Прямо и налево. Роман

— Я всё поняла.

— Сильно сомневаюсь, — вздохнула Свобода и величественно испарилась.

Её растворение ознаменовалось дождём, только вместо капель воды на меня падали деньги. Купюры всех стран мира, плавно кружась, опускались на моё искалеченное тело, лицо и руки. Тот, кто сказал, что не в деньгах счастье, явно был мужиком. Который получал много-много красивого хрустящего бабла!..

Я никогда не понимала, как можно думать над загадкой: что было раньше — курица или яйцо? Тот, кто рожает, тот и был первым. В смысле — курица. И о чём тут думать? Отсюда вытекает ещё один момент. Если курица признаётся началом начал, то она должна быть правителем, а при более удачном раскладе — диктатором. И скажите мне, почему же по факту признанный правитель и несостоявшийся диктатор должен влачить жалкое существование, облизываясь на высокие зарплаты и тёплые местечки мужчин? Почему же её насилуют, унижают, а в некоторых странах убивают? Стоп. Мысль про некоторые страны была более чем удачной: она была находкой. Я подумала, что таких, как я (а я, по счастливому стечению обстоятельств, попала в категорию подвергшихся насилию!), очень много в странах третьего мира. Например, в каком-нибудь Египте какой-нибудь египтянин легко может творить такое безнаказанно, потому что там, в этом самом Египте, женщину в говно не ставят. Нет, ну сказать, что Акция была первым блином, который вышел комом, я решительно не могла! Это — удача. Женщина, которая пережила насилие и подняла голову и призвала всех женщин мира сделать то же самое, это сначала лидер, а потом и символ. А на символ всегда найдутся покупатели. Свобода была права — я получила начальный нематериальный капитал. А ещё я очень хорошо запомнила взгляд Брови, когда стояла перед ним, задрав майку. Руки у него сами по себе сложились в чашечки, а над головой дымилась надпись «Сиськи!!». Каждая из них, как магнит, притягивала к себе и лишала его зачатков трезвомыслия. Я продам эту идею. Задорого. Про меня снимут кино. Или два. Я буду, буду звездой.

В тот момент, когда я шла по красной дорожке под вспышки фотоаппаратов, в палату влетела Ленка. За ней скачками двигалась Малыш. И я видела, что задача номер один для Малыша сейчас — не допустить, чтобы Ленка своими худенькими ручонками удушила чудом спасённую великолепную мученицу Марго. Малыш всё же поймала Ленку и силой усадила её на дальний край кровати. И сейчас та сидела там и омывала мои ноги своими слезами, приговаривая отчаянно и любовно:

— Сволочь ты, Марго! Скотина конченная!

— Если бы мы знали… — тихо начала Малыш.

— Ну вот ты чё такая большая и такая дурная, а?! — засмеялась я. — Если бы я сама знала, я бы вообще всю неделю дома сидела.

Надо же, вру ей прямо в глаза, а она этого не видит.

— Ты о нас подумала?! Ты вообще подумала, что с нами-то будет?! — всё пыталась пристыдить меня Ленка.

— Ну, извини! — глядя на эту святую простоту, я даже злиться не могла. — Вот о вас я как-то не думала, когда меня драли две гонорейные твари!! Скройся с глаз моих, придурок!

Ленка стремглав вынеслась из палаты. Малыш тяжеловато последовала за ней, бросив на меня осуждающий взгляд. Я вытянула ноги и опять уставилась в потолок.

Да, я никого не люблю. И мне не жмёт, и не давит, и вообще. Достаточно того, что к девчонкам своим я отношусь хорошо. Конечно, если они не порют напропалую. Да, приходится периодически делать им уступки, — но! — в мелочах. Мне нужна армия. На этих двух её не построишь, но без этих двух мне сейчас нельзя. Ленка всегда возражает мне — из чувства детского противоречия и любви, которую изо всех сил скрывает. Малыш всегда согласна со мной — из чувства самосохранения. И то, и другое удобно. Но всё равно приходится постоянно вдалбливать в эти головы, что я умнее, а следовательно, лучше. Трио уродливое, согласна. Но жизнеспособное. И это главное.

А потолок расцветал ярко-красными маками с чёрными тычинками. Одна тычинка вдруг разрослась до размеров огромного зрачка. Его круг за кругом стала обматывать ярко-зелёная радужная оболочка. Её окаймили веки. Их опушили ресницы. И вот смотрит на меня прямо с потолка, не моргая, огромный прекрасный глаз. Набухает кристально чистая слеза и обрушивается на меня солёным потоком. Вот что самое классное в бабах — это немереное количество слёз, любви и сочувствия! Их слёзы — это океан. Их любовь — это земля. Их сочувствие — это, бля, рычаг!!

— Ко мне!! Обе!! — заорала я на всю больницу. И продолжала орать, когда запыхавшиеся мои волонтёры влетели в палату.

— Шоу, конкурсы, анорексия, шмотки — всё напоказ! И всё — для мужиков! На самом деле в каждом супермаркете товаров для мужиков просто нет!! Тампоны, прокладки — нам! Продукты — нам! Вантузы, плоскогубцы, шланги — тоже нам! Потому что мы — главные потребители всего этого говна!! — я сама ошалела от вывода, к которому только что пришла. — Если экономика работает на нас, какого хера мы до сих пор работаем на неё?!

— Марго, ты бы полежала, а? — робко сказала Ленка.

— Рот закрой. Мы — армия. Сейчас нас трое. Завтра будет тридцать. Послезавтра — три тысячи.

— Послепослезавтра — тридцать тысяч, — послушно подсчитала Малыш.

— Рот закрой. — И, выждав паузу, я торжественно объявила: — Я хочу менять мир.

— Всё. Пиздец, — тихо и обречённо сказала Ленка Малышу.

— Точно. Посттравматический синдром, — тихо и обречённо ответила ей Малыш.

— А знаете почему? — вопросила я их с вызовом.

— Почему — пиздец? — уточнила Ленка.

— Почему — сидром? — уточнила Малыш.

Нет, ну надо было усрать момент?!

— Почему всё получится, — пояснила я им. Хотела продолжить, но накал неожиданно спал, и у меня закружилась голова.

— Почему у нас всё получится… — робко подсказала Малыш.

— Потому что мы — сила, — невнятно пробормотала я, уже отлетая в потолок, прямо в центр огромного зрачка. — Я соберу её в кулак и…

Нет, это даже хорошо, что я вырубилась, потому что, чует моё чёрное сердце, понесла бы я дальше такую ахинею, которая потом жгла бы меня всякий раз наедине с самой собой. А поскольку наедине — это ключевое слово моей натуры, жгла бы она меня постоянно. Я люблю красиво говорить. Просто не всегда красиво получается.

— А ты как думала, милая моя? Захотела говорить красиво, и оно само вдруг получится? Нееет! Так не бывает. Этому учиться надо.

Голос был женский, противный, треснутый. Я со вздохом открыла глаза. Женщина стояла не одна, а со второй женщиной рядом. Обе были похожи друг на друга то ли выражением лиц, то ли каким-то общим покроем фигур, одежды и исходящим от них запахом махорки. Не дожидаясь моего вопроса (ну или просто потому что Тэтчер им уже наябедничала) обе чуть вынесли вперёд свои хрупкие корпусы.

— Клара Цеткин, — сказала одна.

— Роза Люксембург, — сказала вторая.

Ситуацию это не прояснило. Скорее наоборот. Я вздохнула, ожидая услышать, что я тупая. Тем более, что начало уже было положено: вступление про учение и красивые речи я отлично расслышала.

На всякий случай спросила:

— А вы что, как бы, уже того? Ну, в смысле, тоже уже умерли?

Клара вскинула неровно выщипанные брови. А Роза хрюкнула презрительно.

— А кто ещё, — аккуратно подбирая слова, спросила Клара, — уже умер?

— А все! — засмеялась я.

Реальность моя, нереальная для других, меня веселила и наводила на мысли о том, что я, оказывается, совсем не против компании неизвестных мне личностей, пусть даже и придерживающихся единодушного, отнюдь не лестного мнения о моих умственных способностях.

Роза гордо вскинула голову.

— Я надеюсь умереть на своём посту — на улице или в тюрьме.

Я смотрела на неё, не моргая пару секунд, а потом просто зашлась от хохота. А смеяться было больно!

— Если вы проститутка, то мне обязательно! — просто вот обязательно нужно увидеть вашу клиентуру!!

Беседа потекла рекой — как застолье.

— Ты, Марго, так категорична! — а это плохо для лидера, — втолковывала мне Клара.

— Ты говоришь, что мужики — это зло, а они-то, Марго, и есть сладость, — убеждала Роза.

— Отъебитесь, — беззлобно огрызнулась я. — Конечно, сладость! Кто бы спорил?! Странно, что про каждую из вас в Википедии по страничке накатали!

— Так ты знаешь, кто мы? — удивились они синхронно.

— Вы такие смешные! — меня, кажется, прорвало. — Решили сами для себя, что я тупая. Решили, что я — сексистка.

— А что, нет? — вкрапила тихий вопрос Роза.

— …И ни одной никуда не влетело самое очевидное! Девушки, милые, я — социопатка. Всегда ею была и отлетаю, кажется, в том же статусе! Неужели вы думаете, что я не понимаю, кто бы мог купить меня? Точнее, мой бренд?! Мужики! — они и только они!!

Роза и Клара переглянулись и зацокали. Что значила эта старческая азбука Морзе, неизвестно. Только уходить они не собирались. Расположились на широком подоконнике. Свернули пахитоски из чего-то очень крепкого (потому что тотчас, как прикурили, страшно и привычно закашлялись обе) и очень вонючего (потому что тотчас, как они выдохнули, закашлялась я). Странно, но эти две морщинистые барышни с такими узкими взглядами, неприглядными мордами и громкими судьбами были мне сейчас приятнее, чем Клеопатра со всем её расписным золотом по телу.

Я так и осталась там, в компании этих персонажей, — ну не зря же я читала всю свою сознательную жизнь с жадностью, которая пугала меня саму!

Ленка так и не узнала, что я договорилась с её участковым. И он ходил и ходил, доставал её, угрожал до тех пор, пока не появилась на сияющем горизонте я.

Малыш тоже осталась в счастливом неведении, что трое приставших ко мне молокососов, от которых она хотела меня спасти, были моими старыми приятелями.

Да, я не доучилась в Университете С Большой Буквы, но не от недостатка ума, а от его переизбытка. Было бы слишком просто пойти по той дорожке, по которой ежедневно и ежегодно ходит целая толпа человекоединиц. Я — другая. И жила по-другому.

За то время, пока я ещё была в коме, кто-то из тех двоих выложил отснятое на мобильник под каким-то странным углом видео с шикарной сценой: я лежу на мокром асфальте и тихонько (бля, даже эротично!) постанываю. Называлось видео «Хочу как — умираю!». Могу представить себе Ленку, которая сквозь потоки слёз и соплей говорила, глядя на монитор, что порно — говно, что её порно лучше, что мне не надо расстраиваться. Могу представить, как мучилась Малыш в тщетных попытках утешить Ленку и не признаться, что это именно я дала ей свой мобильник и велела выложить видео, снятое четвёртым, оставшимся за кадром участником этой постановки, в сеть. Могу представить тот краткий ажиотаж, который это видео вызвало. Но поскольку я находилась далеко, забраться на эту краткую волну было некому. И незачем.

Я уходила. С каждым днём всё дальше. И с каждым днём становилось всё легче. Скоро уйду совсем. И не потому что меня изнасиловали — вы же понимаете, что насилия-то и не было? — а потому что какой-то слишком самостоятельный и самый умный тромб решил уйти в свободное плавание по моим венам, и попёрся он на хрен против общего течения крови. Совсем как я.

Что ж, сейчас брендом в тренде я не стала.

Посмотрим, что будет в следующий раз.

1991 — Полёты

— Маргоооо!!! Маргооо!!

Крик заливал вселенную, в которой жили люди, ездили машины, летали самолёты и всё такое прочее в обычном ритме обычного советского фильма на широкоформатном экране кинотеатра имени Камиля Ярматова.

И в этой же вселенной какая-то женщина летела вниз по мокрым, только что вымытым ступенькам с четвёртого поднебесного на первый спасительный с девочкой на руках. Девочка смотрела в потолок и как никогда ощущала то полное свинство, автором которого — опять! — была она. Девочка молилась и обещала всем и каждому, кто живёт там, наверху, что никогда-никогда-ни-за-что-ни-про-что она больше так не будет. К сожалению, эта девочка всегда давала обещания, сдерживать которые ей и в голову не приходило. Она просто забывала их, как только буря послушно ложилась у ног всемогущей женщины, которая сейчас бежала уже по улице, к дороге, чтобы поймать машину. Деревья и асфальт расступались перед этой женщиной. Люди прыгали обратно в свои квартиры прямо через окна с малышами, которых вывели на прогулку. Бульдозер испугался и уехал в парк. Мама этой женщины на другом конце района вскочила на ноги и тоже помчалась вниз — с четвёртого поднебесного на первый спасительный. Такова была сила этой женщины. Такова была её любовь к своей ненаглядной Марго, которая сейчас болтала ножками в такт бегу женщины и открывала небу разодранный подбородок. На затылке набухала огромная шишка. Но шишка была просто милым пустяком в сравнении с алой кровью, заливавшей весь мир. Капли должны были расцветать маками с чёрными тычинками. Но они сворачивались моментально, едва коснувшись земли.

— И это хорошо, — сказал хирург. Он сумел устоять против женщины, отобрал у неё ребёнка и скрылся, как злой герой без плаща, в операционной.

Женщина бегала по коридору больницы — от двери в операционную до двери в следующий блок. Она жила сейчас этим коридором, этой звуковой дорожкой: зажав уши ладонями, она слышала, как её ребёнок заходится от крика: шили то ли «наживую», то ли хрен его знает как. Женщина, может, и разбила бы дверь плечом, но мысль, что этим она помешает Марго быть красивой и целой, останавливала её. Так и бегала женщина от двери к двери, словно разбегалась, чтобы набрать скорость, а добежав, ломалась перед детским криком.

Марго, конечно, выжила. Марго, конечно, запомнила, как она всё испортила. Марго, конечно, продолжала ходить в тот двор, куда ей строго-настрого запрещено было соваться и до падения с качели (на которой она всё равно продолжала кататься) и уж тем более после. Марго была сволочь. Ею и осталась.

Нет, ну а что?! — я такая, какая есть. И вот что я вам скажу. Никакое воспитание, никакие обстоятельства, никакие жизненные блага или их отсутствие не имеют значения и не играют роли. Человек — это как детская пластмассовая машинка. Если её сделали красной гоночной, она не станет грузовиком с деревянным бортом. Вот как ты её ни натирай тряпочкой, на какую стеклянную-престеклянную полку ни ставь, какие бантики-брелочки ни вешай, она, блин, останется тем, чем её сделали.

Но было страшно. Очень. Когда я упала с качели, не боль обожгла меня, а мысль: что я скажу маме?! Я услышала издалека громкий напряжённый возглас и, лёжа на земле, подняла голову. Я хотела обернуться. Не успела. Это и спасло моё лицо. Низкие качели с массивной доской, рассчитанной на двоих пассажиров, летели на меня. Я лежала на земле. Я подняла голову. Мне кричали «Не поднимайся!!». Качели ударили меня по затылку. Глаза не вылетели из черепа — значит, сила удара была совместима с жизнью. Правда, если бы я успела всё же обернуться на голос, лицо моё было бы совместимо только со смертью. Даже сейчас я не могу себе представить, во что превратились бы мои глаза, нос, губы, лоб, если бы… Судьба показала себя с лучшей стороны. Боюсь вспоминать, думать и говорить вслух об этом случае, но всем своим существом, как только на внутреннем горизонте замаячит малейший намёк на тот летний день, я выливаюсь через край, и вся я — сплошная благодарность. Быть красивой несчастливой — это одно. А вот быть изуродованной несчастливой — это, простите, совсем другое. Спасибо тебе, моя дорогая.

Ходить в «Оксанин двор» мне было запрещено по очевидной причине: далеко от окна, из которого меня можно увидеть и из которого меня можно позвать. Причина эта была очевидна только маме. Не мне.

Этот двор был как волшебная коробка с подарками.

Здесь в одном из двух подъездов жила собачка, короткошёрстная и низкорослая модница. Гуляла она исключительно в розовых бусах. Имени своего никому не называла. А нагулявшись, скрывалась в дверях подъезда, не давая никакой возможности узнать, кто же её хозяйка. Девчонки думали, что это придурочная старушенция — тоже та ещё модница, в морковного цвета помаде фланировавшая за хлебом каждый вечер. А мне почему-то казалось, что это хозяин — такой странный, толстый, замкнутый, лысеющий дядька, которого обязательно надо обойти стороной, если встретишь ненароком на улице.

Здесь на вторых этажах каждого из двух подъездов жили алкоголики. Детское восприятие моментально отделяло их от обычной (то есть моей) жизни. Были они все разные — по комплекции и комплектации, — но нечто общее, неземное нёс в себе каждый и каждая. Женщины-алкоголики почему-то всегда были гораздо интереснее и краше мужчин-алкоголиков. Мужчины были как братья наши меньшие — с этим выражением нас познакомила воспитательница в группе. Она объяснила и привела примеры. Я, конечно, знала, что мужчины не животные, а вовсе люди. Только мужчины-алкоголики, странно пахнущие, — отталкивая и притягивая одновременно, — в моих глазах были существами другого толка. Их было жалко.

Здесь с восьмого этажа одного из двух подъездов однажды летала женщина: полёт был кратким и ослепительным. Так вечером сказала каким-то серым шёпотом мама папе. Мама ходила каждое утро на автобусную остановку через этот двор. Ей и посчастливилось увидеть всё — и полёт, и приземление, и мгновенно образовавшийся и разросшийся круг соседей. Приземлившаяся женщина была в комбинации, в колготках и в сапогах.

— На работу собралась, — убеждённо шептала мама.

Мама потом пила целый вечер. А папа её утешал, заботливо подливая ей в рюмку и не забывая о себе. А я сидела в своей комнате и думала: а чего же так убиваться? Вот мне, например, так не повезло, мне и надо горевать! А вот она чего плачет? А вот мне как теперь быть? А я вот не увидела и не почувствовала! А ведь история сама пришла ко мне в дом и в уши и теперь требовала развития!..

Спустя десять лет история эта нашла продолжение в коротком рассказе одной моей приятельницы. Она поступила так, как хотела поступить я. Только ей повезло. Она сидела у окна и вдруг обратила внимание на крышу 13-этажки напротив. Там на ветру покачивалась девушка. Ветер победил, и девушка осенним листом спланировала вниз. Приятельница моя даже не стала дожидаться декораций в виде соседей и хрестоматийной озвучки сиреной «Скорой». Приятельница моя бросилась к своей печатной машинке и в полчаса разделалась с рассказом. Приятельница моя грубоватые мои замечания насчёт совести-доблести (за которыми стояла самая настоящая зависть) отмела одной рукой, второй же указала на титульный лист, где на самом верху красовалось имя автора.

В шесть лет я поняла две вещи. Первая: когда-нибудь я умру, — и сердчишко моё сжалось от страха и возмущения — как же так? Вторая: прежде чем я когда-нибудь умру, я просто обязана стать величиной. Конечно, я не мыслила такими понятиями — это было просто ощущение, ощущение великого объёма, который должен был принадлежать мне. Честно сказать, я была уверена, что он уже принадлежит мне, просто я ещё не обналичила соответствующий чек.

Смерть стала причалом для моего точечного и, что уж тут, горячечного внимания. Это я позже узнала, что написать комедию в разы сложнее, чем трагедию. И дело не в творческом темпераменте, а в том, на что проще всего, с полпинка разводится адресат. Люди. Они любят драмы, склоки, трагедии и просто перепалки. Нет ничего слаще, чем смерть как тема для разговора, — смерть, что обошла рассказчика и слушателя стороной, но всё же оставила чёткий, как скелет динозавра, след и милостиво позволила о себе поведать. Кроме того, именно она, распрекрасная, как французская маркиза, была всегда где-то поблизости. Она меня окружала. Она порхала и посылала мне воздушные поцелуи. Она была постоянно рядом, но на глаза мне не попадалась. А мне так нужно было увидеть! — во все глаза, обоими глазами, жадными и воспалёнными ожиданием. Увидеть, чтобы написать. От первого лица.

Все, кто хотел уберечь меня от этой жизни, молодцы и супергерои. Говорю искренне, от всего сердца. Меня хранили люди, животные, предметы, автобусы и иногда трамвай №2. По указке свыше, не иначе. Потому что объяснить моё присутствие на земле наличием у меня девяти жизней невозможно: я с лёгкостью вспомню — до взгляда, до запаха — двенадцать случаев ярких и ещё штук пять более размытых алкоголем, когда я должна была умереть, погибнуть, сгинуть, сдохнуть начисто. Но глагол «должна» в этом случае, как, впрочем, и во многих других, был ко мне неприменим. И вот почему. Я была нужна. Меня надо было сохранить в целости до определённого момента, время прихода которого мне, увы, было неизвестно.

Но что же я имела с этой своей маниакальной жаждой?

Вот типичный пример того времени.

Верхом неприличия со стороны удачи и судьбы было краткое сообщение от моей подружки, с которой мы прятались в кустах от другой дворовой команды.

— Сегодня женщину трамвай зарезал, — бросила она мне через плечо, внимательно отслеживая взглядом противников, рыскающих по двору в поисках нас.

— Чего? — я вмиг охрипла.

— Ничего, — отрезала подружка, потом сжалилась и рассказала: — Толстая такая. Бабка почти. Короче, трамвай ей ноги переехал. Отрезал совсем. Она лежала, металась, а потом умерла. Даже «Скорой» не дождалась.

«Зато тебя дождалась!» — со злостью подумала я. Нет, ну вот как так, а?! Смерть, которая была загадочной и вообще недотрогой, взяла и показалась и покрутилась на ножке прямо перед этой егозливой, неопрятной и совершенно невнимательной соседской девчонкой! Перед человеком, который не мог её оценить! В горькой печали я вышла из кустов и добровольно сдалась. Подружка прошипела мне в спину что-то легкоматерное и ушмыгнула в другие кусты, пока противники мелкими перебежками окружали шиповник, из-под которого явилась им я.

Сидя на скамейке, я болтала ногами и прикидывала, чего ещё такого интересного могло бы произойти на этих трамвайных путях, но только обязательно в моём присутствии. Мне представлялась плачущая из-за потери кошелька кудрявая мамашка, напрочь забывшая про коляску с ребёнком. Младенец верещит. Трамвай гремит. Лицо водителя вытягивается от ужаса. Он чего-то тянет на себя или в сторону (я плохо представляла себе тормозную систему трамвая). А я стою в стороне и вижу всё до мельчайших подробностей, а ровно за четверть секунды до неизбежной маленькой смерти я дёргаю коляску на себя. Младенец взлетает в небо и падает в руки мамаши, которая теперь уже ревёт от страха. Потому что (и я бы это обязательно просканировала) мамаша непременно должна была бы оцепенеть от ужаса, видя трамвай с раскрытой пастью, надвигающийся на её чадо.

Я понимала одно: зафиксировать необычное, шокирующее и страшное с помощью лёгких, почти невесомых букв — это зачёт. Я была помешана на книгах. Их я считала друзьями и богами. Не авторов, не издателей, не твёрдые или мягкие переплёты, а именно книги. Не подвластные времени и исчезновению, вечные как воздух, всемогущие и всеобъемлющие книги — единственная возможность оставлять следы после себя. Да! — чёткие, как скелет динозавра!

…Учебный год сменялся каникулами. Каникулам резал артерии следующий учебный год. Я получала похвальные листы и грамоты и злилась. Быть лучшей в классе и при этом быть сорвиголовой — это надо уметь. Я умела. Для меня это было важно. Очень важно.

Жила-была девочка. Она была названа самой плохой на свете ещё до того, как вступила в пубертатный период, который, собственно, и мог бы оправдать её поведение. То есть, девочка была плохая без видимых причин. Она сделала свечку из пяти 100-долларовых купюр, выуженных из материнского кошелька. Она нацарапала гвоздём «Помой меня!» на новенькой папиной машине. Она отрезала собаке хвост без анестезии и причин для ампутации. Она выколола кошке глаза — примерно так же. Она звонила в Белый Дом регулярно, требуя к трубке дочку президента. И многое, многое другое и всякое.

На мой взгляд, эта девочка была дурочка. Хочешь вести себя как вздумается — пожалуйста! Само желание это похвально. Но зачем выставлять напоказ все те глупости, что ты творишь? Да, я убеждена в беспросветной глупости человеческих желаний — потаённых, сокровенных, рассчитанных на тебя одну. Но я также убеждена в неотъемлемом праве на реализацию этих потаённых, сокровенных, рассчитанных на тебя одну желаний. Жить так не проще, нет. Но определённо веселее: ты постоянно находишься под грузом тайны и, конечно, под грузом обязанности эту тайну беречь. Сладко! А шалить, поганить всё и гадить без перерыва и без основной идеи не только скучно, но и глупо. Такого я себе позволить не могла.