От Гомера до Толстого

«Темные века» средневековья от V до IX века — самое, пожалуй, смутное время в поступательном историческом процессе. С огнем и мечом проходит неостановимая орда по цветущим землям и городам, хотя уже и тронутым разложением изнутри, разрушая на своем пути не только чуждые ей, гармонично вписанные в природу храмы и амфитеатры, но и изящные виллы и дворцы со стенными росписями и мозаичными полами. Где порфироносные Афины? Что сталось с роскошным Римом с его беломраморным Форумом и неповторимым Колизеем? Сплошные развалины и горы каменного мусора — вот жалкая картина, которую застал Микеланджело, впервые оказавшись в «вечном городе».

Однако не стоит торопиться с выводами и впадать в пессимизм. Если отринуть зашкаливающие эмоции и объективно проанализировать произошедшее, то приходишь к выводу, что все закономерно. Во всяком поступательном процессе есть свои взлеты и падения, и тут, на переломе эпох, происходит естественная смена цивилизаций: на обломках экономики, основанной на принудительном труде рабов, начинают складываться значительно более эффективные феодальные отношения, да и новая религия носит в своей основе более нравственный гуманный характер, хотя и во многом отходит от естественного природного начала.

Конечно, все это меняется постепенно, и если в первые века после падения Римской империи население Западной Европы представляет из себя бурлящий котел смешения завоевателей с выжившей частью коренного населения, то уже через 3—4 столетия начинают складываться общие национальные черты народов в еще колеблющихся границах новообразованных стран, всходят первые ростки культуры, пусть еще слабые и наивные по сравнению с великим искусством, наукой и философией античности. Да, немало в этот страшный период было темного и бесчеловечного, но люди всегда оставались людьми и потому не могли думать только о смерти и загробном царстве, как этого требовали от них новые пастыри благочестия.

В период Раннего Средневековья литературный процесс развивается скачкообразно и носит переходный характер, что вполне закономерно. Рядом со зрелой, частично сохранившейся латинской литературой, впитавшей античный опыт и стремящейся не только сохранить, но и развить его, существует устная словесность молодых, полуварварских еще народностей. Образуется как бы два мощных потока, не сливающихся между собой, даже если они одновременно омывают одни и те же земли. И тут перед нами встает вопрос о языках. Казалось бы, все просто: письменный, он же литературный язык — это латынь, которая переходит в раннее Возрождение, фольклор же традиционно продолжает складываться на народных наречиях. Однако в процессе утверждения христианства между ними возникают все более тесные контакты. Так появляются произведения на популярные религиозные сюжеты, написанные уже на новых языках, которые тоже постепенно совершенствуются и к концу Зрелого Средневековья реформируются и принимают близкое к современным звучание. И если Данте свои «Латинские стихотворения» написал на соответствующей им классической латыни, то «Божественную комедию», несмотря на неодобрение ученого сообщества, создал уже на языке народа, очистив его и тем самым превратив в новый национальный итальянский язык, изобилующий всеми употребляемыми и ныне пластами.

Подобное происходило и у других народов. Например, во Франции такую роль сыграли Вийон и Ронсар. Первый, правда, во многом еще связан с просторечной лексикой, а порой и с воровским жаргоном, но второй буквально работает над созданием красивого, поэтического языка непосредственно в процессе творчества. В самом начале, задумав описать свои сердечные переживания, «плененный в двадцать лет красавицей беспечной», он оказался в языковом тупике, увидев, как тогдашний французский «груб, неясен, некрасив.» Однако он, полный творческой энергии, не смирился с этим и приступил, возможно, к главной своей работе:

Тогда для Франции, для языка родного, Трудиться начал я отважно и сурово, Я множил, воскрешал, изобретал слова, И сотворенное прославила молва. Я, древних изучив, открыл свою дорогу, Порядок фразам дал, разнообразье слогу, Я строй поэзии нашел — и волей муз, Как Римлянин и Грек, великим стал француз.

А разве не подобное совершили с древнерусским языком, вышедшим из старославянского, Крылов, Карамзин и, наконец, Пушкин в начале XIX века?

Однако довольно теории, которую можно было бы дать значительно подробнее и глубже. Не будем рассуждать о диалектике философии Средневековья, о превалирующем влиянии схоластики (толковании произведений «отцов церкви») на развитие литературы и особенно живописи, об удивительном жанровом разнообразии первой. Все это требует отдельного разговора. Перейдем к сравнительному анализу конкретных произведений и прежде всего героического эпоса, с которого начинали обзор и античной литературы. Кстати, в конце наших размышлений интересно будет сравнить их в идейном и художественном плане. В заключение только заметим, что, как и в предшествующем периоде, поэзия — королева словесности, время художественной прозы придет позднее.

Глава 2-я. Средневековый эпос

1

Первые эпические сказания возникли, естественно, в недрах народного творчества и передавались певцами-сказителями в устной традиционной форме распева. Они отражали определенные, важные в народной оценке события, выражая свое отношение к ним. Это происходило сначала в период разложения родового строя и продолжилось с развитием феодального уклада жизни. Эпические памятники той переходной эпохи насыщены еще легендарной, мифологической фантастикой о языческих божествах (скандинавская «Старшая эдда»), о богатырских первопредках, сражающихся со сказочными нечеловеческими существами, наводящими на народ ужас и страх (англосаксонский эпос «Беовульф», славянские былины о Соловье-разбойнике), о царях-магах и благородных защитниках от завоевателей (сказания о короле Артуре) и т. д.

С другой стороны, слагались эпические хроники о заселении и обустройстве новых территорий для пришлых племен, например, ирландские и исландские саги, сказания о борьбе между родами и одновременно внутри рода за первенство и утверждение своих прав на обретенную землю и власть (эпос о Кухулине). Интересно, что некоторые сюжеты этих песен носят, как и народные сказки, бродячий характер, их можно встретить в разных странах, находящихся вне каких-либо связей друг с другом. Например встреча отца и сына, разлученных с младенчества последнего, фатальный поединок между ними как правило с трагическим финалом («Песнь о Хильдебранде», «Илья Муромец и Сокольничек»).

Героический эпос Зрелого Средневековья, продолжая традиции народно-эпической литературы, значительно расширяет и углубляет их. Более конкретизировалась историческая основа, потеснив расплывчатую сказочно-мифологическую, усилились патриотический пафос и христианские мотивы. Родовые интересы уступили место национальным, часто связанным борьбой с иноверными завоевателями, где уже превалирует идеологическая основа. Наряду с этим продолжают изображаться, как прежде, те же феодальные усобицы, складывающийся кодекс сеньориально-вассальных отношений, только теперь с упором на то, что нарушения их приводят к тяжелым последствиям для народа и страны в целом.

Однако как ни обширен этот пласт литературы во времени и европейском пространстве, к счастью, хорошо сохранившийся в отличие от античной, мы рассмотрим в качестве примера лишь несколько произведений и сравним национальные особенности, заложенные в истоках их идейного содержания и форме.

2

Вершина немецкого эпоса — «Песнь о Нибелунгах» окончательно сложилась в XII веке в условиях уже развитого феодального общества. Основой ее были исторические события, произошедшие и нашедшие отражение в песнях раннего Средневековья, а именно гибель бургундского королевства и его властителя Гунтера вместе с своими братьями в 451 г. под ударами гуннов и загадочная смерть самого могучего завоевателя Аттилы в 453 г. На раннем этапе это были предания восточногерманских племен, объединившиеся со скандинавскими сказаниями о мифологическом Сигурде (в дальнейшем Зигфриде), восходящие к жанру богатырской сказки-песни с элементами фантастических историй. К концу «Темных веков» этот многосюжетный обширный материал перерабатывается в героическую поэму. Сказочные мотивы частично уступают место пышным описаниям придворной жизни — пиров, турниров, охоты, куртуазного служения Даме; герои, оставаясь воинами, превращаются в учтивых рыцарей. Однако это лишь фон, на котором при внешнем блеске проявляются те же, что и недавно, жестокие нравы, когда конфликт вассального долга и семейных связей при отсутствии элементарного человеколюбия, долженствующего быть хотя бы у женщин, приводит к гибели почти всех героев.

Нельзя не отметить, что безымянный автор во многом продвинулся в поэтическом мастерстве по сравнению с предшественниками: аллитерация заменилась рифмой, усложнился и облагородился язык, живой пульс повествования сохраняется на протяжении всего долгого рассказа. Однако все еще наивно и односторонне даны мотивы поступков персонажей не только при исполнении ими воинского долга, но и при проявлении возвышенных куртуазных чувств. Вообще данная песнь настолько многослойна, что объективно характеризовать ее непросто, это определенный этап не только в развитии эпического жанра, но и литературы страны в целом с учетом национальных особенностей и автора, и его слушателей, собиравшихся на главной площади средневекового города или во дворе старинного замка. Уже в самом начале последние встречаются с героями, предыстория которых известна им, как и древним грекам мифология, из предыдущих устных сказаний (рукопись на средневерхненемецком языке впервые будет опубликована только в 1757 г.).

Главный персонаж «Песни» Зигфрид, сын нидерландского короля Зигмунда, представлен уже в 1-й авентюре как абсолютно идеальный герой из сказочных времен:

Был так высок он духом и так пригож лицом, Что не одной красавице пришлось вздыхать о нем.

Помимо внешности это подтверждают и добытые им в битвах на далеких северных островах еще до событий, описанных в «Песне», клад Нибелунгов и плащ-невидимка, а кроме того его телесная неуязвимость против оружия врагов, за исключением той же «ахиллесовой пяты» — места, куда пал лист от дерева при ритуальном купании его после рождения не святой водой в христианской купели, а в крови сказочного дракона.

Не менее удивительно нарисованы и обе героини. Первая по сюжету Кримхильда поражает своей просто нечеловеческой красотой, которая к финалу не иссякает и через более двух десятков лет. Вот какой увидел ее Зигфрид, сразу как будто окаменев:

Как луч зари багряной из мрачных облаков, Предстала королевна пред взором смельчаков, И все свои печали забыл мгновенно тот, Кто по прекрасной девушке томился целый год. Каменьем драгоценным наряд ее сверкал, А лик, как роза утром, был нежен, светл и ал. Когда б ей повстречался хулитель самый злобный — И тот изъяна б не нашел в красавице подобной.

И кто бы на его месте не окаменел, поскольку красота эта настолько немыслима, что в ней нет ни единой конкретной черты. Рассуждая иронически, портрета с такого описания не нарисовать.

Вторая героиня, Брюнхильда, выделяется нечеловеческой могучей физической силой, подчеркнутой при состязании тоже, казалось бы, с могучими рыцарями:

…щит ее широкий из золота и стали Четыре сильных мужа с натугой поднимали, И был он посредине в три пяди толщиной, Справлялась с ним играючи она рукой одной.

А вот копье, которое «три воина Брюнхильды несли… с трудом», или метательный камень:

…тяжкий камень размером был таков, Что подняли его с трудом 12 смельчаков.

Вся эта сказочная гиперболизация объяснима тем, что герои эпоса носят не совсем реальный характер ко времени окончательного создания, они выросли из исторических преданий скандинавских племен. Тогда возникли сказания о Сигурде, преображенного затем в немецкой транскрипции в Зигфрида, о пробуждении им «спящей красавицы» валькирии, девы-воительницы Сигрдривы, ставшей в «Песне» Брюнхильдой, которую он, разбудив, оставил, хотя согласно традиции ему следовало взять ее в жены, откуда у нее уже в эпосе изначальная ненависть к нему. Это и Гудрун (немецкая Кримхильда), в ранних сказаниях мстящая своему мужу за убийство братьев — бургундских королей, что противоположно немецкому варианту, где Гуннар (в «Песне» Гунтер), приглашенный Атли (Аттила) погибает вместе с братьями в результате интриги нынешней жены Атли, мстящей за коварное убийство ее прежнего мужа Сигурда и похищение клада Нибелунгов.

Вообще это был целый цикл сказаний, так или иначе нашедший отражение в разбираемой нами поэме, которая тоже, как и древние легенды, начинается с появления слухов, в конце концов приводящих героев к гибели. Так, вначале Зигфрид прослышал, что живет в Бургундии удивительная красавица, сестра короля Гунтера, молва о которой дошла и до Нидерландов. Он отправляется в Вормс, видит ее и просит у него ее руки. Одновременно до Гунтера доходит слух о том, что в далекой Исландии царит прекрасная королева, которая готова отдать свою руку только тому, кто сумеет одолеть ее, непобедимую дотоле, в воинском состязании, и что множество соискателей пытались это сделать, но только поплатились жизнью. «И славный вормский витязь о деве возмечтал» и в свою очередь просит Зигфрида содействовать его сватовству.

Не станем разбирать подробно хорошо известный и незамысловатый сюжет, развивающийся спокойно до кульминации — роковой ссоры двух королев за первенство в знатности, после которой уже вовсю разворачивается кровавая драма: сначала инициированное Брюнхильдой подлое и коварное убийство Зигфрида, а затем не менее жестокая месть Кримхильды, ставшей ради нее женой Атли, всему бургундскому двору. Остановимся на том, как автор показывает главных ее участников в первой части на фоне внешне, казалось бы, пышной придворной жизни при Вормском дворе, а в действительности в гнетущей обстановке незатухающих внутренних интриг и противоречий. Это касается как обеих героинь, конкурирующих между собой, так и двух рыцарей: их мужей Гунтера и Зигфрида. При этом интересно, что последние, если и принимают участие в присущем данной эпохе семейном и феодальном конфликте, то скорее пассивное, ведомые главными его участниками — Брюнхильдой и ее верным вассалом Хагеном.

Начнем с Зигфрида, который действующим показан только в начале поэмы, хотя и там его положение довольно неоднозначно. Прибыв в Вормс, еще даже не видя Кримхильды, он требует ее руки, в противном случае грозя перебить всех бургундских рыцарей и захватить страну. С большим трудом Гунтеру с братьями удается его успокоить и уговорить стать их гостем. Зигфрид соглашается и целый год проводит при королевском дворе, участвует в рыцарских турнирах и состязаниях, везде одерживая победы, но так и не видя Кримхильды. В это время на Бургундию нападают извечные враги — датчане и саксы. Захваченный врасплох, Гунтер не знает, что делать, и тогда Зигфрид вызывается помочь ему. Со своими 12 рыцарями и небольшой дружиной бургундцев он не только одолел нападавших, но и пленил их вождей, которых заставил поклясться никогда не тревожить соседей. И только после этого на балу в честь победы ему было позволено впервые увидеть Кримхильду. Он был совершенно покорен ею и попросил Гунтера отдать сестру ему в жены. Гунтер согласился, но с одним условием: поскольку он собирался в Исландию свататься к тамошней королеве, легендарной Брюнхильде, то обещал Зигфриду, что если тот поможет ему в этом предприятии, они одновременно сыграют две свадьбы.

Оба героя со свитой отправились в северную страну, но когда, прибыв, увидели саму могучую деву, о силе которой мы говорили выше, в окружении закованных в латы рыцарей, решимость Гунтера несколько спала. А когда он узнал, какое состязание ему предстоит, чтобы завоевать Брюнхильду, а именно, что «он должен бросить камень, догнать его прыжком, затмить (ее) в уменье цель поражать копьем», то решил, только увидев эти атрибуты, сразу отказаться от задуманного, тем более, что по выдвинутым условиям проигравший предавался смерти. «Сам черт живым не выйдет из рук такой девицы», — сказал он своим соратникам, а его ближайший вассал Хаген, которому предстоит сыграть одну из основных ролей в эпосе, только подтвердил это:

Вот горе! — молвил Хаген. — Король влюбился зря: В мужья ей нужно дьявола, а не богатыря».

Конечно, о любви в нашем понимании да и их, вероятно, тоже речь не идет, это скорее дело чести, и Зигфрид убеждает Гунтера принять вызов, уверяя, что тот с его поддержкой победит упрямую деву. Он говорит, что при помощи плаща-невидимки сам вступит в состязание с девой, а королю нужно только быть как бы его тенью. При этом он так инструктирует Гунтера:

На локоть незаметно повесь мне щит свой прочный И повторяй за мною мои движенья точно. Ты только притворяйся — все сделаю я сам.

Разыграв такую пантомиму, они добились своего, правда, с большим трудом: огромным копьем Брюнхильда пробила тяжелый металлический щит Зигфрида, и он уцелел чудом. Но как бы то ни было победа была одержана, и Гунтер с Брюнхильдой и соратниками вместе с Зигфридом вернулись в Вормс, где сыграли две свадьбы, причем, если Зигфрид был счастлив, то Гунтера счастливцем никак назвать было нельзя. Разговор здесь идет о таком интимном событии, как первая брачная ночь молодоженов. И хотя сказитель предупреждает слушателя: «Речь об их утехах вести я не хочу», — все же сообщает, как не повезло в этом, казалось бы, вожделенном моменте бургундскому королю. Едва молодые после пира остались одни в спальне и легли в постель, Гунтер попытался было обнять супругу, но встретил жесткий отпор. Тогда он решил применить силу, причем на вполне законных основаниях, однако из этого вышел полный конфуз:

Сорочку на Брюнхильде король измял со зла, Стал брать жену он силой, но дева сорвала С себя свой крепкий пояс, скрутила мужа им, И кончилась размолвка их расправой с молодым. Как ни сопротивлялся униженный супруг, Он был на крюк настенный подвешен, словно тюк.

Так и провисел Гунтер на крюке всю ночь, и только под утро, когда он взмолился, чтобы жена не позорила его перед придворными, когда те придут поздравить его с удачным браком, был отпущен ею. Однако, встретившись с друзьями, он был невесел, что сразу заметил Зигфрид. Узнав от Гунтера о его ночной неудаче, он взялся помочь ему и в этот раз, сказав, что, облачившись в свой волшебный плащ, сумеет побороть строптивую девицу, а затем по просьбе Гунтера: «Лишь девства Брюнхильды не лишай», — сразу передать ее ему. Автор не скрывает, подробно описывая этот смахивающий на анекдот поединок, что борьба была отнюдь не легкой, и Зигфрид был так зажат злосчастной девицей «меж шкафом и стеной», что уже почти прощался с жизнью. Однако он в конце концов сумел изловчиться и, подставив ножку, бросить ее на постель, после чего вручил уже смиренную законному супругу и удалился. Все, казалось, завершилось хорошо, осталось только, как говорится, «жить-поживать да добра наживать». Однако в эпических сказаниях подобного рода все хорошо не бывает, должна быть какая-то заноза, которая не даст покоя. Так и здесь: совершил Зигфрид благое дело — и уйди, пока Брюнхильда не заметила подлога. И он ушел, но допустил одну непреднамеренную ошибку, а именно:

Но, удаляясь, пояс и перстень золотой Успел тайком с Брюнхильды снять и унести с собой. Он отдал их Кримхильде, а для чего — бог весть…

Вот из-за этой-то беспечности «он принял смерть в свой час и срок», как говорит в заключение первой части поэмы автор.

Однако это случится позже, а пока Зигфрид с молодой женой отправляется в Нидерланды, и там через 10 лет у них рождается сын, в честь дяди названный Гунтером. Кстати, у последнего с Брюнхильдой тоже рождается наследник, который по аналогии получает имя Зигфрид. Время, вроде бы, течет себе спокойно, каждый из мужей умело правит своей страной и счастлив в семейной жизни, однако это только так кажется, ведь заноза у одного из этой четверки, а именно у Брюнхильды не вырвана и понемногу начинает нарывать. Она с первой встречи возненавидела Зигфрида (не будем здесь раскрывать причины этой ненависти, они имеют место в значительно более древних скандинавских сказаниях, о чем мы уже упоминали), а затем перенесла скрытое нерасположение и на Кримхильду. Брюнхильда не признавала ее равной себе и осуждала Гунтера за то, что он выдал сестру замуж за своего пусть и знатного, но вассала. Конечно, Зигфрид был скорее другом, соратником последнего, но никак не вассалом, но какая может быть логика у такой вздорной гордячки, как Брюнхильда, тем более, что она не могла забыть, как Кримхильда хоть и неявно, но подчеркивала свое если не превосходство, то по крайней мере равенство с нею. И вот спустя 13 лет после последней встречи Брюнхильда просит Гунтера пригласить сестру с мужем погостить у них. Те принимают приглашение и вместе с отцом Зигфрида королем Зигмундом, с которым они вместе правят страной, и сотней рыцарей приезжают в Вормс.

Первые 10 дней проходят в празднествах и забавах, но на 11-й королевы затевают спор, чей муж знатнее. Кримхильда говорит, что Зигфрид — непобедимый воин и мог бы завоевать всю Бургундию, Брюнхильда в ответ на это отвечает, что этим он нарушил бы свой вассальный долг, ведь он слуга Гунтера (о неоднозначном положении Зигфрида в Бургундии мы выше уже упоминали). Свой спор они продолжили и на следующий день перед церковной службой. Он разгорелся по поводу того, кто из них первым войдет во врата собора. Брюнхильда заявила, что, конечно, она, поскольку соперница всего лишь супруга слуги ее мужа. Кримхильда же на это бросила той в лицо, что не след ей кичиться своей знатностью — она всего лишь наложница ее мужа, и уже после службы предъявила в доказательство своей правоты тот пояс и золотой перстень, которые Зигфрид снял с Брюнхильды в памятную брачную ночь.

Две разъяренные женщины против друг друга — что может быть страшнее! Ни один самый жестокий рыцарский поединок не сравниться с этим! И автор как бы предрекает дальнейший ход событий:

Вот так вражда меж ними и началась с тех пор, И помутнел от горьких слез у многих ясный взор.

Естественно, что оскорбленная, названная наложницей Зигфрида Брюнхильда требует у мужа ответа, так ли это. Он отвечает, что, конечно, нет, и пытается ее успокоить, более того, он укоряет Зигфрида за то, что тот выболтал жене тайну, которую обязывался сохранить. Тот в свою очередь клянется, что ничего не рассказывал жене, и в конце концов предлагает Гунтеру усмирить разбушевавшихся женщин:

Мой шурин, обязанность мужчины Укоротить супруге язык не в меру длинный. Ты дай урок Брюнхильде, а я Кримхильде дам. Из-за ее бесчинств меня постигли стыд и срам.

Какой урок мужья-короли дали своим далеко не смиренным женам, автор не сообщает, но, вероятно, не такой, чтобы возобладали дружеские отношения, которых, впрочем, не было между ними с самого начала. Особенно это было заметно по настроению Брюнхильды, с замужеством утратившей по не всегда последовательной логике сказки свою былую легендарную богатырскую силу. Теперь, внешне как будто смирившись, она «продолжала по целым дням грустить». Это заметили ближайшие вассалы Гунтера, свидетели ссоры королев, и тогда

Хаген доблестный пошел к владычице своей. Он расспросил, в чем дело, о чем скорбит она, И ей поклялся смело, что Зигфриду сполна Воздаст за поношенье, бесчестье и позор Иль в жизни радости ему не видеть с этих пор.

С этого момента против Зигфрида при дворе Гунтера началась плестись интрига, и вдохновитель ее Хаген со своими соратниками «лишить героя жизни задумали тайком».