Евдокия

Но с едой стало получше. Гражданская война закончилась, отгремела пушками и ушла в учебники истории. Начался НЭП — Новая экономическая политика. Мелкие лавочники, бакалейщики, сапожники и портные получили возможность открыто работать на себя, зарабатывать деньги. Заказы посыпались на хозяина золотым дождем. Так что Дуньке по утрам к стакану чая теперь доставался не просто хлеб, а кусок сахара-рафинада, который можно было сосать часами, или сладкая ватрушка с творогом. А вечером в миску с кашей иногда, по большим праздникам, ей отваливали с хозяйских щедрот кусок мяса, разваренную говядину, которая во рту таяла лучше любого пряника.

А однажды хозяину перепал большой заказ, спасший их всех от разорения. Зажиточный крестьянин из богатого села, которого новая власть презрительно называла «кулаком», отдавал единственную дочь замуж. Хозяин обеспечил работой всю семью. Нужно было пошить заказчику новый сюртук, его жене платье из бархата, а дочери целый свадебный гардероб. Хозяин с хозяйкой работали днями и ночами, жгли керосин бутылками, глаза их покраснели от бессонницы, но вовремя справились с заказом.

Однако заказчик оказался прижимистым. Деньгами платить не стал, рассчитался натурой, привез мешки с отборной пшеницей. Зерно не мука, его в печь не положишь. Хозяин, одолжив у знакомого подводу с лошадью, нагрузил телегу доверху и отправил Дуньку на мельницу. Сам ехать побоялся, ибо времена были неспокойные, обозы грабили.

Дунька умела управляться и с лошадью, и с вожжами. Жизнь научила ее всему. Она резво запрыгнула на самый верх шатающейся горы мешков, дернула поводья и звонко крикнула:

— Но, пошла, милая! Шевелись! Лошадь, переступив на месте копытами, тяжело двинулась вперед. Телега, заскрипев немазаными колесами по щебню, покатилась к мельнице, поднимая клубы пыли.

Мельница

Путь до мельницы оказался неблизким. Нужно было проехать пару пыльных улиц, вывернуть к старой пристани, переехать Волгу по гудящему деревянному мосту и там, в заречном районе города, где пахло мазутом, мукой и рыбой, найти мельницу.

Доехав до места, Дунька увидела длинную очередь из подвод, змеившуюся от самой мельнице. Да, не одна она желала превратить зерно в муку перед грядущей зимой. Очередь двигалась медленно: то у кого-то воз завязал в грязи, то внутри начинался ремонт жерновов, сопровождаемый жутким металлическим скрежетом. Ну что же делать! Нужно ждать.

В очереди на телегах сидели одни мужики, крепкие, бородатые, одетые в добротные суконные поддевки. Было пара баб, но те приехали со своими мужиками, жались к их плечам и помалкивали. В такой компании одинокой девке стало не по себе. Боялась она не приставаний, вид у нее был слишком суровый и замученный для заигрываний. Страшно было от того, что ей, сопливой девчонке, пришлось исполнять тяжелую мужскую работу, приехать сюда одной, отвечать за добро хозяина. Она чувствовала на себе косые взгляды: кто-то смотрел с жалостью, а кто-то с оценивающим интересом.

Она и не заметила, как неподалеку от мельничного забора, прямо на бревнах, сидела компания оборванцев. Человек пять или шесть. Они делали вид, что между собой не знакомы, лениво лузгали семечки, но глаза их внимательно разглядывали каждую подъезжающую подводу, оценивая толщину мешков и крепость привязи.

Подошла наконец очередь Дуньки. Она подвела понурую лошаденку ближе к весовой. Из темного зева мельницы вышел помощник мельника, парень лет двадцати, весь белый от мучной пыли, залепившей даже ресницы. — Быстрее заноси свои мешки на помол! Поворачивайся, мужик! — Крикнул он хриплым голосом.

После того как крикнул, помощник взглянул на «мужика» наверху телеги и от удивления так и замер с открытым ртом:

— Тю… А тут не мужик, а баба! И даже не баба, а девка, сопля зеленая. Эй, слышишь? Я твои мешки таскать не собираюсь! У меня своих тонны!

— А я и не прошу таскать мои мешки! — Огрызнулась Дунька, спускаясь с воза. Голос ее прозвучал жестко, по-хозяйски.

Дунька резво спрыгнула с телеги, ухватила первый тяжелый мешок за уши и взвалила его на спину. Схватить схватила, а сделав шаг по скользкому трапу, потеряла равновесие. Мешок перевесил, ноги подкосились, и она полетела вниз, больно ударившись коленом о доски. Зерно посыпалось на землю серым водопадом. Помощник мельника заржал во всю глотку, сгибаясь пополам. Заржали и мужики на соседних подводах, тыча в нее грязными пальцами.

— Глядите-ка, купчиха городская! Спину сорвала!

Лишь одна из баб, стоявшая у соседнего весового аппарата, осадила всех своим тяжелым взглядом:

— Что гогочете, гусаки? Девка подневольная, что хозяин приказал, то и делает. Она же не виновата, что хозяин дурак и ребенка грузчиком отправил.

Слова бабы остудили смех. Дунька стиснула зубы, чтобы не разреветься от боли в разбитой коленке и обиды. Она встала, снова подхватила проклятый мешок и почувствовала, как он неожиданно полегчал. Это помощник мельника, отсмеявшись и утерев выступившие слезы, подошел сзади и перехватил тяжесть с другого края:

— Давай-ка, красавица, подсоблю тебе. Не ровен час надорвешься, кому потом твой портной штаны в юбку перелицовывать будет?

Вместе они быстро перетаскали зерно внутрь гулкого, дрожащего здания мельницы. Затем также вдвоем перетаскали оттуда тяжелые, горячие от свежей муки мешки обратно на подводу.

— Спасибо! — Буркнула Дунька, когда работа была закончена, пряча благодарный взгляд.

— Езжай с Богом. Дорога дальняя. — Ответил помощник мельника.

Дунька села на край телеги, громко скомандовала лошади:

— Но, пошла, родимая! Телега тронулась, скрипя осями. Проехав сотню метров вдоль берега, мимо гниющих свай старого причала, лошадь вдруг захрапела и резко остановилась. Телега дернулась, едва не выбросив Дуньку.

Неизвестный мужик в кепке, натянутой на самые глаза, встал прямо перед мордой кобылы и крепко схватил ее под уздцы. Лошадь всхрапнула и осела на задние ноги. Дунька ничего не успела понять, как из-за покосившегося штабеля пустых ящиков, словно черти из табакерки, выскочила ватага тех самых налетчиков с бревен. Их было человек восемь. Каждый из грабителей хватал по мешку с мукой, закидывал его на плечо и молча бросался в разные стороны, растворяясь в лабиринте прибрежных сараев.

Дунька похолодела. Кровь отхлынула от лица. Она не знала, что делать. Кричать? Бесполезно, шум ветра и реки заглушит голос. Бежать? Куда, за кем? Если бежать за одним, остальные уведут всё остальное. Так и сидела она молча на телеге, вцепившись побелевшими пальцами в вожжи, с ужасом на лице и предательскими слезами, щипавшими уголки глаз. Хозяин убьет ее. Заморит голодом, забьет насмерть скалкой Прасковьи Марковны. Лучше бы сама в реку бросилась вместе с этим последним мешком.

В это самое время раздался грозный окрик откуда-то сбоку, из-под навеса лодочной станции. Окрик был таким мощным, что казалось, дрогнули сами облака:

— Эй, босота! Не замай! Вертай все обратно! Порешу всякого, кто эту девку малую обидит!

Дунька обернулась на звук. На перевернутой вверх дном рассохшейся лодке сидел огромный детина. Он поднялся во весь свой невероятный рост, заслонив собой солнце. В руке он держал обрез трехлинейной винтовки, направленный куда-то в сторону бегущих теней. По виду мужика, его широченным плечам, шраму через всю левую щеку и спокойным, холодным глазам, было понятно, что он не шутит и готов завалить любого без лишних разговоров.

Налетчики оглянулись на крик. Те, кто уже успел отбежать на двадцать шагов, нехотя побрели обратно к телеге, скидывая мешки в общую кучу с глухим стуком.

— Не серчай, Серьга, вот, всё вернули в целости. — Проблеял самый мелкий из них, угодливо улыбаясь.

— «Вернули»… — Передразнил Серьга мужиков, тяжело спрыгивая со своего пьедестала. Он подошел вплотную к ним, и грабители инстинктивно втянули головы в плечи. — Вам мало богатых мужиков по лесам, чтобы пограбить? На соплю зеленую, да еще сироту набросились, шакалы?! Где малахай мой рыжий? Отдавайте сейчас же! Ему тут же сунули в руки лисью шапку, которую он, оставил на земле.

Серьга обратился к Дуньке. Теперь, когда он стоял рядом, девочка поняла, почему его слушаются, ведь от него исходила волна физической уверенности и смертельной опасности.

— Езжай с миром, девонька. Никто тебя больше не тронет. Мы свое получили, вон ту торбу с махоркой нам оставили, чтоб дорога сладкой не казалась.

— А ты кто, дяденька? — спросила Дунька, справившись с дыханием. Голос все еще дрожал. Мужик усмехнулся, показывая железный зуб.

— А не важно кто я. Работа такая, порядок наводить. Я хорошо знал отца твоего, Ермолая. Золотой был рыбак, царствие ему небесное. И матушку твою Анну помню, светлая душа. Ты езжай, никто тебя тут не тронет. Скажешь хозяину, что Серафим долг чести отдал.

Серьга отвернулся от Дуньки, потеряв к ней всякий интерес, и зашагал прочь к реке, на ходу раскуривая самокрутку. Его люди бесшумно исчезли следом.

Прошло еще три года. Дунька превратилась в совсем взрослую девушку, красивую девушку. Ей шел восемнадцатый год. Когда она шла по улице, статная, румяная от работы на свежем воздухе, с толстой пшеничной косой, переброшенной через грудь, парни заглядывались вслед. Она была не только красивой той простой, здоровой красотой, что ценится в народе, но и заметной своей статью, уверенностью в каждом движении. Как и годы назад, она продолжала работать по дому у портного. Мыла, стирала, готовила, теперь уже помогая хозяину сметывать петли, ибо пальцы ее стали ловкими и быстрыми. Хозяйскому мальчишке Фимке уже исполнилось десять лет, он вытянулся в смышленого парнишку и называл Дуньку своей названой сестренкой, защищая ее от вечно недовольной матери.

А в стране снова начались перемены. НЭП потихоньку сворачивался. Хотя до юридического прекращения частной торговли оставался еще год-другой, все понимали: эпоха лавочников закончилась. К хозяину Дуньки, Аарону Моисеевичу, в портняжную зачастили проверки рабоче-крестьянской инспекции. Люди в кожаных куртках долго водили карандашами по гроссбухам, проверяли правильность учета тканей и верность уплаты налогов.

В одну из таких проверок старший инспектор поинтересовался, кем приходится мастеру девушка, моющая полы в мастерской.

— Прислуга она, за харчи работает. — Нервно ответила хозяйка, комкая фартук.

Когда инспекторы узнали, что никем официально Дунька не числится и работает она с утра до ночи не за деньги, а за еду, за ватрушку со стаканом чая и миску с кашей, крику было на всю округу. Как только не называли портного: и эксплуататор трудового элемента, и мироед, и скрытая контра недобитая.

Накричавшись вдоволь, красные повязки ушли, пообещав завтра же прислать милицию. А через несколько дней в дверь дома громко постучали. Стук был не просящий, а какой-то требовательный, начальствующий. Хозяйка открыла дверь и в избу ввалилось трое человек в штатском, но с одинаковыми жесткими лицами. Хозяйка опешила и сделала несколько шагов назад, крестясь мелко-мелко.

— Хозяин дома? — Спросил один из вошедших тоном, не терпящим возражений. Хозяйка утвердительно кивнула головой, хотя губы ее посинели от страха. В этот самый момент показался и сам хозяин, привлеченный шумом. Услышав голоса внизу, он поспешил спуститься по лестнице со второго этажа, прижимая к груди аршин. Непрошенные гости, увидев владельца дома и «предприятия», переглянулись. Старший команды произнес буднично:

— Вы владелец этого дома и предприятия по пошиву одежды? — Чего? Какого предприятия? — Переспросил Аарон Моисеевич, близоруко щурясь и совершенно не поняв вопроса. Однако старший команды не стал дважды повторять сказанное. Он достал из планшетки сложенный вчетверо лист бумаги:

— Собирайтесь, гражданин. Поедете с нами в ОГПУ. Для дачи показаний.

— Зачем в ОГПУ? С явной дрожью в голосе, переходящей в фальцет, спросил вошедших хозяин.

— Там вам всё объяснят, — Отрезал чекист.

А кто-то из молодых сотрудников снизошел, чтобы пояснить бледной хозяйке:

— Ваш супруг подозревается в организации контрреволюционного заговора с целью вредительства советской власти путем сокрытия доходов.

— Я? Да что же такое! Никогда! Я же простой портной! Вот иголки, вот нитки. — Суетливо заговорил Аарон, запахивая полы жилетки трясущимися руками.

— Ну да, — Осклабился старший. — Один портной, другой бакалейщик, третий бондарь, а все вместе — подпольный комитет, сторонники частной собственности! Стрелять вас надо, контру! Времена военного коммунизма вернулись!

Слушая этот разговор, запричитала хозяйка, оседая на сундук:

— Ой, что же теперь будет? Как же жить нам? Что с мастерской будет, батюшки?!

— Гражданочка, не убивайтесь так! Все будет хорошо! — Издевательски-любезно успокоил ее старший.

— Кстати, дом ваш переходит в управление рабоче-крестьянского контрольного органа. Здесь разместится Дом быта революционного пролетариата, в котором рабочим будут шить одежду, ремонтировать примусы и точить ножи. — Сообщил другой сотрудник ошарашенной хозяйке.

— А жить-то мы где будем? — Всплеснув руками, охнула Прасковья Марковна, глядя на мужа глазами, полными ужаса.

— Не переживайте, гражданочка, Вас можно устроить уборщицей в этот самый Дом быта. Как сотруднице выделим вам комнату. Вон, например, ту кладовку под лестницей! Там раньше ваш муж веники хранил. Свежий воздух, опять же. — Бодро ответил один из сотрудников.

Сотрудники всем своим видом показали, что разговор окончен. Они взяли под локти оцепеневшего хозяина и повели его к выходу. Тот лишь успел бросить затравленный взгляд на жену. Хозяйка бессильно опустилась на табурет посреди разгромленной комнаты и долго молчала, уставившись в одну точку. Она даже не заметила, как в дом вошли какие-то другие люди, рабочие с красными повязками, которые по-хозяйски принялись распоряжаться мебелью, переставляя пузатые шкафы и вынося швейные машинки в неизвестном направлении. Какой-то мужик прибил гвоздями с одной стороны от входной двери фанерку, на которой коряво выводил черной краской буквы: «Дом Быта №1».

Весь дом был заполнен шумом. Люди быстро возвели несколько фанерных перегородок, перекроив пространство некогда просторной гостиной. Большое помещение бывшей портняцкой превратилось в несколько маленьких комнатушек, над которыми тут же начали прибивать вывески: «Чистка платья», «Ремонт обуви», «Починка примусов». Жизнь кончилась.

На втором этаже тоже была суета. Неизвестный мужчина в очках, назначенный председателем нового учреждения, грозно командовал другому мужику с молотком:

— Ровнее прибивай табличку у моего кабинета!.. Да повыше прибей, чтобы все видели, что это кабинет начальника!..

— Антип, куда потащил шкаф? … Ах ты бухгалтер, тебе шкаф для документов нужен? Ну ладно, забирай шкаф, а вазу оставь. Не по рангу тебе, Антип, ваза. Будет она стоять в моем кабинете, я же председатель!

Наконец председатель спустился вниз на первый этаж и обратился к безучастно сидящей на табурете бывшей хозяйке и к Дуньке, застывшей с тряпкой у порога:

— Ты уборщица? Так бери воду. Полы помойте в моем кабинете и у бухгалтера! Если не хотите работать на советскую власть, выгоню на улицу через пять минут, а в вашей комнате, вон, плотника Захара из подвала переселю.

Дуньке работать было не привыкать. Она привычно схватила ведро, плесканула туда воды из кадушки, взяла жесткую щетку и собралась идти мыть дубовый паркет председателя, как снова раздался его визгливый голос:

— А ты чего сидишь, мамзель? Марш тоже полы драить! Или вслед за мужем в ОГПУ захотела, контра недобитая?

Через пару дней вернулся домой хозяин. Только свой дом он не узнал. Толпа народу шастает туда-сюда, грязь, стук молотков, дым дешевого самосада. Помещения внутри изменились до неузнаваемости фанерными стенами. Хозяин растерянно стоял в прихожей и пытался понять, где теперь его место в этой новой жизни. Он увидел жену и Дуньку, выглядывающих из открытой двери кладовки-прихожей, и обрадованно бросился к ним, словно к единственному островку спасения в этом море безумия.

— Ты живой? — Обрадованно прошептала хозяйка, ощупывая его плечи, будто проверяя, не призрак ли перед ней.

— Да, живой, — Слабо улыбнулся Аарон, поправляя съехавшие очки. — Написал я чистосердечное признание, что я есть социально чуждый элемент, эксплуататор, но глубоко раскаиваюсь и добровольно передаю свое предприятие и дом в дар рабочему классу. Меня устроили на работу сотрудником портняцкой артели в наш новый Дом быта. Даже назначили какую-то зарплату. Тридцать рублей. Будем жить здесь, в подсобке. Тут тепло.

Из-за перегородки, на которой криво висела картонка с надписью «ремонт обуви», раздавался мерный стук молотка. Это еще один бывший частник — сапожник, неделю назад владевший собственной будкой, а ныне сотрудник пролетарского Дома быта, прибивал каблуки на чьи-то сапоги.

Стук прекратился. Отремонтированные сапоги сотрудник отдела ремонта обуви торжественно понес на второй этаж председателю. После чего сверху, из-под самой крыши, немедленно раздался грозный начальственный крик:

— Дунька! Бездельница! Схватила сапоги и бегом отнесла их владельцу!

— А куда нести-то? — Недовольно поинтересовалась Дунька, откладывая тряпку. Мокрые ладони горели от щелочи.

— Куда… куда… — Передразнил девушку новоиспеченный председатель, высунувшись с галереи.

— Вон бумажка с адресом и именем лежит на столе, держи, не потеряй!

— Что мне делать с вашей бумажкой? До ветру сходить? — Огрызалась Дунька, уперев руки в боки. — Я читать не обучена. Сами разносите свои барские заказы.

— Ой, деревня темная! Хватай сапоги и неси на пристань. Новому начальнику речного вокзала отдашь. Это его имущество, он вчера заходил, ругался, что подмётки отклеились. Шевелись давай, контра!

Дунька схватила тяжелые хромовые сапоги, завернутые в промасленную бумагу, зло швырнула их в холщовую сумку и вышла из дома. Путь до пристани на реке был не близким — почти две версты через центр. Но Дунька радовалась возможности вырваться из душных стен бывшего купеческого особняка, размять ноги и вновь посмотреть на широкую воду. Река притягивала ее магнитом, напоминая о далеких временах, когда она маленькой девчонкой с матерью и братом рыбачила с лодки, добывая нелегким трудом еду. Последние годы она редко приходила на берег, жизнь загнала ее в каменные коробки, а в памяти стала стираться живая картинка, на которой она, Дунька, ее мать Анна и брат тянут мокрый невод из кипящей волны.

Так, со своими горькими воспоминаниями, звенящими в голове, Дунька шла по улицам растревоженного города и незаметно для себя оказалась у главной городской пристани. Она остановилась возле чугунного столба с указателем путей и с невольным восхищением принялась смотреть вдаль, на Волгу. Осеннее солнце золотило неспокойную воду. Девушка стояла и смотрела на медленное движение пароходов и совсем не обратила внимания на молодого мужчину, стоявшего чуть поодаль у дебаркадера и разглядывавшего ее поверх развернутой газеты.

Девушка с сапогами

Дунька так увлеклась видом реки, блеском волн и суетой чаек над баржами, что вздрогнула от неожиданности, когда мужской голос прозвучал совсем рядом, вежливый, но с отчетливой ноткой насмешливого восхищения.

— Есть картина «Девушка с персиками». Но не на холсте, а в реальной жизни: девушка с мужскими сапогами гораздо прекраснее!

Дунька резко обернулась, инстинктивно прижав к груди свою холщовую сумку. Перед ней стоял мужчина. Брюнет, волосы густые, чуть волнистые, выбивающиеся из-под кепки. На вид лет двадцать пять, может, чуть больше. Высокий, худощавый, но широкоплечий. Одет он был строго, по-начальственному: темно-синяя суконная гимнастерка под ременной портупеей, галифе, сапоги. Он смотрел на нее, улыбаясь открыто и немного застенчиво, отчего на левой щеке появлялась симпатичная ямочка.

Дунька растерялась. Мужчины говорили ей комплименты и раньше, чаще всего это были пьяные грузчики или матросы, чьи слова пахли чесноком и дешевой водкой. Но этот человек был другим. От него пахло речным ветром, хорошим табаком и одеколоном. И говорил он не привычное «пошли гулять», а какую-то непонятную красоту про картины.

— Ой, скажете тоже, дяденька! Прекраснее… — Засмущалась Дунька, чувствуя, как горячая волна заливает шею и уши, хотя слова незнакомца ей очень понравились. Она опустила взгляд на свои разбитые опорки, стоявшие в уличной пыли.

— Иван, Ваня, — Представился незнакомец, делая полшага вперед. — Я здесь работаю. А вы чем занимаетесь, если не секрет? Грузчик?

— Дунька, — Просто ответила она, назвав себя тем именем, которым ее звали всю жизнь.

— Уборщица я из Дома быта. Прислали меня сапоги отдать.

— Значит, Евдокия, — Уважительно произнес Иван, словно пробуя полное имя на вкус. — Редкое сейчас имя. Старинное. Дуньку редко называли полным именем, только мать в минуты особой ласки, и оно прозвучало для нее непривычно, весомо.

— А по батюшке как? — Спросил Иван, внимательно глядя ей в глаза.

— По батюшке Ермолаевна я, — отозвалась Дунька, почему-то переставая стесняться.

— Вот и познакомились! — Радостно воскликнул Иван, всплеснув руками.

— А я Александрович! Иван Александрович. Будем знакомы, Дуняша!

— А где твой батя? — Осмелев, спросила Дунька.

Лицо Ивана мгновенно потемнело, улыбка сошла на нет, сменившись жесткой складкой у рта:

— Убили его. Мама умерла. А твои родители? Живы?

— Убили моего батьку на войне. Мамка тоже умерла. Одна я осталась, — С глухой тоской ответила девушка, крепче сжимая лямку сумки.

— Беляки убили? В Гражданскую? — Участливо спросил Иван.

— Нет, давно. Еще в четырнадцатом германец его убил, на империалистической. Под Перемышлем. — Ответила Дунька.

— Иван сглотнул комок в горле. — А моего убили тоже на войне, но позже, уже белые. Когда город брали. И мамка моя от тифа сгорела следом.

Они оба стояли молча посреди шумной пристани, разделенные своими мертвыми родителями, которых никогда не видели друг друга. Между ними вдруг натянулась невидимая нить общего сиротства. Оба вспомнили свои потери, и на обоих нахлынула одинаковая, тихая грусть.

Иван перевел взгляд вниз, на сверток в руках девушки. Он присмотрелся к голенищам сапог, торчащим из сумки.

— Дуняша, погоди-ка… Сапоги эти откуда у тебя?

— Ой, что у нас случилось! — Оживилась Дунька, радуясь смене печальной темы.

— Хозяин мой, портной, теперь не хозяин вовсе. Дом его теперь называется: «Дом пролетарского быта». А меня председатель новый выгнал с поручением. Сказал, сапоги эти велел отнести на пристань и лично начальнику отдать. Ты… Вы знаете начальника пристани? Она смотрела на него снизу вверх с таким искренним, детским недоумением, что Иван не выдержал и тихо рассмеялся:

— Так пойдем вместе на дебаркадер и отдадим их владельцу! Раз уж нам по пути. — А пойдем! — обрадовалась Дунька.

И они зашагали бок о бок по широким деревянным мосткам плавучей пристани. Мимо них пробегали носильщики с узлами, кричали диспетчеры в рупора, тяжело дышала машина пришвартованного парохода «Спартак». Навстречу им попался пожилой матрос в брезентовом плаще, который обратился к Ивану со всем почтением:

— Иван Александрович, кладовщик отказывается выдавать суриковую краску для бакенов, говорит, наряд не подписан вами еще вчера. Распорядитесь!

— Хорошо, Михалыч, разберусь. — Кивнул Иван.

Дунька с удивлением взглянула на своего спутника, сбиваясь с шага:

— Ой, так это ты начальник пристани, дяденька? И сапоги твои? Что же ты мне голову дурил? Про картину какую-то рассказывал, фамилию спрашивал… Взял бы сразу свою обувку, да я пошла бы обратно полы мыть. Иван остановился, преградив ей путь. Теперь он не смеялся, лицо его стало серьезным и внимательным.

— Дуняша, не сердись. Может, я специально тебе не говорил, кто я такой. Чтобы повод был проводить тебя. Зайди ко мне в кабинет, чаю выпьем. У меня сахар настоящий есть, колотый, и хлеб свежий завхоз принес.

В небольшом кабинете начальника пристани было удивительно уютно. Пахло так же, как от самого Ивана, кожей, табаком и деревом. На стене висела карта судоходных путей, пересеченная красными линиями маршрутов. На столе лежал графин с водой, два стакана в подстаканниках и кипа накладных. Они сидели друг напротив друга. Иван разливал чай, стараясь не звенеть ложечкой о стекло. На тарелке лежал ржаной хлеб, прикрытый газеткой «Правда», кусок аппетитного розового сала, да несколько вяленых рыбешек тараньки, которой в основном питалась в детстве Дунька. Время близилось к обеду, и девушка, сама того не замечая, бросала голодные взгляды на еду.