночества научили её: никто не придёт. А этот лучник — пришёл. Не ради славы, не ради долга. Просто потому что не мог по-другому.

Спасибо, — тихо передала она. Только ему.

Кай ничего не ответил. Но его плечи — напряжённые, как струна, — чуть опустились

Рейна, заметившая этот обмен, тактично промолчала и вернулась к перевязке. Только уголки её губ дрогнули: она знала, что эта нечитаемая белая сова только что сказала её брату больше, чем сотня слов.

— Ты мог повредить сухожилия, — сказала Рейна тихо, обрабатывая раны. — Если бы камень соскользнул или разрезал глубже...

— Не соскользнул.

— В следующий раз думай головой.

Она замолчала. Потому что знала: он думал не головой. Он думал о ней. О Лираэль, которая была там, в темноте, отрезанная завалом. Рейна перевела взгляд на брата, но он уже отвёл глаза. Она вздохнула и продолжила перевязывать. Бинт лёг на ладони плотно, чисто. Она затянула узлы и отпустила его руки.

— Готово. Постарайся не разбирать завалы ближайшие пару часов.

Кай ничего не ответил. Но его пальцы чуть расслабились.

Гнарл сидел, привалившись к стене, и всё ещё не мог отдышаться. Нет, не от пыли. От неё. От Лираэль. Она говорила с ним. Вслух. Там, в темноте, когда они были отрезаны завалом, когда он паниковал и не мог дышать, — она сказала: «Ты не бесполезный». Вслух. Своим двойным голосом. И от этого всё внутри него перевернулось.

Он не расскажет об этом. Никому. Это их секунда. Их темнота. Их слова. Но сейчас, когда завал разобрали и все собрались вместе, он увидел другое. Лираэль подошла к Каю. Положила ладонь ему на плечо. Наклонила голову. Она явно что-то говорила — не вслух, мысленно, только ему. И лицо у неё было... не такое, как всегда. Мягче.

Гнарл замер. Ревность пришла не сразу — сначала удивление. А потом — тихое, ноющее чувство под рёбрами. Он не злился. Не имел права. Кай разобрал завал голыми руками, разодрал ладони в кровь. Он заслужил это беспокойство. Но где-то внутри всё равно скреблось: «А как же я?»

Он отвёл взгляд, чтобы не выдать себя.

— Что у вас тут произошло? — спросил Таэлион, отряхивая пыль с рукава. Он смотрел на Гнарла, на Лираэль, на их лица. И — при всей своей самоуверенности — не мог понять, что именно изменилось. Но что-то изменилось. В воздухе повисло то самое «что-то», которое случается между людьми, когда они переживают момент, о котором не расскажут.

— Ничего, — ответил Гнарл быстрее, чем нужно.

— Ничего, — повторил Таэлион. — Разумеется. Дварф, перемазанный пылью, с глазами человека, который только что вернулся с той стороны. Сова, которая смотрит на всех так, будто впервые видит. И ничего.

— Мы просто ждали, — сказал Гнарл. — Пока вы разберёте завал.

— И за это время ничего не случилось?

— Нет.

— Врёшь. — Таэлион не обвинял. Просто констатировал. — Но я не настаиваю. У каждого есть право на своё «ничего».

Он перевёл взгляд на Лираэль. Та посмотрела на него — ровно, без вызова. Таэлион знал: она не скажет. И не передаст мысленно. Она вообще не обязана ничего объяснять. Он уважал её за это.

— Ладно, — сказал он, вскидывая лютню на плечо. — Пусть будет по-вашему. Но если это «ничего» повторится, я начну брать за него плату. Как свидетель. Или как бард. Я, между прочим, сто лет не сочинял баллад. Самое время начать.

— Сочиняй о себе, — буркнул Гнарл.

— О себе скучно. О вас — гораздо веселее. Особенно о том, как рыжий дварф и белая сова сидели в темноте и «ждали». — Таэлион подмигнул и пошёл вперёд. — Идём. Нас ждут тёмные коридоры, страшные твари и, судя по всему, ещё много «ничего».

Гнарл выдохнул. Он знал, что не сможет рассказать. Даже если бы захотел. Это было слишком... сокровенное. И в то же время он понимал: если Лираэль так смотрела на Кая, значит, между ними тоже что-то есть. Не такое, как с ним. Другое. Может, благодарность. Может, уважение. Но всё равно — что-то.