Прямо и налево. Роман

Я написала рассказ — вымышленный от и до. Там была девочка, её мама и странная соседка. Всё кончалось очень плохо — умерли все, кроме девочки, которая (по сюжету) и написала рассказ. Это был крик отчаяния, вопль и сопли. Меня переполняли буквы и предложения. А ещё меня переполняла, захлёстывала и сводила с ума жажда славы. Я послала рассказ в толстый журнал. Приготовилась к долгому ожиданию, но ответ пришёл быстро. После дежурных фраз приветствия и благодарности за выбор была классная строчка: «Ваше произведение не соответствует стандартам нашего издания». Вот и всё.

Я решила отказаться от писания чего бы то ни было.

Я начала вытягивать свои щупальца в разные стороны: щупать людей, ситуации, раскладывать книги и кино на составные части в поисках чего-нибудь ещё, что так же сильно отличало бы меня от других, как и предыдущее наваждение.

И кое-что произошло.

Я влюбилась. И, словно одно каким-то волшебным образом было связано с другим, — поняла, что писать всё равно надо. Надо учиться это делать, ловко сдерживая и дозированно впуская в сюжет свою жажду, не отпуская темы внезапной и нелепой смерти, собирая её факты, как бусины в целую нитку. Меня пронзила прекрасная стройная мысль: это будет сборник с прекрасным стройным названием «Смерть-матушка». Я неожиданно чётко увидела всю картину, которая открывалась бы после титульного листа.

1. Жестокость, которую подглядели.

2. Трагическая случайность, косвенным участником которой можно стать.

3. И, конечно же, корона мини-сборника — убийство. От первого лица.

Таков был план, посланный ну не иначе как великой силой любви. Да?

Новенький пришёл в класс без объявления войны, и боевые действия развернулись в полную силу спустя ровно два часа. Мы, как причитали учителя, снюхались. Что за выражение? что за глагол?! — определённо не тот, что следует употреблять в адрес двух тринадцатилетних подростков.

Учителя всеми шипами своих закалённых душ возненавидели новенького, потому что: а) он был мальчиковым эквивалентом меня на перемене, б) он претендовал на место моего спутника и союзника, в) он в подмётки мне не годился, поскольку я, получая два-три раза в неделю «неуды» за поведение на всех уроках без исключения, была отличницей.

— Светлая голова! — говорила половина учителей.

— Не жопой берёт, а башкой! — говорила вторая, та, что попроще.

Илюха был воплощением и обещанием реализации всех моих тайных желаний, которые я имела в большом количестве и тратила много сил, чтобы удерживать их в узде. Ведь я хотела оставаться золотой девочкой, за которую мама порвёт любую стервозу в плохом костюме.

Илюха был широкоплечий, и это была та ещё новость для меня! Я думала, что так не бывает. Ну, по крайней мере, среди моих ровесников. Он никогда не дрался. Стоило ему повести плечами, дважды (правым плечом, затем левым), резко, с хрустом наклонить голову — и желание нападать у всех пропадало. Так странно, мелкие мальчишки бились отчаянно и постоянно — за жвачку, за ручку, за косой взгляд. Они отстаивали своё место под облупленным потолком школы, как могли бы отстаивать честь своих мам и бабушек. А Илюха не дрался. И меня гораздо позже стало мучить любопытство: а что было бы, если бы ему попался кто-то, кто не испугался бы его широких плеч? И совершенно неожиданно я поняла: Илюха проиграл бы, а возможно, даже и заплакал бы от боли.

Илюха был потрясающим, неповторимым, уникальным уродом, убеждённым в своей неотразимости. Он пил мою кровь как воду — на завтрак, обед и ужин. Он мотал мои нервы на локоть дециметрами и метрами. Он постоянно пытался унизить меня перед теми, для кого мой авторитет был непререкаем с первого класса. Он, сука, держал меня в тонусе. Сейчас могу сказать: спасибо тебе, Илюха!

Тогда же хотелось разодрать его горло, где находился самый красивый кадык в мире. За месяц я сбросила пять кило.

Илюха, услышав об этом, прищурился:

— А где спасибо-то?

— Тебе-то за что, уродец?

— Ну, может, я и уродец, а вот тебе эти пять кило лишними были, — ухмыльнулся он и, бросив на мои плечи свою руку, грубовато и примирительно притянул меня к себе.

— Эй, голубки! Хорош уже, да! Не одни здесь!

Танька была не то чтобы против телячьих нежностей. Она считала, что нежности при ней, когда она без пары, — это противоестественно. Объяснить, почему противоестественно, она не могла.

— Танька, ты чё злая такая? — спросил Илюха, прекрасно зная ответ.

— За сигаретами я, что ли, пойду? — нервно ответила она вопросом на вопрос.

Илюха усмехнулся, снял с меня руку, потянулся, встал. Вот в чём ему нельзя было отказать, так это в готовности продемонстрировать, что он — пацан.

Пацан может таскать тяжести, если его попросить. Пацан обеспечит сигаретами, если девочка хочет курить. Пацан приласкает, если сам этого захочет.

Илюха двинулся в сторону ларька. Я смотрела ему вслед. Танька смотрела на свой маникюр.

— Убить его, что ли? — меланхолично сказала я.

— Зачем? — с явным отсутствием интереса спросила Танька.

— Ну, не знаю. Рассказ надо написать. Да и подходит он больше других, — сказав это, я тут же неестественно-весело засмеялась. Мне надо было скрыть момент «осенения». В самую точку! — он подходит больше других!

— Нет, вот ты больная, что ли? — процедила лениво Танька.

Она вообще имела свой собственный, какой-то тайный взгляд на жизнь. Я прямо видела её будущую семью и прекрасные платья. Красиво, но совершенно точно не по мне.

Когда я говорила Таньке, что не понимаю её, она пожимала плечами и лениво отвечала:

— А тебе оно надо?

И не понять было это высокой девице, что мне было надо! Ещё как оно было мне надо! Я же чувствовала свою инакость (никогда не говорила это слово вслух, никому). Для того, чтобы вычленить её зерно, нужно было сравнивать — другого способа я не нашла. Да и что я вообще могла понять в свои шесть, десять, тринадцать лет? Только чутьём, тонким и хитрым, как у подвальной кошки, можно было обозначить границы. То, что находилось за ними, то есть ко мне не относилось, подвергалось беглому анализу и припечатывалось ярлыком «как все, блин». То, что находилось внутри границ, было моим, кровным и трепещущим, как рыба на прилавке, беззащитным и обречённым. Так как же мне было не обожать себя саму, если всё вокруг кричало и вопило: ты не похожа на нас! ты вообще на человека мало похожа!!

Танька хороша была тем, что её внимание занимала только одна персона — Танька. Спорить с ней было бесполезно, но весело.

— А чего я больная? Просто хочется чего-то необычного и сильного.

Судя по её взгляду, она не поняла, а поскольку не поняла, сразу и отмела от себя — в привычной своей манере.

— Смотри, вон он идёт! — попыталась она переключить моё внимание.

Я посмотрела. Да, он шёл. Но сейчас почему-то он мне был совсем не интересен. Я смотрела чуть ближе, чем указала Танька.

Там ссорились двое. Двое были пьяны по макушку. Двое были агрессивны. Двое не были равны друг другу. Женщина и мужчина. Он был явно моложе женщины, ну или выглядел так. Я заметила, что мужчины лучше сохраняются, в отличие от женщин, которых алкоголь разлагает на составные части. Кожа, зубы, ясность глаз — всё испаряется так быстро, что женщина и заметить не успевает. Она кладёт на своё лицо тонну крема, пудры, помады, туши в надежде исправить получившееся. Только эффект обратный. Каждый миллиметр лица начинает орать о том, что его хозяйка — алкоголичка со стажем. Похмельное женское лицо — неприятное зрелище. Если же похмелье длится годами, смотреть уже не на что. Даже как-то неловко смотреть. Чувствуешь себя пристыжённой, хотя вот до сих пор не могу понять — да почему мне-то стыдно?!

Ссора быстро перешла в следующую стадию: мужчина пихал женщину в грудь и в горло. Я подумала, что он так сильно пьян — не может попасть туда, куда хотел, ну, в плечо, например. Я перепутала. И поняла это буквально через секунду. Мужчина начал пихать женщину в нос, затем в лоб. С каждым тычком она чуть откидывала назад торс, затем, как неугомонная ванька-встанька, возвращалась в положение, приближенное к вертикальному. С каждым разом лицо её менялось. Но она, кажется, не парилась по этому поводу. Она продолжала улыбаться — пьяно и хитро — и отрицательно, непримиримо покачивать кудрявой обесцвеченной головой. Мужчина закипел быстро, а когда вода начала булькать и выплескиваться, он свалил её в арык и стал пинать ногами. Женщина была такая миниатюрная, что поместилась в арыке без труда. Она лежала в нём как в гробу. И, как гоголевская панночка, ровно поднимала верхнюю часть тела. Её голова и плечи появлялись как бы из-под земли. Кудрявая обесцвеченная голова всё так же покачивалась, отрицательно и непримиримо. Кровь капала на траву, растущую вдоль бетонного гроба. Мужчина обезумел от злости — он ненавидел эту избитую пьяную тварь, которая побеждала его своим покачиванием и улыбкой. Носок ботинка врезался в висок женщине. Ещё и ещё, быстро-быстро. Она застыла. А потом тихо и ровно опустилась на дно арыка. Мужчина плюнул в неё и ушёл.

— Нет, ты это видела?! — голос был полон восторга.

Я посмотрела на Илюху. Он застыл на том же месте, где его заметила Танька. Он тоже всё видел. Он остановился, потому что не хотел вмешиваться, втягиваться, участвовать. И за это я была ему безмерно благодарна. Танька что-то ещё кричала мне вслед. Она, конечно, не понимала, что гнало меня сейчас во всю прыть моих прекрасных ног домой — к письменному столу.

— Ты, он, кажись, её уходил, блин, на фиг! — Илюха кричал мне вслед. — Я мозги, кажись, вижу!

Я бежала и кивала головой. И улыбалась. Смотреть на мозги я не хотела. Я была переполнена одной-единственной мыслью: подглядеть жестокость — это такая удача! Здесь главное — композицию правильно выстроить.

Жили мы в новом районе. Трамвайные рельсы уже лежали. Ямы для столбов линии высоковольтных передач стояли, как тёмные лунки в десне в ожидании коренного зуба. Люди месили грязь весной и осенью по пути из дома на работу и с работы домой. Люди утрамбовывали пыль летом по пути из дома на работу и с работы домой. И пили белое дешёвое вино, когда хоронили кого-то, когда провожали в армию кого-то, когда выдавали замуж кого-то.

Прекрасным грязным дождливым весенним вечером мы с мамой и папой гуляли на свадьбе каких-то людей в какой-то квартире в каком-то странном доме. Мне почему-то было грустно. Пространство от лестницы и лифта до расположенных в ряд дверей квартир называлось коридором, и был он общим. Основные телодвижения праздника проходили здесь под обжигающим ветром, потому что коридор был не застеклённый. Двум молодым людям явно не хватило здесь воздуха, иначе чего бы они ушли со свадьбы «подышать» на улицу. Их прекрасно было видно сверху: вот они стоят, вот подъехал «бобик», вот из него вывалились трое в форме, вот одного из друзей скрутили и попытались запихнуть в машину.

Ментам в тот вечер тоже, вероятно, было грустно, поэтому они решили выполнять свои прямые обязанности — обеспечить порядок и покой в новом районе. Их мало тревожило, что друзья со свадьбы просто болтали и курили. Их мало тревожило, что они пьяные, потому что со свадьбы. Их мало тревожило, что время восемь вечера и никакой тишины они не нарушали, несмотря на то, что они со свадьбы.

— Лезь, сука, в отделение поедем! — шипел первый, выворачивая руку парню.

— И разберёмся, разберёмся! — любовно приговаривал второй, методично пиная парня носком ботинка в голень.

— Рот закрой, тварь, — нехотя, но регулярно бросал через плечо третий. Он докуривал сигарету и был доволен процессом утрамбовки.

— Ээээйй! — заревел восьмой этаж.

Менты задрали головы и увидели, что весеннее небо украшают тёмные шары, и расположены они в ряд — вдоль линии балкона. Менты усмехнулись и проигнорировали это необычное и в чём-то даже уникальное явление. Менты сглупили.

Второй парень подлетал к «бобику», чтобы отбить товарища, и отлетал от «бобика» на метр от удара третьего представителя власти. Проделывал парень это очень быстро — подлетел, отлетел, поднялся. Раз за разом. Процесс затягивался.

Хлопнула дверь подъезда. Третий мент с ухмылкой обернулся.

Здесь нужна пауза.

Пауза.

А там бежала свадьба.

Менты, правильно оценив ситуацию, сразу прыгнули в «бобик» и дали газу. Свадьба была разочарована настолько, что рванула следом. «Бобик» пыхтел на кочках и взрывал лужи, обливая грязью пространство. Свадьба не сдавалась. «Бобик» резко остановился. Менты рыбками забились в панике — они закрывали окна и с ужасом смотрели на приближение красивых, но злых людей. Тот, что был за рулём, отчаянно матерясь, пытался завести машину. Машина кашляла и ехать отказывалась. Окно тот, что был за рулём, не закрыл. Видимо, подумал, что не стоит, потому что свадьба дислоцировалась с другой стороны. А зря. Свадьба налетела на «бобик» как девятый вал и принялась раскачивать его длинно, с оттяжкой. Водитель уже почти вылез в окно — торс был на свободе, ноги в плену «бобика» — когда свадьба, тяжело ухнув, опрокинула-таки миниатюрную машинку набок. Водитель лежал на земле и смотрел на окруживших его гостей. Его разрубило пополам — не чётко и чисто, а как-то неопрятно, рвано. Он переводил взгляд то на растерянную невесту в белых по локоть перчатках, то на жениха, который нарядным платком вытирал потный лоб, то на меня. Я стояла и молила свою память сию секунду стать фотоаппаратом и щелкнуть дважды для надёжности это угасание зрачков. Трагическая случайность, косвенной участницей которой я стала! Рассказ получился охрененный.

Две недели я, как известный пушкинский скряга, дышала и млела над двумя своими рассказами. Потом решила, что надо действовать. Отправила первый рассказ в журнал. Объяснила, что это — трилогия, и второй рассказ на подходе. Объяснила, о чём каждая история. Ответ пришёл как Дед Мороз — красивый и внушительный, многообещающий. Напечатали. Я выждала неделю и отправила второй рассказ. Напечатали и предупредили, что третьего ждут не позднее конца месяца. Наложили на меня обязательства сами, без спроса. Что меня очень порадовало.

Прошла неделя. Радости поубавилось, зато проснулась нервная система, которая начала атаку исподволь, вдоль и поперёк. Мозг грызла мысль: а третий? где третий-то? ты ж сама написала им план трилогии, дура! теперь вынь да положь историю убийства, дура!

С нервной системой я соглашалась, но вынуть и положить не могла. Вдобавок к этому Илюха присмотрел себе какую-то дылду на два года старше. Танька сообщила мне об этом перед первым уроком. А после четвёртого мы отправились смотреть, как они сосутся за ящиком — так мы называли подстанцию около школы, которая удобно упиралась в чей-то бесхозный буйный огород. Сосались они долго. Таньке надоело ждать.

— Илюха, сучок, вылазь уже! — крикнула она над моим ухом без предупреждения.

Илюха, сучок, вылез. Лицо было довольное. Даму свою он оставил за ящиком. Выступил, так сказать, грудью против предполагаемого врага. План созрел мгновенно.

— Сегодня. В восемь. Около сада, — бросила я самым жёстким из своих голосов и ушла.

Мы сидели с Танькой на скамейке у первого подъезда. Жильцы этого дома страдали. Жильцы этого дома не хотели жить рядом со школой. Но жильцы этого дома не могли перенести свой дом от школы подальше — как бы они того ни хотели.

— Он — козёл же, — без всякой интонации сказала Танька и выпустила дым.

— Он — козёл, — поддержала я беседу и тоже выпустила струю дыма.

— А чё в восемь? — лениво поинтересовалась Танька.

— Не знаю. Просто, — пожала я плечами.

Конечно, знала. Конечно, не просто.

В восемь часов около детского сада «Крылышки» мы с Илюхой страшно разругались. И сердце замирало у меня в груди раз двадцать, когда он замолкал и колупал ботинком землю. Я думала, что пора бы уже обидеться и уйти. Я думала, что я сделала всё, что нужно. Сейчас главное — не поддаться жалости и не вернуться на прежние позиции.

— Я не люблю тебя.

— Но почему? — рыдала я. — Ты говорил, что никогда не испытывал такого. Ты же сам говорил, что вообще никто так не нравился тебе!! Ты же говорил!!!..

И я захлёбывалась слезами по новой. Я и понятия не имела, сколько влаги умещается за моими глазными яблоками! Он смотрел на этот водопад как заворожённый и не мог отвести глаз. Я думала, всё кончено.

— Я уйду. — Я перевела взгляд на соседний гараж, упёрлась в краткую ёмкую надпись. — Ты можешь забыть. Всё забыть. — Я выдержала замечательную паузу. — Я уйду.

И я пошла. Пошла прочь от соседнего гаража с краткой ёмкой надписью. Я спиной чувствовала его взгляд, я спиной видела его позу, ботинок, что продолжал колупать землю. Помню, на душе у меня стало удивительно светло, когда семь лет спустя я прочитала похожую сцену у Набокова. Он был кумиром заочно — просто я тогда ещё не знала, что кумир у меня уже есть.

Я уже перешла неширокую тротуарную дорожку. Я услышала наконец этого нестерпимо привлекательного и страшно грязного парня, который поражал навылет своим дребезжащим на гальке, плюющимся бензином и чёрными облачками газа чудовищем с наклейкой «Карпаты». По этому парню можно было часы сверять. На этого парня можно было рассчитывать. За секунду до того, как он должен был вылететь из-за угла детского сада, я повернулась и посмотрела ещё раз поверх головы Илюхи на краткую ёмкую надпись на гараже. И отчаянно закричала:

— Я уйду!! Навсегда!! Если я тебе не нужна, мне незачем жить!!

Илюха рванулся ко мне, распахнув руки и сердце, обливаясь слезами, которые вмиг затопили его наивное лицо. «Карпаты» ударили его в бок, а потом переехали поперёк. Хруст был оглушительный и звонкий, как секунда. Я упала на колени и зарыдала: в кои-то веки расчёт оказался верным! — я смогу, наконец, написать историю убийства. От первого лица.

1992 — Мой папа не умер

Позвонила баба Рая. Рыдая на весь дом, она сказала, что Дурик разбился. Мама рухнула на пол с трубкой в руке.

Я стояла в дверном проёме и точно знала, что сейчас к ней подлетать и обнимать за плечи не надо. Зашибёт горем. И вот я стояла и смотрела, как все слёзы мира заливают пол, поднимаются до моих колен, по плечи, — я уже отрешённо погрузилась в утопление, когда мама неожиданно зло и даже как-то бодро заорала:

— Мама! Ёб вашу мать!! Вы, блядь, охерели?!! Так он жив?!!

Мама швырнула трубку, стала глухой и вылетела из комнаты. Я рванула следом. Сейчас надо было повторять за ней. Мама натянула на себя юбку. Я быстро побежала в свою комнату за юбкой. Вернувшись в зал, я увидела, что мама достаёт из шкафа документы, неаккуратно суёт их в сумку и вот считает деньги.

Я поняла, что юбка мне не нужна. Я подошла к телефону. Я набрала номер маминой старшей сестры, которая жила через дорогу. Я сказала страшным шёпотом:

— Это я, твоя Маргоша. Ты, Нелличка, приходи скорей. Что-то страшное с каким-то Дуриком случилось. Баба Рая звонила. А мама глухая сейчас.

Через пятнадцать минут Нелька барабанила в дверь. Мама продолжала быть глухой. Я открыла дверь. И пространство заорало Нелькиным голосом. Тут я и поняла, что несчастье случилось не с Дуриком, а с Юриком. То есть с сыном бабы Раи. То есть с тем моим папой, про которого мама не говорит. Вообще ничего — ни плохого, ни хорошего.

Этот мой папа был всем для моей мамы до тех пор, пока не появилась я. Я отодвинула его сначала в коридор, потом на улицу, потом в другой город. Этот мой папа в отчаянии бился о стены и заборы пьяной кудрявой головой и пытался вернуться на своё прежнее место. Но то, что принадлежало ему — пьяному или трезвому, безоговорочно и всегда, — теперь стало моим. Я была меньше. Я была лучше. Мама сделала выбор, а он не понял. Он думал — это временно, это пройдёт, мама одумается. И он продолжал пить, но уже на расстоянии, потому что мама не позволяла ему приближаться к нам. Впрочем, к «нам» приближаться он и не хотел. «Мы» были ему не интересны. Он вообще не понимал, что такое «мы», если основной составляющей этого «мы» не являлся он. А мама не хотела ему это объяснять. Не до того ей было. Всё время, внимание, всю её любовь, деньги, силы и жизнь забирала я.

В чём её и упрекала баба Рая, которая, когда папа женился на маме, бегала по старухам, обещавшим извести эту девку к чертям собачьим, а когда не бегала, пилила девку за всё, на что падал её налитый кровью и ядом глаз. И вот теперь, когда солнце по имени Марго явилось в этот мир, баба Рая поняла, что девка ушла сама, что сын её остался один на один со своей гордыней, которая, будучи не в состоянии справиться с миром, на всю катушку эксплуатировала водку. Ещё баба Рая поняла, что внучка — это уже что-то, ну в смысле, что-то, из чего может выйти путёвое или путевое продолжение рода (кому бы он сдался?). Ещё баба Рая поняла, что девка, оказывается, смягчала её красивого сына, нажимала вовремя на нужные места, отчего сын вёл себя с матерью как сын. И бабе Рае внезапно стало недосуг бегать по бабкам, обещавшим извести девку к чертям собачьим, но слова, к счастью, не сдержавшим. Баба Рая принялась играть в бабушку, только рядом с бабой Катей ей делать было решительно нечего. Да и девка хорошо запомнила, что такое свекровь. Но баба Рая не сдавалась. Теперь у неё была высшая цель, заключавшаяся не столько в том, чтобы вернуть девку сыну, сколько в том, чтобы девка не нашла себе кого другого.

О, эта баба Рая была та ещё баба Рая!! В пятьдесят четыре полных своих года собираясь к любовнику, она говорила, что идёт в магазин. Одевалась при нас же и, вынимая из старого шкафа новое бельё, на полном серьёзе, словно точно знала, что мама (поскольку меня в расчёт не брала) слабоумная, говорила:

— А вдруг под машину попаду по дороге! — мне ж в «Скорой» стыдно потом будет за старое бельё!

Мама, скрепя сердце, оставляла меня иногда с ночёвкой у неё. То ли это была отрыжка воспитания («она же её бабушка!»), то ли жест милосердия («она же всё одна да одна!»), то ли ещё какая-то высоконравственная херня. Но я, несмотря на множество моих собственных детских и весьма категоричных «но», оставалась в итоге довольна. Что об этом думала баба Рая, я без понятия. Также мне неизвестно, что она думала, когда смотрела на меня, важно восседающую за рулём дребезжащей гоночной машинки в парке аттракционов. Ещё я не знаю, что она подумала, когда я решила, «что сейчас будет карате», и поставила её в конце длиннющего коридорчика, и с разбегу засадила ей ногой в живот. Я, честно сказать, сама не знала, что я буду делать, когда приказала ей стоять и не шевелиться. И когда бежала по коридорчику, я тоже не знала, что пну её. Решение как-то само явилось за долю секунды до того момента, когда поднять ногу было бы поздно и осталось бы время только на то, чтобы влепиться, раскрыв руки настежь, ей в живот и изо всех сил обнять мою одинокую, запутавшуюся в своей лжи и злости, обуреваемую любовью бабушку.

Дом родителей моего родителя был небольшой, но добротный. Хороший дом был. Его разделили глухой стеной на две части, когда баба Рая и дед Аркадий, которого на самом деле звали Александр, развелись. Пополам разделили забором и двор. И вот, приезжая в гости к бабе Рае, я не могла пойти к деду, потому что обидится бабушка! А не прийти к деду было невозможно, потому что стыдно будет перед самой собой.

А вообще у меня был только один набор «бабушка-дедушка» — мамины родители. Его я считала настоящим. А второй набор, положенный каждой внучке и каждому внуку, был чем-то вроде брачка, который, конечно, можно не прятать, но и выставлять особо незачем. Его я считала запасным и очень надеялась, что он таким и останется.

Ну и детских миров тоже, соответственно, было два: Тезиковка, с её навеки низкими людьми, и Ц-6, район, где жили прекрасные весёлые люди-греки и прекрасные смуглые люди-евреи.

На Ц-6 был большой сад-огород, который мой дед создал своими руками, — предмет моей гордости и соседской зависти. Это был не пятачок земли, прилепленный к первому этажу, как у других. Он стоял отдельно в перешейке между двумя домами, он был неприлично раскинувшийся с двумя виноградниками, щедрой массивной черешней и непродолжительной дорожкой каких-то там цветов. Ещё были вишни — зло, которое несколько раз за лето загоняло всю нашу семью на ветки. И кусты смородины — ещё большее зло, потому что мы не лезли на ветки, а валились в грядки.