От Гомера до Толстого

Конечно, проницательный читатель вправе задаться вопросом: а как же рыцарская честь, достоинство, куртуазность и прочие тогдашние заморочки? Увы, не о каком чувстве чести в данном случае речи не идет — просто заговор криминальных убийц с нашей точки зрения, но тогда… А почему собственно только тогда, сейчас разве лучше и такого не бывает? Впрочем, это уже похоже на лирическое отступление, а ему здесь не место. Так что пойдем дальше по сюжету, хотя сам собою напрашивается вопрос: а как же Гунтер, посвященный в тайные планы заговорщиков, благородный король, родственник, к тому же обязанный зятю и соответственно родной сестре многим, тем более, что скрыть от него свои планы ни Хаген, ни другие вассалы не в праве и открываются ему? А его позиция, как дает ее автор, довольно расплывчата. Он поначалу, вроде, против такого коварного злодеяния и пытается убедить заговорщиков отказаться от своей затеи:

От зятя никогда Я с братьями не видел бесчестья и вреда. За что же ненавидеть и убивать того, Кто, кроме блага, мне и вам не сделал ничего?

Однако Хаген, смертельно ненавидевший Зигфрида с приезда того в Бургундию, считающий его чужаком, конкурирующим с ним за близость к королю, к тому же завидующий силе и рыцарской доблести непобедимого нидерландца, не собирался менять свои планы. Он постоянно «нашептывал» своему сеньору, как много стран захватит тот по смерти зятя. И Гунтер заколебался: «Молчал король, но явно был расстроен и смущен».

В поэме не показаны внутренние борения Гунтера, тогдашняя литература до этого еще не доросла, ей пока довольно прямолинейного сюжета, а по нему он постепенно склоняется к предложению своих вассалов, не зная только, как его осуществить, поскольку Зигфрид «могуч слишком, отпор ему не дашь». Тогда Хаген предлагает такой план: ложные гонцы явятся в Вормс с известием, что соседи якобы снова напали на страну. Не сомневаясь, что Зигфрид первый соберется на войну, а Кримхильда не сможет не переживать за жизнь супруга, он прикинется перед ней, что тоже опасается за него. Такой хитростью он надеялся узнать тайну неуязвимости своего врага. С молчаливого одобрения Гунтера Хаген приступает к реализации задуманного. С прямолинейным Зигфридом проблем у него почти не возникло, поскольку тот «не мог… злой умысел бургундов в то время разгадать» и, заслышав распущенный слух о начале войны, уже был готов немедленно вступить в нее. Что же касается Кримхильды, то та тоже попалась в расставленные сети: когда Хаген к ней явился, она ему «сболтнула то, о чем по гроб молчать была должна». Как верно рассчитал их ненавистник, прикинувшийся другом Зигфрида и обещавший ей быть рядом с ним в битве, она раскрыла заветную тайну — то место «меж лопаток», где непобедимый муж был уязвим. Более того, по просьбе того же коварного советчика как-то обозначить это место, чтобы он в крайнем случае мог защитить его, она пообещала следующее:

Я твой совет приму И шелковою нитью супругу своему Едва заметный крестик на месте вышью том, А ты в сраженье прикрывай его стальным щитом.

И тут автор, сообщая, что она сделала это, как бы намекает на концовку истории, с горечью замечая:

Вот так, спасти желая супруга своего, Кримхильда помогла сама врагам сгубить его».

Что тут возразишь… Бедная женщина, тогда она была совершенно не готова противостоять таким мастерам бесчестных интриг. И, безусловно, пристрастный автор подчеркивает это:

Тут нечему дивиться: никто бы не сумел Искуснее, чем Хаген, сеть ков и лжи сплести И к женщине встревоженной в доверие войти.

Далее сюжет развивается по прямой: Зигфрид со своими рыцарями выезжает навстречу вымышленным врагам, не подозревая об обмане. Хаген же, будучи с ним рядом, лишь разглядел тот самый «крестик», как, отъехав немного вперед, сразу повелел «двум гонцам скакать с известьем новым», что, мол, противник испугался одного вида нидерландцев и повернул восвояси. Удовлетворенный Зигфрид вернулся в Вормс, где его, притворившись признательным за предотвращение опасности для страны, приветствовал и благодарил окончательно готовый на предательство Гунтер. Якобы в награду он предложил ничего не подозревающему зятю ради отдыха в качестве развлечения отправиться на следующий день в Вогезский лес и вместо битвы «травить медведей и кабанов».

Ход дальнейших событий после означенной ссоры женщин по инерции движется по уже не управляемому героями маршруту, словно, как принято в раннем средневековье, совершается неотвратимая злая судьба. Все происходящее хотя и окутано поэтическим флером, однако в нем начинают превалировать кровавые тона.

Кримхильда, в отличие от супруга, зная, с кем она имеет дело, предчувствует беду и пытается отговорить его от участия в роковой охоте, которая в результате окажется охотой на него самого. Но Зигфрид, бесхитростный и прямодушный, что в народной традиции считалось высшим показателем благородства, уверяет ее, что ничего страшного не случится, поскольку у него «ни с кем не вышло ссоры», что «все без исключенья благоволят» к нему. С этим наивным убеждением наш герой, прошедший, казалось бы, такую жизненную школу, прощается с подругой, не ведая о планах, замышляемых против него. Он с легким сердцем «поспешил вдогонку за шурином своим», а Кримхильде было суждено «больше мужа не увидать живым».

Сцена охоты расписана со всеми подробностями, так что читатель может представить, как одевались молодые аристократы того времени. Автор наряжает своего героя соответственно званию: на нем была соболья шапка, шелковый цвета угля кафтан, плащ «роскошный из выдровых мехов», который «канителью золотой насквозь прострочен всплошь». А вот и воинское облачение: «тяжкое копье», «смертоносный лук» и «вместительный колчан», но главное — именной меч Бальмунг, который «любые шлемы в сраженье пробивал». То есть Зигфрид ехал на затеянную недоброжелателями в общем-то забаву в полном вооружении, но если бы он знал, что ничего из этого ему не потребуется…

Охота для Зигфрида была удачной, он и здесь был первым. Так, им был «подсвинок дикий без промаха сражен», затем огромный лев, вероятно, один из последних, оставшихся в Европе после античности, и много другой живности. А медведя он даже взял живым, «связал и покрепче к седлу приторочил ремнем». Насытившись этим мужским развлечением, Зигфрид вместе со своими приближенными вернулся на место стоянки — на большую поляну, где Гунтер уже подготовил все для, как окажется, последнего пира зятя, скорее, похожего на тризну:

Любое угощенье в достатке было там, И если б не забыли вина подать гостям, Чему виной не скупость, а умысел дурной, Гордиться бы хозяин мог, что задал пир такой.

Не догадываясь, что ему готовит Гунтер, Зигфрид выразил удивление такому небрежению, но Хаген тотчас взял вину на себя, скрыв, конечно, что это была его задумка, и предложил нашему наивному герою вместо вина удовлетвориться «студеною водою», спустившись к протекавшему внизу ручью. Мучимый жаждой, Зигфрид согласился и в свою очередь предложил Гунтеру с Хагеном бежать туда вместе с условием: «Кто первым будет у ручья, тому хвала и честь». Бесхитростный и честный, он даже дает им фору, предоставив стартовать первыми, а сам «в полном охотничьем наряде, на руку щит повесив, с колчаном за спиной», а также взяв «лук, копье и меч стальной», помчался за ними, бежавшими налегке.

У ручья, куда Зигфрид добежал, конечно, первым, и разыгралась кровавая драма. Он «приставил к ближней липе тяжелое копье, и меч с колчаном положил на землю близ нее, свой щит отбросил», но прежде чем утолить жажду, «даже здесь остался любезен и учтив: дал королю бургундов сперва напиться он». Однако, как повествует автор, «плохо был за вежливость храбрец вознагражден». Стоило только ему наклониться к роднику, как вдохновитель подлого заговора сделал вот что:

Отнес подальше Хаген меч Зигфрида и лук, Схватил копье героя и, напрягая взгляд, Всмотрелся в крестик, что нашит был на его наряд. Как только Зигфрид воду рукою зачерпнул, Бургунд, нацелясь в крестик, копье в него метнул. Кровь брызнула из раны на Хагена струей. Никто досель не совершал такой измены злой.

Казалось бы, все: герой погибает, автору остается только спеть погребальную песню и умолкнуть. Однако не будем забывать, что перед нами не реалистическое полотно, где происходящее должно соответствовать действительности, а средневековый эпос со всеми присущими ему атрибутами. Во-первых, легендарные герои в подобных произведениях просто из жизни не уходят, они перед этим обязаны хлопнуть дверью, да так, чтобы память о них осталась в веках. А во-вторых, они уж точно не должны остаться неотмщенными. Зигфрид в этом плане не исключение, и хотя «до сердца через ребра прошло копье», брошенное Хагеном, «вскочил он и, неистов, метнулся вдоль ручья с засевшим меж лопаток в спине конце копья». Он хотел «сыскать… свой лук иль меч», однако их на месте не было, Хаген постарался: остался только щит. Но и с ним Зигфрид, не забудем — смертельно раненный, помчался за трусливо убегающим врагом и «так сумел в убийцу своим щитом пустить», что «от мощного удара свалился с ног злодей». И только тогда

…он пошатнулся, внезапно ослабел, Глаза его померкли, стал лик прекрасный бел, И смерть на нем незримо поставила печать.

Но и это еще не все: герой пьесы, а особенно оперы (в частности на сюжет данного эпоса у Вагнера) должен пропеть, лежа на сцене, свою последнюю арию прежде, чем упадет занавес, причем в полный голос. Так и здесь: даже когда «всем богатырским телом пал на цветы герой» (цветы даны автором, видимо, не случайно), «он все-таки успел проклясть тех, кто сгубил его», предрекая, что их ждет «позор и вечный стыд». Зигфрид не прощает Гунтера, этого не способного на принципиальную позицию, ведомого непонятно куда правителя, который запоздало стал оплакивать его, чувствуя свою вину. Благородный и прямодушный, Зигфрид думает теперь не о мести и уж совсем не о кладе Нибелунгов, из-за которого пойдет большая свара. Он единственный в последние минуты жизни заботится даже не о своем рыцарском долге, а долге другом, по-настоящему мужском и человеческом:

Думать должен я лишь о судьбе жены. И участь сына также в меня вселяет страх.

Уже не способный оберегать их, он обращается к предавшему его Гунтеру и просит того хотя бы исполнить свой братский долг, взывая к, возможно, не совсем еще утраченной человечности:

Коль честности хоть капля, король, осталась в вас И вы еще способны кого-нибудь любить, Я вас молю моей жене во всем опорой быть. При вас по-королевски Кримхильда жить должна. Защитником ей будьте — ведь вам сестра она.

С этими словами он умирает, а приближенные Гунтера, опасаясь мести, решают, «как им ловчей схитрить, чтоб преступленье Хагена от посторонних скрыть». Остановились на том, что объявят, будто Зигфрид, который «в одиночку охотиться любил», заблудился в лесу и там «убит разбойниками был».

Бургундцы вернулись в Вормс, и там по законам логики Гунтеру следовало бы передать сестре тело мужа и представить вымышленный рассказ об обстоятельствах его гибели. Однако автор почему-то об этом даже не упоминает, у него Гунтер вообще находится несколько в стороне от решающих событий, а главную роль в них играет его советник Хаген. Так и теперь именно Хаген «под кровом ночи темной владыку нибелунгов, заколотого им, к дверям Кримхильды отнести велел мужьям своим». Он ненавидел ее за обиду, нанесенную Брюнхильде, которой верно служил, и, зная, что Кримхильда «к заутрене всегда ходила в божий храм», рассчитывал уязвить больнее, когда та «наткнется на тело мужа». Однако на него наткнулся один из слуг и тотчас принес эту страшную весть своей госпоже. Кримхильда «еще не знала, что это муж ее», но уже «чуяла, что счастье утратила свое». Она кляла себя за то, что, доверясь коварному Хагену, выдала тайну Зигфрида. Увидев окровавленное тело, «не вымолвив ни слова, лишилась чувств она». Затем, безутешно рыдая, велела слугам сообщить «ужасное известие» отцу Зигфрида — нидерландскому королю Зигмунду, чтобы он вместе с ней оплакал своего сына.

Старый Зигмунд, которого тоже одолевали недобрые предчувствия, сначала не поверил посланному гонцу, но услышав стоны Кримхильды (правда, не понятно, каким образом, и в эпосе таких непоняток предостаточно — на то поэтическое сказание), поспешил к ней удостовериться в происшедшем и разделить общее горе. Убедившись, что его предчувствия сбылись, он тоже предался отчаянию. Однако в отличие от Кримхильды он не только рыдал над телом сына, а узнав от невестки, «что тот, кем Зигфрид был заколот, здесь, во дворце живет», готов был как рыцарь вместе со всеми своими «одиннадцатью сотнями испытанных бойцов… оружье в ход пустить», чтобы отомстить убийцам. Однако Кримхильда, казалось бы, тоже раздавленная случившимся, разума все-таки не потеряла и остановила свекра, резонно ему заметив:

Теперь еще не время злодея покарать. У королей Бургундских неисчислима рать — По тридцать рейнцев выйдет на каждого из вас, Но по заслугам им Господь воздаст в свой срок и час.

Этим автор как бы намекает нам на то, что Кримхильда не успокоится, оплакав супруга, и не будет надеяться на божью справедливость, она установит ее сама, но в свое время, «когда удобный случай судьба… пошлет». А пока ей предстоит проводить Зигфрида в последний путь.

«Из золота литого, а также серебра» был выкован гроб, и после положения туда усопшего «безутешно дамы и витязи рыдали», хотя при этом «никто не мог ответить, как и по чьей вине погиб бесстрашный Зигфрид». Гунтер, явившийся к храму со своими приближенными и Хагеном, пытался утешить сестру и оправдаться за то, что не уберег шурина. Но Кримхильда не принимает его фальшивых уверений, говоря: «Зло не произошло бы, не поощряй вы зла». Более того, она предлагает определить среди его вассалов возможного убийцу старинным образом, согласно которому:

Не раз случалось чудо на памяти людей: Едва лишь приближался к убитому злодей, Как раны начинали опять кровоточить.

Гунтер был вынужден пойти на это, и когда Хаген подошел к мертвому телу, «раскрылась рана вновь». Казалось бы, теперь виновник разоблачен, но Гунтер взял его под защиту, свалив все на лесных разбойников. Когда же Кримхильда бросила ему в лицо: «Меня лишили мужа ты сам и Хаген твой!» — прямо там чуть было не разгорелась битва между бургундцами и нидерландцами. Но Кримхильда остановила ее, сказав: «Повременим». То есть, она решила затаиться до того времени, когда сможет отомстить уже не только брату, а всем его присным в полной мере.

Три дня и три ночи провела Кримхильда в храме вместе со священниками, служившими панихиду, а затем, приказав раздать «много тысяч марок» беднякам, так что многие сделались сразу богатыми (ах, эта всегдашняя гипербола!), с рыдающей свитой отправилась на кладбище. Автор, будто реальный свидетель, передает, что ее пришлось по дороге не раз «холодною водою отливать», а у могилы, когда ей позволили, открыв крышку гроба, «глянуть на лик его (Зигфрида) прекрасный», она плакала так, что «не слезы от тоски, а кровь текла у ней из глаз», и далее:

Прощалась с телом долго несчастная вдова, Сознание теряла и не могла идти, И на руках ее пришлось оттуда увести.

Но, как известно, все приходит к концу, и, видимо, уставший от передачи целого букета надуманных подробностей прощания с героем автор заканчивает эту 17-ю авентюру преданием его тела земле следующей мудрой констатацией:

Горюя о погибшем и недругов кляня, Иные из вассалов не ели по три дня. Но день настал четвертый — и полегчало им. О мертвом веки вечные нельзя грустить живым.

На этом, казалось бы, можно поставить точку, но поскольку остальные персонажи этой истории еще не исчерпали отпущенных им дней и не совершили всего, что выпало на долю каждого, автор поэму не заканчивает. Судя по намекам, разбросанным в уже прочитанном тексте, читателю не трудно догадаться, что дальше речь пойдет о мести за коварное убийство Зигфрида, которую предстоит совершить его супруге — прекрасной Кримхильде. Вся 3-я часть эпоса, а это 21 авентюра из 39, повествует именно об этом.

Сразу после похорон Зигфрида его отец король Нидерландов Зигмунд собирается «вернуться в край родной» и предлагает Кримхильде уехать вместе с ним. Та соглашается, но бургундская родня, особенно легендарная мать Ута, по древнейшим преданиям основоположница рода (читайте скандинавскую «Эдду»), и младшие братья Гунтера Гизельхер и Гернот уговаривают ее не делать этого. Они не знали о заговоре и тем более не участвовали в нем, в горе поддерживали ее и сейчас обещают заботиться о ней, утверждая, что «жить всего разумнее здесь, у своих», чем «во владенье Зигфрида», где «нет у нее родни», Хагена же они к ней обещают не подпускать. Правда, о наказании его речь почему-то не идет. Впрочем, искать не то что какой-либо психологической подкладки, а даже элементарной логики в поступках героев подобных полусказочных историй не имеет смысла.

В конце концов Кримхильда с сыном остается в Бургундии, а Зигмунд, прокляв этот город и страну, отправляется на родину. Вдове Зигфрида построили дом «близ вормского собора», куда она «по утрам ходила мужа поминать». Так «три с половиной года… Кримхильда предавалась унынью и слезам», но при этом «Гунтеру ни разу словечка не сказав, ни глаз на злого Хагена ни разу не подняв». А Хаген в это время задумывает новое предприятие теперь уже не по наущению Брюнхильды, которая, как заметил проницательный читатель, из повествования вообще исчезла. Он задался целью во что бы то ни стало устроить так, чтобы свадебный подарок Зигфрида Кримхильде — легендарный клад нибелунгов, который хранится в той северной стране, где он его завоевал, они «к себе на Рейн перевезли». Для этого он предлагает Гунтеру «с сестрою сблизиться, как встарь», войти к ней в доверие и убедить «не выпускать сокровище из рук», а держать при себе.

Гунтер принимает предложение и посылает сначала к сестре бесхитростных младших братьев, чтобы они уговорили Кримхильду помириться с ним. Им, не подозревающим о замысле Хагена и заботящимся о единстве семьи, это удалось, и сестра «дала согласие на встречу с королем». На этом свидании «немало было пролито слез», и в конце концов «забыла зло Кримхильда всем, кто ей вред нанес, и в сердце затаила лишь к Хагену вражду». Гунтер, которого автор не рисует законченным злодеем, для него он, скорее, ведомый более волевым Хагеном, и сам «давно б уже поладить сумел с Кримхильдой», если бы «не чувствовал, что вправду виноват» перед ней, поддавшись на уговоры своего вассала. Теперь он искренне «с сестрой расцеловался в знак примиренья» и обещал быть ее защитником. Далее автор не говорит, что именно Гунтер уговорил Кримхильду перевезти клад, принадлежащий ей по праву, в Вормс, он опять как бы прикрывает его, сообщая, что ей это «внушили». Как бы то ни было Кримхильда соглашается и посылает «восемь тысяч бургундов удалых», ведомых верными ей младшими братьями, в дальние горы, где этот злополучный клад «могучий карлик Альбрих стерег с давнишних пор» после победы Зигфрида над нибелунгами.

Братья привозят «двенадцать до отказа нагруженных возов» с золотом и драгоценными камнями в дом сестры. Сразу после этого Хаген, будто беспокоясь о сохранности не принадлежащего им клада, Гунтеру «стал нашептывать с тревогой», что «богатства у Кримхильды… отобрать пора», поскольку она «бедным и богатым дарит… так много добра», что скоро от него ничего не останется. Гунтер поначалу не соглашается с его доводами, говоря:

Поклялся я, что впредь Кримхильде не придется обид от нас терпеть. И слова не нарушу: она — сестра моя.

Но Хагену опять удается уговорить наивного короля, упирая на то, что он, Хаген, сам будет «за все в ответе». И тут ничего нового не происходит и на этот раз:

Ему поддался Гунтер, обет свой преступил, И у вдовы отобран тот клад несметный был, Ключи ж от клада в руки дал Хагену король.

Получив доступ к кладу, Хаген дождался, когда «в отъезде были три венценосных брата», и «в Лохгейм на Рейне увез тот клад богатый и утопил, чтоб после воспользоваться им».

Далее автор запутывается в изложении событий, связанных с кладом. С одной стороны, он сообщает, что, когда короли вернулись и узнали о тайном похищении его Хагеном, то это вызвало у них такую злость, что тому даже «двор покинуть на долгий срок пришлось», хотя потом «все ж королями был прощен вассал опальный». Но, с другой стороны, он тут же говорит:

Еще когда им (Хагеном) в реку клад не был погружен, Друг другу дали клятву три короля и он Не прикасаться к кладу, покуда жизнь их длится, И никому не открывать, где он теперь хранится.

То есть не совсем понятно, были они в сговоре или нет. Но какие могут быть претензии к автору — просто таким образом, как всегда в подобных случаях, складывалась и легенда о кладе нибелунгов, спрятанном на дне Рейна, национального символа Германии. Однако эпос течет дальше, туда, где после очередного оскорбления Кримхильды, пусть даже одним Хагеном, «для вдовы настала печальная пора, всего ее лишили (читатель, обрати внимание на множественное число глагола, обозначающего тех, кто это сделал) — и мужа, и добра, и сердце ей томили обида и кручина». Так заканчивается очередная часть поэмы, за которой, как нетрудно предсказать, должен последовать рассказ о мести Кримхильды Хагену, а, возможно, не только ему, и к чему это в итоге приведет.

Прошло еще 13 лет, которые Кримхильда провела в горести и одиночестве, оплакивая мужа. Казалось, что в ее жизни ничего измениться уже не может, но случилось так, что до овдовевшего владыки гуннов Этцеля (Атиллы) дошли слухи (опять эти слухи!) о живущей на Рейне прекрасной вдове несравненного Зигфрида. Он отправляет в Вормс своего преданного вассала маркграфа Рюдигера, чтобы тот просил от его имени руки красавицы. Братья-короли приняли сватовство благосклонно, один только Хаген был категорически против, сразу почуяв недоброе. Однако Гунтер хотел окончательного примирения с сестрой и дал согласие на этот брак. Кримхильду же уговорил принять предложение захватившего многие земли легендарного короля-воина Рюдигер, обещавший защищать ее от всех врагов. Недолго размышляя, поскольку жажда мести за убийство Зигфрида в ней не ослабевала, Кримхильда согласилась на новое замужество. Попрощавшись холодно с родней, где ей близки были только умершая мать и молодой Гернот, она все такая же прекрасная (проницательный читатель может при желании посчитать, сколько ей приблизительно лет) отправилась в столицу гуннов, где была встречена с величайшим почетом.

Став женой могущественного властителя, Кримхильда завоевала сердца его приближенных своей щедростью и неувядаемой красотой, а когда родила Этцелю сына Ортлиба, то любовь к ней стала всеобщей. Однако при всем благополучии она никогда не забывала о своей главной цели — отомстить обидчикам-бургундцам и прежде всего Хагену. И вот по истечении еще 13 лет (почему-то все периоды значимых действий героини упираются в эту чертову дюжину) она уговаривает нового мужа пригласить в гости братьев со своими вассалами, чтобы все в стране убедились, что она не безродная. Этцель, желая угодить любимой супруге, послал гонцов на Рейн. Гунтер с братьями согласились отправиться к гуннам, преодолев яростное сопротивление Хагена, и с огромной свитой в «десять сотен витязей, а также «девять тысяч слуг и простых бойцов» отправились за Дунай в ставку Этцеля.