Имя его сокрыто во тьме

Я не помнила, как их сжала. И именно это — не шаги, не тени, не игла — было самым страшным. Я ещё долго сидела, глядя в тёмное окно. Не читала. Не писала. Просто сидела. И ждала — сама не зная чего.

Я забылась глубоким сном прямо за своим столом, уткнувшись лицом в раскрытые страницы толстого словаря, а массивная кружка с давно остывшим кофе так и осталась стоять рядом, постепенно покрываясь тонкой серой плёнкой пыли.

Самая последняя мысль, промелькнувшая на самой грани между сном и реальностью, была на редкость примитивной: «Может быть, Джессика действительно права? Может, мне и вправду нужна настоящая, живая жизнь? С людьми, с пиццей, с какими-то глупыми студенческими вечеринками».

Если бы я тогда знала, чем всё это закончится, я бы, наверное, просто осталась дома. Но если бы я осталась дома, я бы никогда не узнала, что такое настоящая жизнь. И что такое настоящий демон. И что такое — быть любимой тем, кто ненавидит своё имя больше, чем ад, из которого он сбежал.

Глава 2

Nemo dat quod non habet.

Никто не даёт того, чего не имеет.

Они обещали атмосферу. Атмосфера пришла. И осталась.

Я проснулась с ощущением, что что-то забыла. Что-то важное. Рука сама сжалась в кулак. Как тогда. Ночью. Я не помнила, как её сжала. И сейчас не помнила. И это царапало. Как заноза под кожей.

Субботний вечер в тесной комнате общежития пропах дешёвым растворимым кофе, сыростью из полуприкрытой форточки и надвигающейся катастрофой, которую я методично готовила себе собственными руками. Я стояла посреди узкого прохода между шкафом и кроватью, сверля взглядом собственный гардероб так, будто на вешалках висела стая ядовитых змей. Идти на эту злосчастную вечеринку не хотелось до физической боли в солнечном сплетении, до липкого, постыдного желания забиться под одеяло с головой и притвориться, что меня вообще не существует в этой мерзкой матрице студенческого бытия.

Ханна, моя соседка, полулежала на моей постели, шумно хрустела чипсами из шуршащего пакета и наблюдала за моими муками с откровенным скепсисом пресыщенного кинокритика, которому достался утренний сеанс третьесортного блокбастера.

— Ты идёшь на свидание, подруга? — лениво протянула она, отправляя в рот очередной золотистый ломтик со вкусом лука и сметаны.

— Нет, Ханна. Я иду на вечеринку к абсолютному, клиническому идиоту, — процедила я сквозь зубы.

В конце концов, мысленно плюнув на любые попытки произвести хоть какое-то впечатление на людей, которых я глубоко и искренне не уважала, я надела ровно то, в чем ходила на пары каждый божий день: вытертые на коленях джинсы, любимый просторный свитер крупной вязки, насквозь пропитанный запахом осенней сырости и дешёвого парфюма, и тяжёлые кожаные ботинки со стоптанными носами. Наряжаться для компании придурков, решивших поиграть в темные силы на фоне развалин, в мои планы точно не входило.

Затем мой взгляд случайно упал на рабочий стол, где одиноко лежал толстый, потрепанный томик в кожаном переплёте — сборник латинской поэзии, который я захватила из университетской библиотеки чисто по привычке, чтобы сдать в понедельник. Рука сама собой легла на холодную, шершавую обложку.

— Возьму-ка я тебя с собой, мой маленький мёртвый друг, — пробормотала я под нос, бездумно закидывая книгу в шоппер. — Если эта вечеринка окажется такой же убогой и предсказуемой, как я себе представляю, я буду сидеть в самом дальнем углу и демонстративно читать античников, пока все остальные будут изображать экстаз.

Телефон на кровати внезапно взорвался резкой, дребезжащей вибрацией, разрывая тишину комнаты. Я вздрогнула так, будто меня поймали на месте преступления. На ярком экране высветилось имя Джессики.

— Эмили, ты жива? Я уже жду внизу! Выходи немедленно, моя машина не резиновая, а на улице такой дубак, что у меня отмерзают ресницы! — затараторила она скороговоркой вместо всякого приветствия.

Я устало, с надрывом вздохнула, закинула ремень увесистой сумки на плечо и посмотрела на Ханну взглядом приговоренного к пожизненному заключению революционера.

— Ну всё, пошла вершить историю. Если я не вернусь к утру, передай в офис декана, что моя курсовая работа по исторической грамматике лежит на нижней полке под столом.

Я задолжала Джессике. Давно. Она прикрыла меня перед деканатом, когда я пропустила три недели из-за пневмонии. И теперь я не могла отказать. Не имела права.

Машинка Джессики — старенький потрепанный хэтчбек с прогнившим глушителем — ревела на всю округу, заполняя салон едким запахом паленого бензина и какофонией какого-то агрессивного техно, от которого у меня немедленно заныли виски. Подруга сидела за рулем с сияющим, абсолютно блаженным лицом миссионера, открывающего неизведанные земли, в то время как я вжималась в жесткое пассажирское кресло, чувствуя себя смертником, которого везут на публичную казнь.

— Ты просто не понимаешь масштаба личности! — перекрикивая басы из колонок, восторженно вещала Джессика, лихо выруливая на полупустое шоссе, уводящее далеко за черту города, в кромешную темноту полей. — Он читал Кроули, Эмили! Настоящего Алистера Кроули 1[3]в оригинале, представляешь? И он знает наизусть все старшие руны, каждую черточку! Ты бы слышала, какими терминами он оперирует, когда говорит о высших материях!

Я скептически скривила губы, глядя на то, как за окном уныло проплывают серые силуэты придорожных столбов:

— Дорогая моя, он максимум листал цитатник из паблика для депрессивных подростков. Между «купить книжку с пентаграммой на обложке» и «понимать суть оккультной традиции» лежит целая пропасть здравого смысла, в которую этот твой Мэтт даже боялся заглянуть.

— Ты вечно всё портишь своей дурацкой иронией! — ничуть не обидевшись, отмахнулась Джессика, прибавляя громкость на магнитоле. — Расслабься ты наконец! Сегодня суббота, мы едем за город, намечается отличная тусовка, а ты сидишь с таким лицом, будто у тебя в ботинке кнопка торчит.

— Я филолог, Джесс, — процедила я сквозь зубы, скрестив руки на груди и отчаянно пытаясь отгородиться от грохочущей музыки. — Излишний скептицизм и хроническое занудство — это моя профессиональная деформация. Мне за это, между прочим, стипендию платят. Вполне официальную.

Я резко отвернулась к окну, уставившись в непроглядную черноту за стеклом. Осенний лес подступал к трассе всё ближе, смыкая кроны над дорогой и образуя мрачный, зловещий тоннель. Редкие фонари давно кончились, и теперь нас окружала лишь глухая, первобытная тьма. Пальцы похолодели. Захотелось съехать на обочину. Но я не съехала. Какого черта я вообще согласилась на эту авантюру? Еду черт знает куда с людьми, которые искренне верят, что с помощью дешёвых ароматических палочек и распечатанных на принтере картинок можно вызвать духов из преисподней. Что вообще в этой ситуации могло пойти по плану?

Я вспомнила ночь. Ощущение присутствия. Сжатую руку. И мне стало не по себе. Может, это связано с вечеринкой? С ритуалом? С Мэттом? Ответа не было, но пальцы похолодели. Что-то начиналось. И я не могла остановить.

Я вспомнила о тетради. О той, которую мать нашла. С чем-то странным. И мне вдруг захотелось позвонить ей. Но я не позвонила. Не было времени. Или смелости.

Я вспомнила о кулоне Виктории. О том, как её пальцы дрогнули. О страхе в её глазах. Я сжала кулаки.

Я вспомнила Харрисона. Его взгляд. Тогда, на лекции. Он смотрел на мой узор. И на секунду — всего на одну секунду — мне показалось, что он узнал его. Мне показалось, что он знал. Знал что-то. И не сказал.

Я вспомнила её слова. Тогда, в кафе. «Я боюсь идти туда одна». «Будь осторожна». А сейчас она смеялась. Шутила. Как будто ничего не было. Как будто она не говорила этого вообще.

Я посмотрела на неё. И не узнала. Та Джессика, которая боялась идти одна. Та Джессика, которая предупреждала меня. Где она? Кто сидел передо мной? И почему она улыбалась так, будто ничего не было?

Джессика бросила на меня быстрый, обеспокоенный взгляд, мгновенно уловив то, как изменилось мое дыхание.

— Эй, ты точно в порядке? Ты бледная какая-то. Сидишь вся натянутая, как струна на скрипке.

— Да все нормально, — буркнула я, не глядя на нее. — Просто терпеть не могу этот глухой лес по ночам. От него за версту разит какой-то безнадегой.

— Ты просто в принципе терпеть не можешь людей, Эмили, — весело хмыкнула она, переключая скорость. — Лес-то в твоих социопатических замашках явно не виноват.

Спустя еще десять минут утомительного петляния по разбитой грунтовке мы наконец свернули к заброшенному на вид двухэтажному коттеджу, одиноко стоявшему в самом сердце соснового бора. Из окон дома лился яркий, тревожный желтый свет, а из приотворенной парадной двери доносились глухие басы музыки и пьяный галдёж. На крыльце, окутанные клубами густого дыма, стояли двое парней и о чем-то громко спорили. Я с усталым вздохом вылезла из машины, поежившись от пронзительного, влажного ветра, который тут же залез мне за воротник, и мысленно поклялась себе, что пробуду здесь ровно полчаса — не больше. Началось.

Внутри дома густо и тошнотворно пахло старой пылью, топленым дешёвым воском, прокисшим красным вином и затхлостью непроветриваемых десятилетиями стен. Большая гостиная встретила нас полумраком, густо уставленная толстыми парафиновыми свечами в пустых бутылках из-под пива. На исцарапанных обоях красовались кривые, наскоро намалеванные углем символы, призванные, судя по всему, изображать древние защитные круги.

Мой взгляд мгновенно примагнитился к центру комнаты — на массивном дубовом столе лежал тот самый объект культового поклонения, ради которого меня сюда приволокли. Толстый, внушительный фолиант в потрепанном кожаном переплёте, от которого веяло какой-то фальшивой, натужной театральностью. Я сделала пару шагов вперед, чувствуя профессиональное любопытство филолога, но прикасаться к обложке не стала — брезгливость оказалась сильнее.

— Откуда у тебя это? — спросила я, кивнув на фолиант.

— Дед оставил, — Мэтт пожал плечами. — На чердаке нашёл.

— Странная книга. Кто издатель?

— Не знаю. Там нет выходных данных.

— Ты знаешь латынь?

— Немного.

Он отвёл взгляд. Всего на секунду. Но этого было достаточно. Он врал. Я видела это по глазам. Но не стала давить. Не в тот вечер.

Мэтт был высок, болезненно тощ, выряжен в черную водолазку с высоким горлом и украшен совершенно дурацким, массивным оловянным амулетом на кожаном шнурке, который при каждом движении норовил сползти набок. На его бледном лице застыла самодовольная улыбка человека, который искренне возомнил себя мессией местного розлива.

Но что-то в нём было не так. Я заметила это сразу. Пальцы Мэтта дрожали. Совсем чуть-чуть. Когда он поправлял амулет. Когда он смотрел на книгу. Когда он говорил о ритуале. И я поняла: он боится. Не меня. Не гостей. Чего-то другого. Того, что должно было произойти.

— Джессика! Ты добралась! И не одна, а с нашей прекрасной гостьей, о которой я столько слышал! — его голос звучал излишне бархатисто, с наигранной театральной распевкой, от которой у меня мгновенно свело скулы.

— Это Эмили, — с гордостью представила меня Джессика, сияя так, будто привезла на ярмарку редкое животное. — Она филолог, между прочим. Она отлично знает латынь, учится на старшем курсе.

Глаза Мэтта тут же загорелись нездоровым, маниакальным блеском:

— Да неужели? Как невероятно вовремя! Просто подарок судьбы. Нам как раз до зарезу нужен кто-то, кто действительно сечет в мёртвых языках и сможет без запинки прочитать сакральную формулу.

Я нахмурилась, чувствуя, как внутри закипает привычное раздражение на весь этот цирк:

— Стоп, погоди-ка. Какая еще сакральная формула? Зачем вам для обычной пьянки с пивом человек, знающий латынь? Вы собрались стихи Катулла2[4] декламировать под гитару?

Мэтт загадочно прищурился, поднимая палец вверх в излюбленном жесте мудрецов из дешёвых сериалов:

— Увидишь, Эмили. Всё обязательно увидишь в свое время. Не лишай вечеринку интриги.

Из темного угла гостиной отделилась еще одна фигура. Кайл — широкий в плечах, добродушный увалень с абсолютно простодушной, круглой физиономией — с размаху хлопнул меня по плечу так тяжело, что у меня едва не хрустнули позвонки, и тут же протянул огромную ладонь для пожатия.

— Здорово! Я Кайл! Я вообще ни бельмеса не смыслю в твоей латыни, зато могу открывать бутылки пива зубами и глазом не моргнув! Круто, да?

Я с трудом разлепила челюсти, чтобы выдать порцию едкого сарказма:

— Невероятно впечатляет. Архитекторы и антиковеры по всему миру уже рыдают от зависти в подушку.

— Во, видишь! — совершенно искренне расплылся в счастливой улыбке Кайл, начисто пропустив мимо ушей всю мою иронию. — А ты говоришь!

И только потом, когда он отвернулся, я поймала его взгляд. Он смотрел не на меня. Он смотрел на Мэтта. И в этом взгляде не было ни капли дурашливости. Только тревога. Мне показалось, что он тоже что-то чувствовал. Тоже знал. Но не говорил.

А вот следующий персонаж скрывать свою открытую неприязнь даже не пытался. Брэндон — тощий, бледный парень с неприятной, кривой усмешкой на тонких губах и злыми глазками озлобленного хорька — вальяжно отделился от косяка двери и подошел ближе, с ног до головы окинув меня откровенно саркастическим взглядом, будто я была грязным пятном на его фирменных кроссовках.

— О, так это та самая элитарная филологиня? — процедил он сквозь зубы, ехидно кривя рот. — Которая ходит с таким лицом, будто только что оскорбила королеву Великобритании, и искренне считает себя умнее всех присутствующих в этой комнате? Я слышал, ты даже латынь знаешь. Ну и зачем? Мёртвый язык, мёртвые люди. Трата времени.

И тут он шагнул ко мне.

— Ты думаешь, что ты особенная, — сказал он вдруг. Тихо. Так, что услышала только я. — Но ты не особенная. Ты просто удобная. Он выбрал тебя, потому что ты слабая. А слабых легче ломать.

Я даже не моргнула, глядя ему прямо в глаза с ледяным, убийственным спокойствием:

— Знаешь, Брэндон, я вовсе не думаю, что я умнее всех. Я точно знаю, что я умнее тебя. А это, согласись, совершенно разные весовые категории, в которых тебе лучше даже не соваться.

И вот тут — на одну короткую секунду — я увидела это. Не злость. Не ярость. Зависть. Он завидовал. Тому, что я знаю латынь. Тому, что Мэтт позвал меня. Тому, что я буду в центре. А он — нет.

Кайл за спиной Брэндона громко и гулко хмыкнул, пытаясь замашисто подавить внезапный смешок. Брэндон мгновенно пошел багровыми пятнами, его кулаки судорожно сжались в костяшки, но Мэтт тут же подскочил между нами, примирительно выставив вперед ладони:

— Так, стоп! Давайте без балагана и детского сада. Мы здесь собрались по другому поводу, давайте жить дружно.

Брэндон ничего не сказал. Но он посмотрел на меня. Всего на одну секунду. И в этом взгляде было что-то такое, от чего у меня по спине пробежал холодок. Не злость. Не ярость. Обещание. Он запомнит. Он дождётся. И он мне ещё покажет.

Джессика тут же схватила меня за локоть и резко утянула в дальний угол комнаты, подальше от этой взрывоопасной парочки.

— Ты вообще можешь хоть иногда держать язык за зубами и просто улыбаться людям? — сердито зашипела она мне на ухо, сверкнув глазами.

— Я улыбнулась, — бесстрастно парировала я, глядя в сторону. — Внутри себя. Ты просто не заметила побочного эффекта.

— Ты просто катастрофа, Эмили, а не человек.

Тем временем Мэтт гордой, почти пафосной походкой подошел к центру комнаты, где стоял стол с книгой, и звонко хлопнул в ладоши, привлекая всеобщее внимание:

— Ну что, дорогие мои соратники! Раз уж все в сборе и атмосфера накалена до нужной кондиции, предлагаю провести наш маленький ритуал! Никакой жести, исключительно погружение в эстетику и проверку древних текстов на прочность!

Я скептически скосила глаза на фолиант. В тусклом, дрожащем свете свечей толстый кожаный переплет казался странно живым, а воздух вокруг него словно подрагивал от какого-то невидимого напряжения. Ладони вспотели. Сердце пропустило удар. Но я не двинулась с места.

Комната погрузилась в почти полную темноту, когда Мэтт закончил расставлять по полу оставшиеся свечи, замыкая кривоватый круг из белого строительного мела. Из старой портативной колонки зазвучала какая-то заунывная инструментальная композиция, претендующая на мистический трепет, но звучавшая на удивление фальшиво и дёшево.

Я устроилась на потертом, продавленном кресле в самом углу комнаты, демонстративно вытащив из сумки свой сборник латинской поэзии и открыв его на случайной странице. Всем своим видом я показывала, что участвовать в этом балагане не собираюсь ни при каких обстоятельствах. Джессика тут же подлетела ко мне, граммофонной пластинкой закружилась рядом и опустилась на подлокотник, заглядывая мне в глаза с откровенным молением:

— Эмили, ну пожалуйста, не будь занудой. Ради меня, ради нашей дружбы! Просто встань в круг, почитай им эту чертову строчку на латыни. Ты же профи, для тебя это пара пустяков!

Я с громким стуком захлопнула книгу и с усталым раздражением посмотрела на подругу:

— Во-первых, Джесс, я не латинист узкого профиля, я классический филолог широкого профиля. Это разные весовые категории в академическом мире.

— Да мне плевать на твои академические тонкости! Пожалуйста, Мэтт так старался, они все ждут, ну поддержи ты эту игру, тебе трудно что ли?

Я обречённо, с долгим стоном выдохнула, чувствуя, как моя хроническая неспособность отказать близким друзьям снова затягивает меня в неприятности. Я согласилась вовсе не из интереса к этому оккультному цирку, а исключительно потому, что перспектива выглядеть занудной букой перед всей компанией пугала меня в ту секунду гораздо сильнее, чем этот маскарад.

— Ладно, черт с вами, — сдалась я, поднимаясь с кресла и откладывая свой томик. — Одну строчку. Прочитаю ровно одно предложение, чтобы вы все отстали, и на этом мои полномочия здесь официально закончатся.

Мэтт воодушевленно просиял и торжественно раскрыл тяжёлый фолиант на середине. Страницы под пальцами оказались странными — желтоватыми, пахнущими какой-то резкой химической пропиткой и исписанными мелким, будто бы напечатанным на старой машинке, но кривым шрифтом.

Я склонилась над разворотом. И замерла. Первая строка была написана не по-латыни. То есть — латинскими буквами, да. Но слова... Sanctus sanguis nomen meum.3[5]И порядок слов был неверным. И падеж. И...

Я подняла глаза на Мэтта.

— Погодите-ка секунду, — протянула я, недоверчиво водя пальцем по строчкам. — Это вообще не классическая латынь. То есть буквы латинские, да, но синтаксис... Это какой-то дикий, чудовищный грамматический монстр. Выглядит так, будто текст прогнали через десяток поломанных автопереводчиков с какого-то древнего мёртвого наречия. И здесь прямо в первой же строке грубейшая синтаксическая ошибка.

Мэтт слегка растерялся, на секунду теряя свою напускную спесивую уверенность:

— Чего? В смысле ошибка? Какая разница, как оно там переведено и склоняется? Это же просто антураж для атмосферы, просто игра!

И тут я задумалась. Может, дело было не в тексте. Может, дело было во мне. В том, что я его читала. В том, что я его переводила. В том, что я его понимала — даже искажённым. Может, именно это и было нужно. Не правильный текст. А тот, кто его читает.

Я хотела высказать ему всё, что думаю об искажении языковых форм и неуважении к мёртвым текстам, но вовремя прикусила язык. Спорить с клиническим идиотом — только время терять.

Я молча протянула руку и взяла тяжёлую книгу.

Страницы под пальцами оказались холодными. Не просто холодными. Ледяными. Как будто книгу только что вытащили из морозильника.

Я отдёрнула руку. Посмотрела на пальцы. Ничего. Но холод остался. Под кожей. Как будто что-то коснулось меня изнутри.

Что-то здесь было глубоко, фундаментально неправильно.

Я попыталась сосредоточиться. Но сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, а строчки расплывались перед глазами. Я устала. Я слишком устала для этого.

Мэтт тем временем триумфально вскинул руки к потолку:

— Круг силы замкнут! Начинаем наше действо!

Все присутствующие послушно зашевелились, занимая места в неровном кругу вокруг меловой черты. Меня поставили в самый центр этой сомнительной композиции — исключительно потому, что я «лучше всех знаю язык» и должна была озвучить центральное заклинание. Мне было до одури неловко, тесно и душно в окружении людей, искренне упивающихся собственной глупостью. Джессика стояла в первом ряду и ободряюще подмигивала мне, пытаясь разрядить обстановку теплой улыбкой.

Я стояла в центре этого маскарада, уставившись на пожелтевшие страницы, и в голове крутилась лишь одна навязчивая, злая мысль: какого черта я не осталась в теплой комнате с чашкой чая? Почему я снова здесь? Ответа, разумеется, не было.

Мэтт протянул мне фолиант раскрытым разворотом вверх и прошептал с театральным трепетом:

— Твоя очередь, жрица слова. Читай вслух то, что выделено чернилами.

Я сглотнула вязкую, горькую слюну, чувствуя, как воздух вокруг нас стремительно теряет тепло. Свечи по периметру комнаты вдруг синхронно качнулись в едином порыве, хотя никаких сквозняков в запертом доме быть не могло физически. За оконным стеклом взвыл резкий, ледяной осенний ветер. Атмосфера сгустилась до состояния плотного киселя, давя на грудную клетку с пугающей силой.

Я бросила быстрый взгляд на Джессику, ища у нее поддержки. Подруга лишь ободряюще кивнула, беззвучно шевеля губами: «Давай, не ломайся».

Я глубоко вдохнула сырой воздух, собираясь с духом, и произнесла первое слово из книги в звенящую тишину. В тот же самый миг пламя всех окружающих нас свечей резко, неестественно окрасилось в сочный, болезненно-синеватый оттенок. Реальность вокруг качнулась, меняя контуры.

Но никто, кроме меня, этого не заметил. Или не захотел заметить. Мэтт улыбался. Кайл кивал. Брэндон смотрел в сторону. Джессика подбадривала меня взглядом. Они ничего не видели. А я видела. И от этого мне стало по-настоящему страшно.

Я отчетливо ощутила этот надлом, но, парализованная липким первобытным страхом, уже не могла остановиться и приоткрыла рот, чтобы выговорить второе слово.

Я могла бы уйти прямо сейчас. Бросить книгу, выбежать из дома, сесть в машину и уехать. Но я осталась. Почему? Ответа не было. Была только тишина. И второе слово, которое уже вертелось у меня на языке.

Я вспомнила свои слова в кафе. Демонов не существует. Я была в этом уверена. До этого момента.

Я открыла рот. И произнесла второе слово.

Свечи погасли. Все. Разом. Как будто кто-то задул их одним выдохом.

В темноте что-то шевельнулось. Не в комнате. Внутри меня.

А потом я услышала голос. Не свой. Не чужой. Где-то между.

— Наконец-то.

Я не успела испугаться. Не успела закричать. Не успела ничего.

Просто в следующую секунду — в ту самую, когда моё сердце должно было остановиться, — я почувствовала его.

Не рядом. Не в комнате. Внутри.

Как будто кто-то вошёл в меня. Без стука. Без разрешения. Как в собственный дом.

И этот кто-то улыбнулся. Я почувствовала это. Кожей. Костями. Кровью.

Я почувствовала вкус чужих слов на языке. Металлический. Холодный. Как кровь.

Я почувствовала запах. Не серы. Не дыма. Что-то другое. Что-то знакомое. Как будто из детства. Как будто из тетради, которую я не помню.

Мои пальцы сами перелистнули страницу. Я не хотела. Но они перелистнули.

И тут я вспомнила ту фразу. Из университета. Первый курс. Nemo dat quod non habet. Но это существо давало. Оно давало себя. В меня. Без разрешения.

А потом темнота стала плотной. И тёплой. И чужой.

И я поняла, что больше не одна. И это было хуже всего.

Глава 3

Verba volant, scripta manent.

Слова улетают, написанное остаётся.

Я произнесла имя. И оно осталось.

Воздух в гостиной Мэтта сгустился до такой осязаемой плотности, что каждое движение давалось с трудом, а грудную клетку будто сдавило тугим металлическим обручем. Осенний вечер за окном давно перевалил за критическую отметку, и уличные фонари сквозь грязное стекло казались размытыми желтыми кляксами в ползущем снизу сыром мареве. Я стояла босиком на холодном ламинате, чувствуя под пятками шершавые, неприятные крупицы дешевого белого мела, которым наш доморощенный оккультист битый час вычерчивал замысловатые, корявые геометрические фигуры.

По периметру этого убогого импровизированного алтаря чадили толстые восковые свечи. Их пламя сначала ровно потрескивало, но стоило мне перевернуть очередную потрепанную страницу тетради, как языки огня внезапно вытянулись вверх, затрепетали в невидимых потоках воздуха и приобрели неестественный, пронзительно-синий, почти мертвенный оттенок. С каждым новым словом пламя становилось всё более синим. Я чувствовала, что происходит что-то странное, но не могла остановиться.