Прямо и налево. Роман

Прямо и налево

Роман

Евгения Палехова

Редактор Лейла Шахназарова

Иллюстратор Ангеллика Главицкая

Дизайнер обложки Наталья Левина

© Евгения Палехова, 2026

© Ангеллика Главицкая, иллюстратор, 2026

© Наталья Левина, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0071-4314-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀Маме

Пролог

Каждый раз, когда я смотрю на свои руки, я думаю — нет! я переполняюсь уверенностью, что я — обезьяна. Мелкая, глупая, суетливая шимпанзе. С чёрными лапками. Если перевернуть такую лапку, то ладошка поражает количеством, каким-то даже переизбытком линий. Чёрная глянцевая кожа, такая нежная на вид, такая неестественно натянутая, если погладить, и мелкие чёрточки, не складывающиеся в рисунок, а скорее пытающиеся опровергнуть сам факт наличия композиции в этой жизни. Вот такая у меня ладонь. Обе ладони.

Если верить хиромантам, которые, полагаю, в своё время тоже кому-то (и боюсь, что на слово) поверили, то судьба человека в точности, до мельчайшего поворота и сломанного ногтя, прописана на ладони. Эта живая морщинистая книжка может дать ответы на простейшие вопросы — что было (ну если у тебя, к примеру, отшибло память), что будет (если ты, к примеру, жаждешь стабильности), что есть (то есть клинический случай, когда человек сам не в курсе происходящих с ним событий). Если это так, значит, самое эмоционально развитое и психологически подвижное существо — это обезьяна. Мелкая, глупая, суетливая шимпанзе. Которая не знает, что такое гонка даже не за баблом, а за возможностью его заработать, но, видимо, находится в центре событий куда более ярких, — так по крайней мере говорят линии на её ладошке! Которая совсем не знает, что такое одежда и как с ней нелегко, особенно если это твой личный пунктик. И которая совершенно точно не знает, что такое любить. Нет, я не отказываю бедной обезьянке в желании любиться и в умении находить партнёров, когда желание любиться хватает её за её маленькое причинное место! Я говорю о том, что вытворяют люди (я всё же человек), когда желание любиться хватает их за их маленькое причинное место.

Я училась в пятом классе, когда моя подружка, уже не помню почему, обратила внимание на мои ладони. Она так прямо и сказала, точнее, воскликнула дурным своим высоким голосом: «У тебя ладони как у обезьяны!». Пришлось парировать так же громко, что лучше ладони как у обезьяны, чем обезьяний мозг, — как в её случае! Люди, особенно маленькие, такие жестокие. И я, при всей своей «гипюрности» и «ванильности», была такая же. На уроке я тайком поглядывала на свою ладонь и так же тайком пыталась посмотреть на ладонь вечно хмыкающего соседа. Я чувствовала себя физически ущербной. Странно, вот огромное количество родинок на моём теле у меня не вызывало такого ощущения. Наоборот, мне казалось, что это так классно — вот тут родинка, вот тут, и ещё вот тут. Но ладони!.. Запомнила. И, к сожалению, на всю жизнь. А поскольку уравновешенность моя подлежала и подлежит большому сомнению того гипотетически грамотного психиатра, что меня никогда не осматривал, а жизнь полна событий, на большинство из которых так и хочется плюнуть в лицо судьбе: «А почему?!», — ладони мои стали отправной точкой поиска. Поиска веры. Хоть за что-то, но надо держаться в этой жизни, чтобы сохранить свой великолепный мозг в относительно рабочем состоянии.

И вот к чему я пришла. Не без помощи бережно хранящей меня от крупных катастроф и участливо подсовывающей мне каждую неделю катастрофки судьбы. Кстати, почему я так часто употребляю именно это слово — именно этот набор букв, для обозначения того, что происходит? Ах, пустое. Я думаю — нет! я совершенно уверена, что количество линий на моих ладонях, линий, спорящих друг с другом и с логикой, — это вовсе не описание одной жизни! Это — многое множество сценариев, проиграть которые я могла бы запросто, если бы и меня было многое множество. Но поскольку меня — всего один вариант, живу я только по одному сценарию. Однако в моей жизни было много событий, которые смело можно назвать отправными точками, точками старта, потому что эти корневые события всегда имели вероятность другой концовки. При которой старт, естественно, тоже был бы другим.

Я не могу прожить все сценарии. Точно. Но я могу предположить, какими они могли бы быть. А потом описать. Некоторые из них. Точно?

Часть I

МАРГО

2008 — Бренд в тренде

Когда я в первый раз увидела проститутку, мне было десять. Она была восхитительна. Такая пьяная, такая простая! — в каждом движении. Вот прикурила сигарету. Не тем концом. Вот бросила её. И тут же, как по сигналу, на неё прямо с неба навалились менты. Она завизжала! — ничего прекраснее я не слышала! Это была сила, которую взяли в плен самые слабые существа в мире. Мужчины в форме. Ну как такое можно не полюбить?!

…Мы влетели в отделение. Я, Ленка и Малыш. Во всей красе своих от 18-ти до 23-х лет. Я застыла в самом центре лысой комнаты. Я одарила всех улыбкой Кутузова. Потому что я была борцом за правду и справедливость для всех трудящихся этой планеты. Мама часто говорила, что ассоциативное мышление у меня развито так же, как плечи у пловца, только вот, — добавляла она чуть тише, — не хватает изюминки, изящества, тонкости. Маму всегда охватывала досада при мысли о том, что она так и не смогла заставить меня доучиться в Университете С Большой Буквы — на самом лучшем из факультетов.

До Акции я работала в одном рекламном агентстве: ничего особенного, так, идейку в курилке проработать и начальству на стол подбросить, чай-кофе-потанцуем в рабочем порядке, типографии, посещения клиентов на предмет проставления нужной подписи. Получала я мало, а злилась много. Было неясно, каким образом происходит распределение средств в этом мире? Бабы одевались не просто хорошо — отлично. Мужики пахли как боги. Причём ни те, ни другие ничего не делали. Трудились такие, как я, а было их шесть штук ровно: все бедолаги с острым умом, отлично понимающие на уровне подкорки, как работает рынок в целом и мозг среднестатистического реципиента в частности. И мне лично было непонятно, почему даже в самом первом круге ада мальчики всегда получали больше, чем девочки. А ещё я мечтала — о! я мечтала о том, что однажды судьба изменит своему правилу и подкинет-таки мне шанс или идею (а лучше и то и другое разом), и я мигом стану тем, кем я себя ощущала с самого рождения: великим манипулятором на гребне волны.

И я дождалась.

Простая и, главное, имеющая все шансы на реализацию идея посетила меня на улице, когда я смотрела на гаишника, сканирующего глазами проезжающие мимо машины. Мне надо стать брендом! Не какой-нибудь там авторской забубенью, которая мало кому интересна, а продаваемым брендом. Мне надо стать брендом в тренде! — вот что мне надо в этой жизни.

Гаишник всё стоял под дождём и не знал, что только что стал отцом моего ребёнка. Идея, на которой стоят все законы, все правительства мира: защищать интересы слабых! — это же тема, которая шелковой красной нитью «козликом» вышита поперёк всей истории человечества. Начать с благородства на энтузиазме, затем грамотно, но обязательно тишком выгодно продаться и пилить себе дальше по широкому проспекту финансовой независимости своей собственной и уже блистательной жизни! Ах, как же хорошо быть мной!

Акция была плохо спланирована, совершенно не подготовлена, но корни имела крепкие и хорошо продаваемые. Проститутки — они тоже люди. Именно так я и сказала Ленке и Малышу.

Ленка сразу согласилась.

Из нас трех только у нее, сироты, воспитанной бабушкой, на бабушкину же пенсию, была квартира. Своя. Собственная. От дедушки ей достался в наследство солидный запас матерных слов. Бабушка же, удалившись в райские кущи, оставила Ленку без своей пенсии, зато с двухкомнатной квартирой в центре города. Эта квартира стала причиной многочисленных Ленкиных бед и одной-единственной, но зато жизнеопределяющей радости. Поначалу Ленка загуляла: квартира была настолько же популярна у всей шпаны квартала, насколько непопулярна у участкового. А потом на сцене появилась Марго (то есть я) — из ниоткуда с казарменной любовью (это преувеличение, потому что любви, даже казарменной, никогда не было во мне). Я ещё не знала, зачем Ивану-царевичу пригодится это животное, но квартира была бонусом, а от бонусов я не отказываюсь.

Когда меня осенила Великая Идея, я объявила Ленке, что набираю волонтёров. Судя по её лицу, она понятия не имела, что такое волонтёры, но, видимо, прозвучало это достаточно подходяще для того, чтобы в Ленкиной квартире воцарился порядок (после многодневной пьянки), в Ленкиной голове поселилась идея спасать мир (который суть женщины) от мужиков, а в сердце — любовь ко мне. Последнее было очень удобно. Во-первых, потому что Ленка скорее язык себе откусила бы, чем призналась мне, а во-вторых — блин, на этом же можно было играть!

Несмотря на то, что Малыш была прямой противоположностью Ленке, с ней было ещё проще.

Кто и почему назвал бывшую баскетболистку 185 сантиметров роста Малышом, неизвестно. Малыш — девушка очень чувствительная и реально нежная. Любит животных, особенно если они покалечены. Малыш обычно склоняется над ними и начинает без устали сюсюкать над несчастными, — до тех пор, пока не подойдёт Ленка и не окажет несчастному животному первую врачебную помощь.

Малыш очень трепетно относится к девушкам. Для неё каждая, кто ниже её ростом, находится в потенциальной группе риска. Зато парней — невзирая на рост! — она считает оккупантами. В каждом видит угрозу и каждого, как ни странно, боится. Только однажды Малыш забыла о своём страхе перед парнями: она увидела, как к девушке (а была это я) приставали трое пьяных молокососов. Малыш двинулась на них, слабо соображая, что делает. И спасла нас тогда только масса Малыша. Нет, Малыш — красивая девушка! Она пропорционально сложена. А если с ней рядом не стоит какой-нибудь мужичок или мелкая иномарка, Малыш и вовсе выглядит как мечта.

Повторюсь: мы влетели в отделение так быстро, что среди присутствующих представителей закона в количестве двух воцарились паника и лёгкий психоз. Оба служителя сидели за столом. Один, похмельного вида, читал газету. Второй, карикатурно толстый, жевал мягкую детскую булку. Были мы раскрашены как в Первомай после его празднования нашими далёкими предками. Одеты — в соответствии с личными представлениями о том, как одеваются на работу проститутки. Получилось похоже. Единственное, что отличало нас от проституток, которых мы изображали, это холщовые сумки через плечо.

Мы, как было обговорено, забарабанили ладонями по единственному столу, застучали единственным свободным стулом об пол, скандируя незамысловатые лозунги «Свободу проституткам!» и «Сажайте клиентов!!». На наши крики из соседних помещений в комнату прилетели ещё двое милиционеров, которых паника миновала и психоз не коснулся. Они-то нас и выпихнули наружу.

— Быстро сдрызнули отсюда!! — бросил нам какой-то чин.

— А то чё?! Посадишь?! — изо всех сил напрашивалась я.

— Давай закроем их? — вроде образумился младший.

На что старший, явно преодолевая своё отвращение к закону, качнул головой:

— Не. Возни много. — И без предупреждения заорал на нас: — Кому сказал?! Вон пошли, сучки драные!

— По какому праву ты нас тут кроешь, а?! Живодёр!! — самозабвенно вопила Ленка, подпрыгивая на месте, как самый мелкий из бесов.

— Не, а в натуре, чё ты их гонишь-то? Сами пришли — сами предложили, — настаивал младший с сальной ухмылкой. — Чё не взять-то, а?

Вот тут Малыш и заорала то ли от бешенства, то ли от ужаса:

— Только попробуй, мразина!! Засудим — пикнуть не успеешь!!

— Возни много, — сказал как плюнул старший. — И вони потом не оберёшься.

И оба они под пронзительный свист Ленки удалились в родные казенные пенаты. Дверь хлопнула, а я готова была гиеной выть от досады. Короче, гиена пошла домой. Ленка и Малыш шли за мной следом, негромко переговариваясь.

— Ну, и чё добились? — задиралась Ленка к ни в чём не повинной ссутулившейся баскетболистке.

— А ты чё ждала? — лениво отбивалась Малыш.

— Да особо как-то и ничего, — ответила Ленка. Было ясно, что она утратила интерес и к разговору, и к Акции.

Я резко разозлилась на Ленку — без переходов и реверансов.

— А чего спрашиваешь?

— Нас могли вместе с ними закрыть!

Ленка повернулась к Малышу:

— Нет, ты видела ту — в углу?! Красотенюшка вообще — какой фонарь на всю скулу!!

— Не могли! — я уже орала. — Сто раз объясняла! Мы — с документами. И клиенты на нас не лежали.

— Но нас могли втупую отметелить, — резонно заметила Ленка. — За нарушение общественного спокойствия!

— Не-а. Не могли, — простодушно вставила Малыш. — В отделении же камеры: они же, суки, друг за другом следят же.

— Слушай, а ты чё хотела-то?.. — Ну вот, завелась снова, хотя сто раз обо всём поговорили. — Чё хотела-то?

Я остановилась и заставила их остановиться. Я стояла напротив маленькой Ленки и сверлила её взглядом. А Ленка, святая простота, пожала плечами, пнула камушек.

— Да просто как-то всё это не по мне. Ничё такого не делаем. Скучно же!

— А-а! — улыбнулась я широко и дико. — Ну ладно, пока!

Я развернулась и пошла. Зная девчонок, я была уверена, что ни одна не рискнёт сделать даже шаг следом. Вот сейчас будут стоять, и Ленка заканючит, и Малыш её утешит и уговорит, что надо пойти домой.

Малыш укоризненно посмотрела на Ленку, которая тут же развела руками.

— Чё?! Чё я-то? Просто сказала, что думала! — зачастила Ленка, подталкивая Малыша в бок плечом. — Да ладно тебе! Чё, Марго не знаешь?

Малыш толкнула Ленку в ответ, повесила свою руку на её плечо.

— Ты пойми, Малыш, — втолковывала ей Ленка на ходу. — Мы же ей только мешаем. Нет, ну не всегда, конечно. Но вот сейчас, к примеру, ей точно надо подумать.

— Опять, наверное, в три часа ночи нас растолкает и начнёт рассказывать, что придумала, — согласилась Малыш.

— Кстати! А почему мы её слушаем? — с детским любопытством спросила Ленка.

— Ну не знаю. Может, она рассказывает интересно?

После секундной паузы обе заржали. Я их не слышала, но для того, чтобы знать, о чём они болтают, этого и не требовалось. Пусть себе идут домой. Мне надо было пережить фиаско. Провал Акции меня не расстроил — я не настолько наивна, чтобы надеяться на первый блин. Комом? — ну и ладно. Главное — он был.

В таких приятных мыслях я и пребывала ночью на улице, где было тихо и пусто. Но недолго. Прямо передо мной, как двое из ларца, нарисовалась местная шпана. Брюнет, широко раскрыв руки, шёл мне навстречу, как к старой знакомой.

— Ой, а мы тут идём и думаем, а где бы нам бабца раздобыть? Да так, чтоб посговорчивей, а!

Второй — хмурый ублюдок со сросшимися на переносице бровями — ни на секунду не отводил глаз от моей груди.

— Настоящие мужики за секс денег не берут, — буркнул он то, что веками говорили в его долбаной семье мужчины.

Я отступила к стене и быстро выловила из сумки телефон.

— А ты не боись! — улыбнулся мне Брюнет. — Если чё, мы с твоим сутером перетрём. Ты главное — нас не обидь, и всё пучком будет!

Бровь ухватил всей пятернёй свою мотню и, брызгая слюной, заржал:

— Так уже пучком! У меня!

— Слушайте, ребята, вы ошиблись, — я старалась говорить убедительно. — Я — не проститутка. У нас просто вечеринка была. Ну, маскарад! Ну, в костюмах все должны были прийти! — я с ужасом услышала слёзы в своём голосе. — Я работаю в отделении! Здесь — ну, в нашем участке!

Я быстро вынула из сумки пропуск в бассейн и вытянула вперёд в дрожащей руке, молясь, чтобы темнота, алкоголь или их природная тупость помешали разобрать буквы.

Брюнет вальяжно сделал два шага ко мне.

— Я тебе тайну открою, — сказал он проникновенно. — Нам — по хрен!

— Умоляю!! — заорала я.

Подействовало. Брюнет смерил меня взглядом с головы до ног и милостиво пошёл на сделку:

— Сиськи покажи. Сама. Тогда отпустим.

Бровь чуть мотню свою не оторвал от нетерпения.

Я посмотрела в глаза Брюнету: если бы могла, вскрыла бы ему взглядом черепную коробку, чтобы понять, правду сказал или разводит. Выбор-то у меня был невелик. И я, возложив тупые надежды на свои сиськи, задрала майку к небу. На секунду мне даже поверилось, что вышло.

— Я доволен. А ты? — кинул Брюнет через плечо Брови.

— А я — нет, — рявкнул тот в ответ.

Брюнет посмотрел на меня, виновато пожал плечами — мол, извини, дорогая, но братан недоволен. И это движение стало отмашкой, выстрелом сигнального пистолета для Брови.

Паника прошила меня всю разом. Я вжалась спиной в стену. А кони всё ржали и наступали. Я вспомнила проститутку, которая визжала в мои десять лет. Только сейчас это была я. Это я визжала пронзительно, отчаянно, коротко. Первый удар я даже не осознала, — просто какое-то неуловимое резкое движение, — и мои глаза взорвались. Где-то вдалеке услышался глухой и противный стук.

«Стена…»

И я упала.

Ещё один стук — колючий и влажный.

«Асфальт…»

Я попыталась отползти.

Беззвучно завизжала грудь, — меня тащили за ноги по асфальту. «В уголок, чтоб никто не уволок…»

Я сильно лягнула темноту ногой.

Моё тело резко перевернулось, и луну закрыла чья-то рожа. Широкие ноздри, тонкие губы, тёмная родинка на правой скуле. Я отвернулась и упёрлась взглядом в смазанную лужу.

«Надо же! И здесь ты…» — подумала я, любуясь на луну, которая начала мерно сотрясаться от мерных толчков. Я закрыла глаза.

Прошло три года, и сквозь темноту я услышала другие голоса.

— Эка её уделали, — произнёс кто-то вполне спокойно.

— Вколи ей! — занервничал женский голос и с досадой добавил: — Чего любуешься?!

Я медленно открыла глаза и увидела склонившуюся надо мной морду Микки Мауса, который тут же начал меня отчитывать:

— Вот чего ты тут забыла-то? Кто в этом районе работает, а?! — он явно злился. — Не проститутка, а самоубийца, бля!

Я мило улыбнулась и сказала:

— Я не проститутка.

— Ну да! — усмехнулся Микки Маус. — А я — не Микки Маус!

Я хотела возразить, но звук выключили, и свет тоже.

Очнулась я в больнице. И, даже еще не открыв глаза, переполнилась претензиями и обидами. Во-первых, почему мне больно? Во-вторых, почему мне, на фиг, ТАК больно?! И, в-третьих, какая сволочь не завинтила кран?!

Я с трудом открыла глаза и попыталась осмотреться.

«Живого места на ней не было», — классик так бы и сказал.

Ситуация требовала реплики.

— Бляяя… — прохрипела я в угоду ситуации, хотя сразу как-то кожей почувствовала, что рядом никого нет.

Дверь в палату тихо открылась, и вошла Маргарет Тэтчер в белом халате. Вот старая жопа! — ещё и бейджик на грудь повесила «М. Тэтчер». Наверное, чтобы я не перепутала. За её спиной — всё как положено — маячил тонкий высокий темноволосый вылизанный с раскрытой папкой в руках.

— Ещё одна? — спросила она в сторону, не сводя с меня глаз.

Тонкий высокий темноволосый вылизанный с раскрытой папкой в руках кивнул. Маргарет Тэтчер искоса глянула в раскрытую папку и недовольно поморщилась.

— Только что ж вы все так учиться не любите?! — она, наконец, обратилась прямо ко мне. — Старый мир переделаешь, а новый на чём построишь? — она наклонилась, и я почувствовала, как от неё здорово пахнет. — Ты же — дурочка, Марго. Ни образования, ни стиля у тебя нет.

Она права. Мне нечего было ей сказать. И Маргарет Тэтчер, недовольно дёрнув плечом, вышла из палаты. Тонкий высокий темноволосый вылизанный с раскрытой папкой в руках с извиняющейся улыбкой посмотрел на меня и вдруг развязно подмигнул! Я скосила почти здоровый, почти открытый глаз на капельницу.

— Чё это мне тут вкатили? — спросила я сама себя.

— Антибиотики, — последовал ответ.

Я, в принципе, была готова к беседе с кем бы то ни было. Поэтому когда на край моей кровати присела Клеопатра с приветливой и милостивой улыбкой королевы всех королев, я улыбнулась ей в ответ.

— Марго, — сказала она проникновенно, — ведь заебали уже мужики своей простотой! Всё для них — и красота, и диеты.

— Ну, допустим, — покорно согласилась я и на всякий случай решила уточнить: — А ты кто?

Клеопатра весело, заразительно и звонко рассмеялась.

— Эта старая феминистка Тэтчер права! — Клеопатра чуть наклонилась ко мне и проникновенно, нежно произнесла: — Ты действительно тупая! Впрочем, это неважно! — Тут её осенила какая-то мысль, и Клеопатра радостно вспыхнула: — Точнее, именно это и важно! Если они не желали слышать умных женщин, значит, это ни хера не работает.

Я смотрела на неё во все глаза. Клеопатра погладила меня по щеке.

— Пришло твоё время!

— А чё это вы все как сговорились? Чё это я тупая?! — возмутилась я.

Клеопатра поёрзала на кровати и положила руку на мой лоб.

— Да ты не расстраивайся! Это — хорошо. Главное, что у тебя есть сиськи. Мозги проигрывали тысячелетиями. Надо попробовать что-то другое.

— Сиськи? — переспросила я.

— Именно!

Я улыбнулась и закрыла глаза: это — бунт сознания. Ну и ладно!

— Хочешь молока? — спросила Клеопатра.

Я закрыла глаза и кивнула. Моих губ коснулось холодное стекло. Я сделала глоток и открыла глаза. Прямо на меня шла женщина-боксёр с голой грудью, с цветным флагом в руке, в сопровождении тонкого высокого темноволосого вылизанного.

— Это чего?.. — одними губами спросила я.

— Свобода. Делакруа, — одними губами из-за плеча женщины-боксёра подсказал мне тонкий высокий темноволосый вылизанный.

Свобода грузно опустилась на мою кровать, зажала между пальцами сигарету. Получив огня прямо из ладоней сопровождающего, она затянулась и сильно выдохнула.

— А ты как думала? — усмехнулась Свобода. — Хочешь мир перевернуть? Я тоже хотела. А что вышло? — Она шлёпнула себя по голой ляжке. — Ты, Марго, хоть и дурочка, а шанс получила. Не просри его.

Свобода наклонилась к моему лицу и очень убедительно сказала:

— Ведь если не ты, так другая придёт. Потому что пора уже. Время — оно самое!

Свобода щелчком отшвырнула бычок в сторону, и тонкий высокий темноволосый вылизанный ловко его поймал. Свобода опять посмотрела на меня и подмигнула.

— Ты понимаешь, что ты — социопатка? Что ты не любишь людей и никогда их не полюбишь? Здесь без вариантов. Ты понимаешь это?

Знаете, когда Свобода с голой грудью задаёт вам такой прямой вопрос, осознаёшь моментально тот великолепный крен, который дала твоя крыша. Поэтому я без промедления ответила:

— Да. В смысле, понимаю и принимаю.

Свобода удовлетворённо хмыкнула:

— Ну тогда тебе прямая дорога в бренды и тренды. А то, что с тобой случилось этой ночью, считай скачухой и начальным нематериальным капиталом. Теперь ты точно получила точку отсчёта. Я понятно излагаю?

«Ещё бы не понятно!! — это ж я сама и говорю себе!» — подумала я, а вслух ответила: