Имя его сокрыто во тьме

Я нервно сглотнула, чувствуя, как по спине побежала липкая, ледяная волна. Никто из ребят этого странного изменения почему-то не замечал. Кайл уткнулся в экран смартфона, бездумно листая ленту соцсетей и изредка хмыкая собственным мыслям; Брэндон скучающе закинул руки за голову, уставившись в беленый потолок с видом человека, отбывающего повинность; а Джессика — моя бедная, ничего не подозревающая подруга — зябко куталась в мягкий вязаный кардиган, явно раскаявшись сто раз в том, что вообще согласилась приехать сюда в этот унылый пятничный вечер.

Мои пальцы дрожали, удерживая тяжелую тетрадь. Страницы пахли сырой типографской краской и вековой пылью, забивая носоглотку. Я должна была продолжать читать эту ахинею, потому что сама ввязалась в добровольную роль главной жрицы вечера, поддавшись на уговоры Мэтта, но каждый новый слог теперь отдавался в голове тупой болью.

— Второе слово, — прошептала я едва слышно, ощущая во рту мерзкий привкус мели и сухой пыли.

Голос прозвучал глухо, теряясь в гулкой, натянутой тишине чужой квартиры. Я перелистнула страницу. Мелкий убористый почерк пестрел уродливыми, ломаными конструкциями, состоящими из каких-то мертвых, искореженных наречий, которые Мэтт откопал на самых темных форумах или задворках университетской библиотеки. Третье слово застряло в горле комком, отказываясь срываться с языка. Я попыталась протолкнуть его голосом, но связки словно одеревенели. Свечи зашумели громче, синее пламя заплясало с бешеной, нездоровой динамикой, отбрасывая на оконное стекло зловещие, длинные тени. Ощущение было такое, будто мы находимся не в стандартной панельке спального района, а на дне глубокого, заброшенного колодца, куда наглухо отрезан доступ любого живого света.

Я неумолимо приближалась к кульминации — к тому самому проклятому имени, ради которого Мэтт и затеял всю эту фарсовую возню. Он клялся нам, что это древний ключ к высшему знанию, к неведомым планам бытия, способный встряхнуть нашу серую студенческую рутину. Но я чудовищно устала. Четыре часа бессмысленных споров, душная комната, давящая атмосфера чужих ожиданий и липкий, иррациональный страх перед собственным неверием вымотали меня до предела. Мозг работал рывками, буквы расплывались перед глазами в серые пятна, сливаясь в сплошной монолитный бред.

Я вспомнила, как ещё в прошлый раз заметила, что текст странный. Но тогда я не придала этому значения. А теперь это странное ощущение вернулось. И оно мешало мне сосредоточиться. Вместо того чтобы выговорить жуткую, громоздкую конструкцию, изобилующую шипящими и взрывными согласными, я споткнулась на ровном месте. Язык запнулся сам. Безнадёжно. И вместо демонического имени с моих пересохших губ сорвалось что-то другое. Что-то, что я не собиралась произносить.

Тишина, последовавшая за этим звуком, была оглушительной, абсолютной. На долю секунды мне показалось, что даже привычный фоновый шум за окном — рев моторов на проспекте, глухой скрип тормозов, отдаленный гул ночных электричек — полностью растворился, стерся из самой ткани реальности. Синее пламя свеч мгновенно, словно по чьей-то невидимой команде, сжалось, замерло на секунду и тут же вернулось к обычному, тусклому желтому свету. Самый обычный воск. Самые обычные дешевые парафиновые свечи из супермаркета у дома.

И где-то на задворках сознания — голос из прошлого. Мой собственный. Читающий постер над кроватью. Sic transit gloria mundi1[6]. Тогда, в общежитии, я думала, что это просто слова. Теперь я знала: это было предупреждение. Но не моя слава проходит. Моя — только начинается. И я даже не знаю, чем она закончится.

Мэтт резко подался вперед, чуть не выронив из рук свои потрепанные распечатки. Его глаза горели безумным, фанатичным, пугающим блеском.

— Ну? — выдохнул он так громко, что у меня неприятно заложило уши.

Я часто моргала, пытаясь сфокусировать взгляд на его перекошенном от нетерпения и предвкушения лице, чувствуя лишь звенящую, абсолютную пустоту в голове.

— Что «ну»? — растерянно переспросила я, опуская руки с тяжелой тетрадью.

— Ты что-то почувствовала? Холод? Резкий толчок? Изменение пространства?

— Да, — честно ответила я, чувствуя, как раздражение постепенно смывает остатки недавнего страха. — Разочарование.

Лицо Мэтта мгновенно пошло некрасивыми красными пятнами. Он резко вскочил на ноги, едва не опрокинув носком кроссовка одну из свечей, и взмахнул руками:

— Ты издеваешься надо мной?! Ты должна была произнести имя! Ты всё испортила своими идиотскими шуточками!

— Я произнесла имя, — процедила я, чувствуя, как внутри закипает вполне оправданная злость на этого фанатика.

— Какое имя ты произнесла? — спросил Мэтт.

И я поняла.

— Эмили, — прошептала я. — Я произнесла своё имя.

Пауза повисла такая плотная и тяжелая, что её, казалось, можно было резать ножом. Мэтт замер с открытым ртом, нелепо растопырив пальцы, а в следующую секунду Кайл откинулся на спинку дивана и грохнул отборным, искренним, заразительным смехом. Он хохотал так громко, задыхаясь и хватаясь за живот, что спустя пару секунд к нему присоединился Брэндон, лениво ухмыляясь в собственный кулак.

— Погодите-погодите, — давясь от смеха, выдавил Кайл, утирая выступившие от слез глаза рукавом толстовки. — Ты серьезно назвала древнего владыку тьмы своим собственным именем, Эмили? О боже мой, это лучший вечер в моей мазаной жизни! Представляю лицо этого демона: приходит он такой на зов по всем правилам, а там ты собственной персоной стоишь с кислой миной!

— Заткнись, Кайл, — буркнула я, чувствуя, как щеки мгновенно заливает горячая, красящая до корней волос волна стыда и злости.

— И не подумаю затыкаться! — продолжал ржать он. — Это шедевр чистой воды! Тебе надо книги писать, Эмили, серьезно, сюжеты для абсурдных комедий — твое призвание!

Джессика тихонько вздохнула, закрыв лицо ладонями и покачивая головой из стороны в сторону, а Мэтт, сжав кулаки так, что побелели костяшки пальцев, яростно переводил взгляд с меня на хохочущего друга.

— Это не смешно! — задохнулся он от обиды и бессилия. — Вы абсолютно ничего не понимаете в сакральных материях! Ритуал сорван начисто! Вся тонкая энергетика разрушена в прах из-за её тупого упрямства и скептицизма!

— Ой, перестань дуться, великий маг недоделанный, — бросил Брэндон, лениво поднимаясь с продавленного дивана и с хрустом потягивая плечи. — Лучше честно признайся, что весь этот сомнительный текст ты просто скачал из какого-то дешёвого паблика. Жрать хочется невыносимо, между прочим. Кайл, ты пиццу-то заказал в итоге или где?

— Я вообще не понимаю, зачем мы это делали, — добавил Брэндон, пожимая плечами. — Ну, прочитали какие-то слова. Ну, свечи погорели. И что? Где демоны? Где ад? Где хоть что-то интересное? Скукота.

— Заказал-заказал, курьер уже минут десять как у подъезда крутится, связь тут паршивая, — отмахнулся Кайл, всё еще периодически хихикая.

Мэтт судорожно поперхнулся воздухом, его лицо пошло некрасивыми багровыми пятнами. Не сказав больше ни единого слова, он резко развернулся на пятках, едва не задев плечом дверной косяк, и быстрыми шагами ушёл в дальнюю комнату, громко и демонстративно хлопнув за собой дверью.

Я смотрела на его удаляющуюся спину и думала: он не злой. Он просто идиот. И это, пожалуй, хуже.

Вечер был окончательно и бесповоротно испорчен. Ритуал, который задумывался как захватывающее развлечение для пятничного вечера, превратился в унылый фарс с отчетливым привкусом неловкости. Компания быстро рассеялась по двухкомнатной квартире Мэтта, стараясь лишний раз не пересекаться взглядами. Хозяин жилплощади упорно игнорировал всех нас, сидя на полу у батареи и мрачно уставившись в цветастые обои. Кайл с Брэндоном жадно уничтожали остывающую пиццу прямо из картонных коробок, сопровождая каждую отправленную в рот порцию циничными шуточками о загробной жизни и демонической бюрократии.

Я подошла к узкой раковине на кухне, чтобы тщательно ополоснуть руки от въевшегося мела. Вода из крана текла ледяная, неприятно обжигая кожу, но мне нравилось это резкое, отрезвляющее ощущение реальности. В дверном проеме кухни неожиданно появилась Джессика. Она тихонько прислонилась плечом к косяку, с искренним беспокойством наблюдая за моими движениями.

— Эмили, ты как вообще себя чувствуешь? — тихо спросила она, скрестив руки на груди.

— Нормально, Джесс. Просто устала до чертиков от всего этого цирка, — ответила я, вытирая руки о бумажное полотенце.

— Ты бледная как полотно, с лица спала. И... знаешь, выглядишь как-то пугающе странно.

— Я всегда странно выгляжу по пятницам после трех пар подряд, ты же прекрасно знаешь мое расписание.

— Нет, дело вовсе не в учебе и не в недосыпе, — покачала головой подруга, подходя ближе и заглядывая мне прямо в глаза. — Сегодня от тебя исходит какое-то липкое, тяжелое напряжение. Будто ты физически не здесь. Будто тебя... заклинило на какой-то невидимой волне.

Я посмотрела на неё. И вспомнила. Ту Джессику. В кафе. Которая боялась идти одна. Которая предупреждала меня. А потом — смеялась. Шутила. Как будто ничего не было. Я хотела спросить её об этом. Прямо сейчас. Но не спросила. Потому что боялась услышать ответ.

Я искренне хотела отшутиться привычной едкой фразой, но слова застряли где-то посередине горла. Внутри и правда творилось что-то абсолютно непонятное и тревожное. Ощущение было такое, будто за углом моего собственного сознания кто-то методично и тихонько скребется острыми ногтями по оконному стеклу — незаметно, исподволь, но совершенно неотступно. Я отчаянно пыталась списать это на обычное переутомление и банальный стыд за то, что сорвала Мэтту его дурацкое представление.

В этот самый момент в проеме кухни материализовался сам виновник торжества. Вид у него был оскорбленного гения, которого непризнанные критики забросали гнилыми помидорами на премьере.

— Ты должна была прочитать всё правильно, Эмили, — начал он ледяным, едва дрожащим от сдерживаемой ярости голосом. — Ты же филолог чертов. Ты учишься на бюджете, ты отлично разбираешься в мертвых языках, структуре древних текстов и стилистике. Неужели нельзя было проявить элементарное уважение к чужому труду?

— Мэтт, прекрати этот концерт, — устало выдохнула я, поворачиваясь к нему лицом и упираясь руками в край столешницы. — Я знаю латынь и общие принципы лингвистики достаточно хорошо, чтобы отличить древний сакральный текст от неуместной компиляции из сомнительных источников интернета. То, что ты распечатал на принтере — это не магия. Это литературный мусор с орфографическими и синтаксическими ошибками.

— Ты просто катастрофически не обладаешь достаточным воображением, чтобы увидеть истинную глубину! — взмахнул руками он, повышая голос.

— Я обладаю достаточным количеством здравого смысла, чтобы сказать тебе правду в лицо: то, чем ты занимаешься — это бред сивой кобылы. И если бы я хоть на секунду знала, что ты закатишь истерику из-за простого прочтения моего собственного имени, я бы вообще осталась дома с чашкой горячего чая и конспектами по синтаксису.

— Ты испортила абсолютно всё! — сорвался на крик Мэтт, делая резкий шаг ко мне. — Ты даже приблизительно не представляешь, чего мне стоило откопать этот редкий фолиант! Ты невежественная, черствая циничная девчонка...

Но в его глазах было не только бешенство. Там был страх. Настоящий. Животный. Тот, который не имеет ничего общего с самолюбием.

— Мэтт, ну хватит, — вмешалась Джессика, вставая между нами и упираясь ладонями в столешницу. — Она не хотела. Это была случайность. Просто случайность. Давай не будем устраивать драму из-за глупой игры.

— Случайность?! — взвизгнул Мэтт. — Она испортила весь ритуал!

— Это была игра, Мэтт, — отрезала Джессика, и в её голосе впервые за вечер появились стальные нотки. — Ты сам сказал: «просто для атмосферы». Так вот, атмосфера испорчена. И знаешь, кто её испортил? Ты. Потому что ты ведёшь себя как ребёнок, у которого отобрали игрушку.

— Довольно, Мэтт! — резко прервала его я, теряя последние остатки своего ангельского терпения. — Я поняла достаточно, чтобы со всей уверенностью заявить: ты ведешь себя как полный идиот, который пытается компенсировать личную скуку дешёвым мистицизмом.

Мэтт ничего не ответил. Просто посмотрел на меня. Долго. Зло. А потом развернулся и ушёл. Без слов. Без хлопка дверью. Просто ушёл. И это было хуже, чем если бы он хлопнул.

Джессика испуганно посмотрела на меня, укоризненно качая головой:

— Эмили, ну зачем ты была с ним так жестока? Он же целый месяц готовился, горел этой идеей...

— Я была предельно мягкой, Джесс, — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как пульсирует висок. — Я ведь не назвала его идиотом вслух прямо при всех.

— Ты только что сделала это черным по белому прямо ему в лицо!

— Но он-то уже развернулся и ушёл, так что технически это было сказано уже вдогонку.

Кайл заглянул на кухню, жуя на ходу очередной кусок остывшей пиццы:

— Слушайте, народ, на улице сейчас ливень стеной лупит и температура стремительно падает. Ехать на такси через весь ночной город в такую погоду — чистое самоубийство. Давайте все останемся здесь на ночевку. Места в квартире полно, у Мэтта диван просторный, да и на полу в гостиной можно запросто кинуть матрасы.

Мэтт через закрытую дверь гостевой спальни глухо буркнул, что категорически возражает против нашего присутствия, но против ночевки в гостиной в принципе ничего не имеет, если мы не вздумаем трогать его гребаные книги. Мне отчаянно хотелось уехать домой, в свою тихую и безопасную комнату, но перспектива тащиться под ледяным дождем до остановки ночного автобуса пугала еще сильнее. Джессика умоляюще сложила ладони перед грудью:

— Пожалуйста, Эмили. Давай останемся. Утром вместе вызовем такси и спокойно уедем.

Я тяжело вздохнула, чувствуя полное бессилие, и махнула рукой в знак согласия.

Комната пахла пылью и духотой. Подруга вырубилась практически мгновенно, едва её голова коснулась плоской перьевой подушки — сказывалась накопившаяся усталость и общая эмоциональная разрядка после вечерней бури. Спустя несколько минут по комнате разнесся тихий, размеренный, успокаивающий храп.

Я же продолжала лежать на спине, уставившись глазами в абсолютно черный, неразличимый в густой темноте потолок. Сна не было ни в одном глазу. Мозг словно завели тугим ключом, и теперь шестеренки крутились с бешеной, неконтролируемой скоростью, высекая искры из самых глупых и ненужных воспоминаний.

В голове снова и снова всплывал этот проклятый меловой круг, синий свет свеч и мой собственный голос, сорвавшийся на слове «Эмили». Я вспомнила слова Джессики: «Ты думаешь о словах так, будто они могут тебя укусить». Тогда это казалось метафорой. Теперь — предупреждением.

Я тихо усмехнулась в подушку, упрямо перевернувшись на другой бок. Какая чушь. Я взрослая девушка, прагматик до мозга костей, студентка-филолог. Никаких мифических демонов в природе не существует. Это всё дешевые сказки для подростков, пересмотревших мистических сериалов на Netflix.

Я крепко зажмурилась, пытаясь силой приказать себе уснуть, но атмосфера в комнате начала неуловимо и пугающе портиться. Воздух сделался плотным, тяжёлым, почти осязаемым — он давил на грудную клетку так, будто в помещении кто-то внезапно выкачал половину кислорода. И вместе с этим резким изменением пришло странное, тревожное ощущение чужого, враждебного присутствия. Сначала на уровне смутных инстинктов, а затем вполне реально: ноздри уловили резкий, едкий, удушливый запах серы и паленой шерсти.

Я резко распахнула глаза, садясь на постели. Сердце бешено заколотилось где-то в горле, отбивая сумасшедший ритм. В комнате царила непроглядная, зловещая тьма. Джессика мирно спала рядом, её дыхание было ровным и глубоким. Ничего внешне не изменилось.

Но запах никуда не исчез. Сера. Тлен. Паленая шерсть. Он пропитывал постель. Он давил на грудную клетку. Он заполнял каждый вдох.

Я не могла пошевелиться. Не могла закричать. Не могла даже дышать.

— Опять переутомление, — прошептала я в липкую темноту, сглатывая сухую, вязкую слюну. — Обыкновенная невротическая реакция на вечерний стресс.

Я посмотрела на свою руку. Пальцы сжаты. Крепко. До побелевших костяшек. Я не помнила, как их сжала. Опять. Как тогда. В общежитии. Как будто рука знала то, чего не знала я.

Я легла обратно, плотно укутавшись в теплое одеяло с головой, и повернулась лицом к холодной стене. Но этот странный запах никуда не исчез. Напротив, он стал гуще, отчетливее, пропитывая постельное белье и вызывая легкое, неприятное головокружение. Казалось, кто-то чиркает спичками прямо у меня под носом. Воздух в дальних углах комнаты начал едва заметно вибрировать, а тени от шкафа и штор приняли какие-то странные, изломанные, пугающе живые очертания.

Я зажмурилась до резкой боли в глазах, принявшись лихорадочно считать про себя до ста, пытаясь отогнать наваждение.

— Завтра утром я проснусь, посмеюсь над этим бредом и спокойно поеду домой, — твердила я себе, чувствуя, как липкий страх подступает к самому горлу. — Никаких демонов не существует.

Я провалилась в тяжелый, изнуряющий полусон, но где-то на самом дне сознания отчетливо пульсировало понимание: тонкая грань уже была пройдена.

Я проснулась посреди ночи от резкого, удушливого ощущения острой нехватки воздуха. Светящиеся электронные часы на прикроватной тумбочке показывали без двадцати четыре — самая глубокая, мертвая ночь, когда большой город полностью замирает в предрассветном сне.

В комнате стоял такой невыносимый, густой запах серы и тлена, что во рту моментально пересохло, а на глаза сами собой навернулись слезы. Это была уже не мифическая галлюцинация и не банальная игра уставшего воображения. Воздух в спальне буквально дрожал, нагретый изнутри каким-то невидимым, чужеродным жаром. Тени в углах больше не были просто тенями — они сгущались, шевелились, изгибались под самыми немыслимыми углами, будто наблюдая за мной сотнями невидимых, голодных глаз.

Я замерла на кровати, смертельно боясь пошевелиться, боясь разбудить Джессику, хотя отчетливо понимала, что никакой человеческий сон её уже не защитит. За тонкой деревянной дверью нашей комнаты послышался едва слышный, тяжелый шорох — звук босых шагов по паркету. Кто-то медленно, шаг за шагом, двигался по темному коридору прямо в нашу сторону, останавливаясь у каждого проема.

Я не знала, кто это. Может, Мэтт. Может, Кайл. Но шаги были слишком тяжёлыми для человека. И слишком тихими. Как будто кто-то не шёл, а плыл по воздуху.

Сердце колотилось так громко и отчаянно, что, казалось, его стук эхом разносится по всей квартире. Я медленно опустила отяжелевшие веки, вжавшись лицом в подушку, и в полном отчаянии прошептала про себя последние здравые мысли:

— Я просто устала... Завтра всё обязательно будет нормально. Это просто дурной сон.

Я снова провалилась в холодную темноту, но это было уже не забытье, а абсолютная капитуляция. Где-то там, за тонкой перегородкой ночи, нечто терпеливое, холодное и невероятно древнее уже стояло на самом пороге, терпеливо ожидая неизбежного рассвета.

И оно улыбалось.

Я почувствовала это. Кожей. Костями. Кровью. Как тогда. В гостиной.

Глава 4

Nomen eius in tenebris latet.

Имя его сокрыто во тьме.

Он пришёл, когда его не ждали. И остался, когда его гнали.

Я проснулась от резкого, режущего глаза солнечного света, который беззастенчиво бился в незашторенное окно чужой загородной спальни. Голова раскалывалась так, будто черепную коробку изнутри пытались распилить тупой ржавой пилой. Во рту пересохло. Во всём теле стояла свинцовая, липкая тяжесть послепохмельного утра.

Первое, что пронеслось в затуманенном, отчаянно сопротивляющемся реальности сознании: «Что вчера, черт побери, было?»

В памяти закрутились обрывки, вспышки, осколки ночного безумия: душная комната, кругом расставленные огарки свечей, багровые и чёрные тени на стенах, странное, неестественно синее пламя, лизнувшее воздух, и мой собственный голос, отчетливо, громко произнесший моё собственное имя посреди этой мистической вакханалии.

Внутри всё сжалось от холодного липкого ужаса. Сердце сделало дикий кульбит. «Это был кошмар, — отчаянно зацепилась я за эту спасительную мысль, как утопающий за соломинку. — Просто дурацкий, кошмарный сон. Перепила текилы, надышалась воском, пересмотрела глупых ужастиков перед сном. Обычная паранойя переутомленной студентки».

Рядом со мной на смятой, пропахшей дешёвым табаком и чужими духами постели громко, раскинув руки и всхрапывая, спала Джессика. Её длинные тёмные волосы разметались по подушке беспорядочным вороньим гнездом. Я сильно толкнула её в плечо, чувствуя, как внутри нарастает паническое желание немедленно убраться из этого проклятого дома.

— Джесс, вставай, черт возьми, — зашептала я, чувствуя, как дрожат пальцы. — Нам надо уехать отсюда. Немедленно.

Джессика заворочалась, недовольно сморщила нос, отмахиваясь от меня, как от назойливой мухи, и медленно, с огромным трудом приоткрыла один осоловевший глаз.

— Ты как вообще? — пробормотала она хриплым, пропитым за ночь голосом, пытаясь сфокусировать на мне взгляд.

— Нормально. Просто хочу домой, — выдавила я из себя улыбку, которая больше походила на оскал. — Пожалуйста, вставай.

— Ты странно выглядишь, Эм, — зевнула подруга, потягиваясь так, что суставы громко хрустнули.

— Я всегда странно выгляжу по утрам, особенно после таких вечеринок, — отрезала я, поднимаясь с кровати и поспешно натягивая джинсы.

Выйдя в коридор, мы миновали гостиную, где на диване и прямо на потертом ковре вповалку спали Кайл и Брэндон, раскинув руки и издавая мощный богатырский храп. На кухне за столом сидел Мэтт.

Перед ним стояла чашка остывающего кофе, а взгляд был устремлен в одну точку перед собой. Он выглядел обиженным, хмурым, но вместе с тем невероятно отстраненным. Я не хотела с ним разговаривать, не хотела выяснять отношения после вчерашней глупой ссоры и безумного ритуала, от которого до сих пор зудело между лопатками. Молча прошла мимо, даже не взглянув в его сторону.

Джессика на ходу вызвала такси через приложение — её машина так и осталась стоять у дома Мэтта, потому что вчера она всё-таки выпила, и садиться за руль после бессонной ночи я ей не позволила. Уже через десять минут мы стояли у обочины загородной дороги, зябко кутаясь в куртки от утреннего прохладного ветра. Машина задерживалась.

Я почему-то упорно продолжала смотреть на фасад дома Мэтта. Что-то неуловимо давило на психику, какое-то смутное, тревожное ощущение чужого присутствия царапало затылок, но я списывала всё на банальное похмелье и нервное истощение. Подъехало желтое такси, мы сели на заднее сиденье, и машина плавно тронулась в сторону Бостона.

Дорога тянулась бесконечной серой лентой. За окном мелькали унылые пейзажи: свинцовые тучи нависли над верхушками сосен, мокрый асфальт отражал пасмурное небо, редкие придорожные столбы проносились мимо смазанными тенями. Джессика всю дорогу оживленно болтала, без умолку обсуждая вчерашнюю вечеринку, выпивку и поведение хозяина дома.

— Мэтт был просто не в себе, — щебетала она, крутя в руках телефон. — Ты его капитально разозлила, Эм. Серьезно, он ведь старался ради этой тусовки.

— Он идиот, — бросила я коротко, глядя в боковое стекло, где капли дождя начинали чертить причудливые дорожки.

— Да, но он старался, — не унималась подруга.

— Старался быть идиотом. У него отлично получилось, — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как внутри нарастает раздражение.

Но на самом деле я её почти не слушала. Мои мысли крутились вокруг той проклятой фразы, вокруг странного, гулкого эха собственного имени, прозвучавшего в полумраке подвала, и вокруг ледяного холода, который на мгновение сковал мне легкие. Мне снова и снова казалось, что кто-то неотступно сидит на переднем сиденье рядом с водителем и упорно смотрит мне прямо в глаза. Но стоило мне моргнуть и резко повернуть голову — там было абсолютно пусто. Только пыльное стекло и отражение моего собственного испуганного, бледного лица. «Усталость, недосып, нервы», — твердила я себе, пытаясь заглушить этот настойчивый внутренний зуд.

Когда такси наконец доехало до нашего студенческого общежития, я с облегчением выдохнула.

— Позвони мне потом, как выспишься, — бросила Джессика, захлопывая дверцу машины.

— Обязательно позвоню, — кивнула я, направляясь к входным дверям.

В комнате царил привычный творческий беспорядок: на полу валялись пустые пачки из-под чипсов, на столе стопками громоздились учебники по лингвистике и распечатки текстов, а на соседней кровати, свернувшись калачиком, сладко спала Ханна, укрывшись с головой пледом. Всё было как всегда. Обычная, размеренная, скучная студенческая жизнь. Кроссовки полетели в угол. Я рухнула лицом на мягкую подушку, даже не раздеваясь, и тут же провалилась в тяжёлый, беспамятный сон, надеясь, что за пару часов этот кошмар окончательно выветрится из моей головы.