Он - море

— Здесь есть отдельная ванная комната, — сказала Маргарета, указывая на дверь в углу. — Кровать застелена. Если что-то понадобится — зови. Только не среди ночи, ночью я сплю.

— Спасибо, — поблагодарила я искренне.

Она посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнуло что-то тёплое, хотя она тут же спрятала это за привычной ворчливостью.

— Ложись спать. Завтра будет новый день.

И она вышла. Дверь закрылась, и я услышала, как замок щёлкнул.

— Зашибись, — прошептала я в пустоту. — Видимо, чтобы я не сбежала.

Я подошла к двери, дёрнула ручку. Заперто. Ну конечно. В мире фейри даже гостеприимство — это клетка.

Я вздохнула, прислонилась лбом к двери и закрыла глаза. Усталость накатила волной — такой сильной, что ноги подкосились. Я не помнила, когда в последний раз чувствовала себя такой разбитой. Офис, метро, книжный клуб, чай, лес, Бормотун, замок, Люциус, Маргарета — всё смешалось в один огромный, бессвязный ком.

И тут я услышала звук. Шум воды. Я подняла голову и прислушалась. Вода лилась где-то совсем рядом. Из ванной комнаты. Я осторожно открыла дверь и заглянула внутрь.

Ванная оказалась небольшой, но красивой. Стены здесь тоже были темные, в углу стояла большая каменная ванна, в которую прямо из стены лилась горячая вода. Безо всякого крана. Просто вода лилась и лилась, наполняя ванну, и от неё поднимался пар.

Я замерла, глядя на это чудо.

— Магия, — прошептала я. — Сама набирается.

Я подошла ближе, опустила руку в воду. Горячая. Пахнет морем. Идеальная температура. Как будто кто-то знал, что мне нужно.

Я не стала думать. Просто скинула с себя грязную, мокрую одежду и залезла в ванну.

Вода обняла меня теплом, и я выдохнула так, будто держала этот вдох внутри весь день. Мышцы расслабились, голова перестала кружиться, и я просто сидела, закрыв глаза, и чувствовала, как грязь и усталость уходят вместе с водой.

Когда я наконец вылезла, на полотенце, которое висело рядом с ванной, оказалась мягкая хлопковая ночная рубашка — простая, но чистая. Я надела её, почувствовала себя человеком.

Я плюхнулась на кровать. Большую. Мягкую. С балдахином.

Я рухнула на неё, уткнувшись лицом в подушку. Ткань балдахина чуть колыхалась. За окном шумело море.

— Геральт, — прошептала я в подушку. — Надеюсь, я скучаю по тебе больше, чем ты по мне.

Я подумала о нём. О его мурлыканье, о том, как он тыкался носом мне в ладонь, требуя еды. О том, как спал со мной в кровати, свернувшись на подушке, — чёрный клубок, который занимал больше места, чем имел право.

Кровать была слишком большой. Слишком мягкой. Слишком чужой. Я лежала на ней и не могла найти положение. Ворочалась. Подтыкала подушку. Сбрасывала одеяло. Снова подтягивала.

В детстве у меня была своя кровать. Узкая, с пружинами, которые скрипели, если повернуться слишком резко. Я знала каждую её пружину. Каждую трещину в деревянной спинке. Каждое пятно на обоях — мелкие цветочки, повторяющиеся. Я считала их, когда не могла уснуть.

После смерти родителей я спала в той же кровати. Только комната стала другой. Бабушка переставила мебель — шкаф к окну, стол к стене. Сказала: «Так будет больше света». Света не прибавилось. Но цветочки на обоях остались. Я считала их каждую ночь. Пока не засыпала.

Я не помню лиц родителей. Только руки. Мамины — тонкие, с длинными пальцами, с обручальным кольцом, которое она не снимала. Она заплетала мне косы по утрам. Быстро, привычно, как будто делала это тысячу раз.

Папин смех помню. Низкий, раскатистый. Он доносился из кухни, когда они с дедушкой спорили о политике. Я не понимала слов. Но понимала: это хороший звук. Это звук дома.

А потом — «лавина». Я не знала, что это. Мне было лет пять. Я думала — название горы. Или города. Я ждала, что они вернутся и привезут мне сувенир, я просила красивый камень. Что-то, что можно потрогать.

Они не вернулись.

Бабушка села на пол в коридоре. Прижалась спиной к стене. Смотрела в одну точку. Я подошла. Села рядом. Мы сидели долго. Помню обои — те же цветочки, повторяющиеся. Я считала их, водила по ним пальцем. Пока бабушка не встала и не пошла на кухню. Она заварила чай. Мы пили молча. И это было первое «всё будет хорошо», но хорошо не было.

Теперь я лежала в кровати с балдахином. В замке на краю мира. И считала не цветочки — трещины в камне на потолке. Их было мало. Всего три.

— Завтра, — прошептала я. — Завтра я придумаю план, как вернуться домой. Завтра я всё решу.

Камин трещал. Море шумело. Тишина замка обнимала меня, как плед. И я уснула.

Ни свет ни заря я очнулась от того, что с меня резко сдёрнули одеяло.

— Вставай, лежебока! Сколько можно спать! — крикнула в ухо Маргарета.

Я подскочила, как ошпаренная, и уставилась на неё сонными глазами.

— Боже, сколько сейчас времени?

— Уже шесть! — рявкнула она, раздёргивая шторы. — Солнце давно взошло!

В комнату ворвался яркий, золотистый свет. Я зажмурилась, пряча лицо в подушку. Море за окном переливалось серебром и синевой, и где-то внизу, на пляже, кричали чайки.

— Ты чего такая злая? — простонала я, пытаясь спрятаться обратно под одеяло, но его уже не было.

— Злая? — переспросила Маргарета, стоя надо мной с руками на бёдрах. — Я тебя разбудила, чтобы переодеть, а ты ещё и ворчишь! Вставай, вставай, у меня дел полно.

Я села на кровати, протирая глаза. Она уже стояла рядом с какой-то тканью, и я только сейчас заметила, что в руках у неё платье.

Небесно-голубое, длинное, струящееся, с вышивкой серебряной нитью по подолу и корсету. И с очень, очень глубоким декольте. Я смотрела на него, и у меня внутри всё сжималось.

— Это что? — спросила я, подозрительно прищурившись.

— Платье, — спокойно ответила Маргарета. —Лучше, чем в твоих грязных тряпках ходить.

— Где мои джинсы? — спросила я, оглядываясь по сторонам.

— Твои обноски я выкинула, оставила только обувь, она добротная, еще может послужить. — сказала она невозмутимо. — Они были грязные, рваные и не подходят для замка.

— Ты что? — я вскочила на ноги. — Это моя одежда! Я в ней домой собиралась возвращаться!

— Домой? — переспросила Маргарета с лёгкой усмешкой. — Ты считаешь, что отсюда можно так просто уйти? Теперь ты будешь носить это.

Она протянула мне платье.

Я уставилась на него, чувствуя, как внутри закипает ярось.

— Я не собираюсь это надевать, — огрызнулась я. — Это похоже на... на костюм для бала. И декольте такое, что стыдно смотреть.

Маргарета закатила глаза.

— Стыдно? Ты что же, мужчина, чтобы ходить в таких штанах? — она посмотрела на меня с таким видом, будто я говорила глупость. — Я не могу пустить тебя в таком виде по замку. Люди увидят — подумают, что я о тебе не забочусь.

— Я не хочу, чтобы ты заботилась! — выпалила я. — Я хочу свои джинсы!

— Надевай или вообще пойдешь голой! Не заставляй меня уговаривать.

Я посмотрела на неё. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с тем же выражением, с каким смотрела на Бормотуна, когда он притащил меня в замок.

Я вздохнула, чувствуя, как внутри всё сжимается. Джинсов нет. Худи нет. Даже, блин, трусов нет! Только платье, которое выглядит как декорация для съёмок дорогого исторического фильма.

— Ладно, — выдохнула я. — Давай сюда.

Она протянула платье, и я взяла его, чувствуя приятную ткань под пальцами — гладкий шелк, прохладный словно вода. Маргарета помогла мне его надеть — и оно явно было мне большевато.

— Оно же огромное, — сказала я, глядя на себя в зеркало. — Оно висит.

Маргарета подошла ближе, поправила ткань на моих плечах и отошла на шаг, осматривая меня с головы до ног. Она покачала головой.

— Большевато, — согласилась она. — Сейчас поправим.

Она щёлкнула пальцами.

Платье ожило. Ткань мягко скользнула по коже, прилегая к телу, облегая плечи, талию, бёдра. Я ахнула, чувствуя, как оно уменьшается, подстраиваясь под мою фигуру. Вышивка блеснула на свету, подол мягко колыхнулся, и я вдруг поняла, что оно сидит идеально. Как вторая кожа.

— Ну вот, — сказала Маргарета, кивая с довольным видом. — Так-то лучше.

Я повернулась к зеркалу и застыла.

Я не узнала себя.

Платье облегало фигуру, но не сковывало движений. Ткань струилась при каждом шаге, а вызывающее декольте, которого я так боялась, оказалось глубоким, но не пошлым. Оно подчёркивало плечи и шею, оставляя пространство для дыхания. Я расчесала свои длинные рыжие волосы, и почувствовала себя... как принцесса. Единственное, что не вписывалось в образ — это мои очки. Но, полагаю, контакные линзы тут вряд ли можно купить.

— Ну принцесса, — пробормотала я, глядя на себя. — У нас такие шикарные платья даже на свадьбы не все надевают.

Маргарета усмехнулась, и впервые я заметила в её глазах что-то похожее на гордость.

— Тебе идёт, человеческая женщина, — подтвердила она. — Теперь ты выглядишь как гостья замка, а не как бродяжка.

Я провела рукой по ткани, чувствуя её прохладу и мягкость. Платье действительно было красивым. Я ненавидела признавать это, но — да, оно шло мне.

— Спасибо, — неохотно сказала я.

— Не благодари, — отмахнулась Маргарета. — Просто не вздумай испортить его до обеда. А теперь завтрак. Ты голодна?

Я перевела взгляд на окно, за которым шумело море. Волны бились о скалы, поднимая фонтаны белой пены, но в этом шуме было что-то тревожное — слишком громкое, слишком настойчивое, будто море пыталось о чём-то предупредить.

Я присмотрелась.

Прямо на пляж, по мокрому песку, из воды выбегала огромная стая крабов. Они двигались быстро, хаотично, словно спасаясь от чего-то, что гналось за ними из глубины. Их тёмные панцири блестели на солнце, клешни были подняты вверх, будто в защитном жесте. Они бежали всё выше и выше по берегу, поднимаясь на скалы, туда, где волны уже не доставали.

Я нахмурилась. Странно. Очень странно. Крабы обычно не покидают воду так массово. Что-то было не так.

— Мари, ты идёшь? — раздался голос Маргареты из коридора. — Завтрак стынет!

Я моргнула, отрывая взгляд от окна.

— Да-да, иду, — ответила я, отворачиваясь от странного зрелища.

Крабы уже скрылись за камнями, и море снова казалось обычным, просто серым и бушующим. Я решила, что это просто местные особенности. В конце концов, я в чужом мире, здесь всё может быть странным.

Я вышла за дверь, и мысль о крабах улетучилась, уступив место голоду.

Завтрак накрыли в малой столовой — светлой комнате с высокими окнами, выходящими на море. За длинным дубовым столом, уставленным блюдами, сидел Люциус. Он уже начал есть, но при моём появлении отложил вилку и поднял глаза.

Я села напротив и окинула взглядом стол. Рыба — запечённая, копчёная, в соусах, морепродукты, какие-то тёмные хлебцы, масло, травы. В центре — большая тарелка с устрицами и горячий чайник, от которого тянуло паром. Пахло так, что у меня заурчало в животе, но я решила не поддаваться. Я села напротив и поймала себя на том, что не могу отвести взгляд.

При ярком свете дня, заливавшем столовую через высокие окна, Люциус выглядел ещё более пугающе, чем в сумраке двора. Эти острые уши, почти прозрачные на просвет, сине-зелёные глаза, холодные, с вертикальными зрачками, которые сужались, когда он смотрел на меня, волосы снова спадают мокрыми прядами на плечи, оставляя влажные следы на вороте камзола. Ещё вчера я заметила жабры у него на шее — тонкие, пульсирующие в такт дыханию.

Он потянулся за маслом, и воротник его рубашки слегка оттопырился.

Я замерла.

Что это?

Под тканью, на его шее, у самой ключицы, я заметила что-то странное — тёмные, переливающиеся чешуйки. Маленькие, плотно прилегающие к коже, будто вросшие в неё. Не как у рыбы — более гладкие, более тёмные, переливающаяся синим и зелёным. Как у змеи или ящерицы.

Они не были заметны издалека, но сейчас, при свете, я видела их отчётливо.

Я застыла, не в силах отвести взгляд.

Он перехватил мой взгляд, и его глаза сузились. Так, не пялиться – сказала я сама себе мысленно.

Я обвела взглядом пустой зал. Шесть стульев по бокам, один во главе, и никого кроме него.

— Мы завтракаем вдвоём? — спросила я, присаживаясь напротив. — А где все остальные жители замка? Ты что, один живёшь в такой огромной каменной махине?

Люциус поднял на меня взгляд, но его лицо осталось непроницаемым.

— Теперь один, — ответил он сухо. — Раньше здесь было больше народу.

Я ждала продолжения, но он замолчал, отвернулся к окну и взял чашку, давая понять, что объяснений не будет. Я хотела спросить, куда все делись, но его лицо стало таким замкнутым, что я решила не лезть.

— Я хочу сразу перейти к делу, — сказала я, не дотрагиваясь до приборов.

Люциус вопросительно поднял бровь и отпил из чашки.

— Мы что не можем обсудить дела до завтрака?

— Можем, — ответил он спокойно. — После того, как поедим.

Я фыркнула:

— И долго мне ждать?

Он посмотрел на меня, откинулся на спинку стула и продолжил медленно жевать.

— Столько, сколько я сочту нужным, — сказал он холодно. — Ты уже поняла, что здесь не твой мир, и никто не обязан делать всё по твоему расписанию? Садись и ешь.

Я закатила глаза, но не стала спорить. Села, взяла хлеб, намазала маслом, отпила чай.

Некоторое время мы ели молча. Я смотрела на него украдкой — он держал вилку в левой руке, отрезая куски рыбы. Его движения были точными, спокойными, аристократичными.

Наконец я отставила чашку.

— Теперь я могу задать вопросы? — моё терпение подходило к концу.

Он отложил вилку, вытер губы салфеткой и взглянул на меня с лёгкой усмешкой.

— Ты всё равно задашь их, даже если я скажу «нет». Спрашивай.

— Отведи меня к порталу, наколдуй что-нибудь, произнеси свои волшебные заклинания, или как оно у вас тут работает. — выпалила я быстро. — В общем, мне надо домой. Я уже поняла, что тебе тоже что-то от меня нужно, давай я сделаю это по-быстренькому, а как плату ты отправишь меня назад? И все будут довольны.

Он смотрел на меня несколько секунд, потом медленно положил салфетку рядом с тарелкой.

— Прямо к делу, — сказал он. — Я смотрю ты не любитель светских бесед.

— Я не люблю сидеть в чужом замке и ждать, пока хозяин соизволит объяснить мне, что происходит, — ответила я. — У меня там кот. И парень. И работа. Блииин, меня же уволят. Получается я сегодня прогуляла работу.

Люциус чуть прищурился, и я заметила, как его зрачки сузились — по-змеиному, почти незаметно.

— Кот, работа, парень, — повторил он, пробуя слова на вкус. — Ты действительно считаешь, что это важно?

Я открыла рот, чтобы ответить что-то колкое, но в этот момент моя рука, потянувшаяся за хлебом, задела стакан с водой. Он качнулся, опрокинулся, и ледяная вода разлилась по столу, заливая моё новое небесно-голубое платье.

— Ой, чёрт! — выдохнула я, вскакивая. Холодная влага растеклась по ткани, пропитывая шёлк, и я чувствовала, как она стекает по животу, собираясь в складках платья. — Чёрт, чёрт, чёрт!

Я начала судорожно оглядываться в поисках салфетки, но под рукой ничего не было. Я прижала ладони к мокрой ткани, пытаясь хотя бы остановить растекание, но толку было мало. Вода уже впиталась, оставляя тёмное пятно на светлой ткани, и я чувствовала, как платье липнет к телу. Оно было новым. С вышивкой. Серебряной.

— Да ёлки-палки, — пробормотала я, хлопая себя по бёдрам, ища хоть какую-то ткань, хоть что-то, чем можно было бы вытереться. — Ну почему я такая неуклюжая? Маргарета меня убьёт, она говорила не пачкать... а я не просто запачкала, я залила всё платье...

Я уже собиралась поднять подол и попытаться хотя бы отжать ткань, когда поняла, что Люциус смотрит на меня. В его глазах мелькнуло что-то странное — не раздражение, не насмешка. Что-то холодное, внимательное. Он слегка приподнял одну бровь.

Капельки воды на моём платье задрожали.

Я замерла.

Они начали подниматься. Медленно, словно нехотя, но они поднимались — от моей талии, от груди, от рукавов, собираясь в маленькие, блестящие шарики. Вода отрывалась от ткани, не оставляя следов, и парила в воздухе, как ртутные капли. Они плыли над столом, собираясь вместе, сливаясь в тонкую струйку, которая текла обратно в стакан, стоящий на столе. Платье становилось сухим. Идеально сухим. Без единого пятна, без разводов, без следов того, что я только что залила его водой.

Я смотрела на это с открытым ртом.

Вода больше не капала. Ни с платья, ни со стола. Ни следа.

Я перевела взгляд на Люциуса. Он смотрел на меня с лёгким любопытством, и в его глазах мелькнула тень усмешки.

— Как... как ты это сделал? — спросила я, чувствуя, как голос становится почти шёпотом.

Он ничего не ответил. Только поднял стакан, поднёс к губам и сделал глоток, не сводя с меня глаз. Уголок его рта чуть приподнялся — не улыбка, но что-то похожее на удовлетворение.

— Ты подчиняешь воду, — сказала я, чувствуя, как в голове начинают складываться кусочки пазла. — Ты можешь управлять водой. Это же...

И тут в столовую резко открылась дверь, в неё влетел молодой фейри. Высокий, светлые волосы, собранные в хвост, развевались от быстрого шага, лёгкий кожаный доспех блестел на свету. Я сразу узнала его — это был тот самый всадник на ездовой ящерице, который пронёсся мимо меня в лесу.

— Люц, — сказал он с усмешкой, — я понимаю, что у тебя гостья, но там на берегу такое, что тебе стоит взглянуть.

Он перевёл на меня взгляд и чуть склонил голову, улыбнувшись шире.

— А ты, наверное, та самая человеческая женщина. Дэниз, командор. Приятно познакомиться.

Я вежливо улыбнулась в ответ.

— Мари. Тоже приятно.

Люциус переводил взгляд с одного на другого, и на его лице мелькнула тень недовольства.

— Дэниз, не отвлекайся.

— Как скажешь, мой господин, — ответил Дэниз, но в его глазах мелькнул короткий смешок. — Снова нападение на северную деревню. Этой ночью утащили лодку. Прямо из бухты. Рыбаки боятся выходить в море, говорят, что видели что-то большое у берега.

Люциус слушал, и его лицо становилось всё жёстче.

— Кто-то пострадал? — спросил он.

— Нет. Лодка была пустая. Но это уже третья за неделю. Я распорядился подготовить ящериц. Надо взглянуть на место, пока следы не смыло.

Люциус кивнул и встал.

— Идём.

Я вздохнула и поставила чашку на стол. Видимо моё возвращение домой откладывается. Что же здесь происходит?

Делать нечего — я поднялась и побрела на кухню. Если кто и знает, что творится в этом замке, то только Маргарета.

Маргарета стояла у кухонного стола, что-то резала, и даже не обернулась, когда я вошла.

— Нашла меня, значит, — пробормотала она. — Ну, садись. Раз пришла — помогай.

Она кивнула на корзину с тёмными стручками фасоли.

— Шелуши. Нечего без дела сидеть.

Я села за стол, взяла стручок и начала ломать его, высыпая крупные бобы в миску.

— Маргарета. Ты должна мне рассказать, что здесь происходит. Зачем я им понадобилась? Что произошло в море…

Она вздохнула, вытерла руки о фартук и села напротив меня.

— Садись, — сказала она, кивая на табурет напротив. — Это долгая история, а я без дела сидеть не умею. Начну с самого начала.

Я устроилась поудобнее, и она начала говорить, медленно, неторопливо, как рассказывают детям старые сказки.

— Давным-давно, задолго до того, как я появилась в этом замке, между фейри и левиафанами было заключено перемирие. Левиафаны — это морские змеи, древние, огромные, сильные. Они живут в глубине, на самом дне, и охраняют море от тварей, которые хотят вырваться наружу. Понимаешь, Мари, океан не пуст. В нём живут чудовища, которых никто не видел, но они есть. Древние, голодные, злые. Левиафаны сдерживают их. Они сторожат границу между глубиной и поверхностью, не дают этим тварям подниматься.

— Левиафаны, они не злые, — добавила Маргарета, кидая очищенные фасолинки в миску. — У них свой порядок, свой мир. Они не лезут на сушу, не трогают людей, если их не трогать. А фейри не охотятся на них. Так было сотни лет. Мир.

Она замолчала, глядя куда-то вдаль.

— А потом началась война. Несколько десятков лет назад. Война с теми самыми тварями, которых сдерживали левиафаны. Они прорвались. Мы сражались с ними на суше и на море. И в этой битве… Люциус убил одного из стражей левиафанов. Случайно. Сам того не желая. Он бился с чудовищем, а левиафан оказался между ними. И меч Люциуса нашёл его.

Она вздохнула, и я увидела, как потемнело её лицо.

— Он не хотел. Но это случилось. И тогда старейшины левиафанов наложили на него проклятие. «Ты убил одного из нас — теперь станешь одним из нас. Твоя плоть будет помнить воду, твоя кожа будет чешуёй, твои глаза будут видеть глубину. Мы будем расти в тебе, пока не заполним тебя целиком, и ты навсегда уйдёшь в море».

Я перестала шелушить фасоль и уставилась на неё.

— Но зачем зачем было его проклинать, если это случилось случайно?

Маргарета покачала головой.

— Потому что левиафаны не прощают. Даже случайность. Они считают, что за смерть отвечает тот, кто её причинил. И тот должен занять место убитого. Теперь Люциус сам превращается в левиафана, чтобы занять его место в море. Это проклятие. Оно будет расти, Люциус будет терять себя, пока не станет тем, кого убил. Пока он сопротивляется проклятью, но это не может длиться вечно.

Она помолчала.

— Но это не значит, что всё можно просто оставить. Сейчас в море нет стражника. Вместо него — проклятый фейри, который сопротивляется своей сути. А твари, которых сдерживали левиафаны, чувствуют слабость. Они множатся, нападают. Это только начало. Рыбаки не возвращаются, лодки исчезают. В прошлом месяце утащили в море двух девушек, которые пошли купаться. Их тела так и не нашли. Может быть они просто утонули…но я так не думаю.

Я молчала, переваривая сказанное. Бобы выскользнули из моих пальцев и упали обратно в корзину.

— Поэтому я здесь, — сказала я тихо. — Чтобы его спасти.

Маргарета посмотрела на меня.

— Да, девочка. Поэтому ты здесь. Люциус должен был найти существо, чистое от магии, чтобы оно сняло проклятие. Так говорится в древнем манускрипте. Для этого нужен «чистый сосуд», а поскольку в нашем мире все существа так или иначе пронизаны магией — они не подходят. Нужен кто-то из мира, где магии нет. Человек. Поэтому он искал тебя.

Я кивнула, чувствуя, как внутри разливается ироничное тепло.

Ну конечно. Всё как в книгах. Бинго. Вот он — заколдованный красавчик, вот она я — человеческая женщина из другого мира. Всё стандартно, как по учебнику. Я снимаю с него проклятие, он скидывает свою страшную шкурку, я влюбляюсь в него, он делает меня своей невестой, мы живём долго и счастливо.

Я усмехнулась про себя.

Нет. Нет, нет и нет. Этого не будет. Я не буду тут сидеть и ждать, пока судьба меня куда-то приведёт. Я буду действовать.

Я посмотрела на Маргарету и сказала вслух:

— Договор. Мы заключим с ним договор. Я помогу ему снять проклятие, а он поможет мне вернуться домой. Услуга за услугу. Я хочу домой.

Маргарета подняла бровь, но не улыбнулась.

— Договор с фейри — это серьёзно, девочка.

— Я знаю, — ответила я. — Поэтому слова должны быть точными. Я помню, что нельзя давать им лазеек.

Маргарета покачала головой, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Ты не такая, как я думала. Может быть, у тебя и правда что-то получится.

Я взяла новый стручок и начала его шелушить.

— Посмотрим.

Ужин прошёл в полном одиночестве.

Я сидела за длинным дубовым столом, а передо мной стояла тарелка с рыбой, овощами и хлебом, но есть не хотелось. Я ковыряла вилкой кусок, глядя на пустой стул во главе стола. Люциус не пришёл. Значит, он всё ещё там, у моря. Или в деревне. Или где-то ещё, где я о нём ничего не знаю.