От Гомера до Толстого

Конечно, это даже тогда мало походило на поездку в гости, скорее — на военный поход, что, вероятно, и могло быть на самом деле. Однако не следует забывать, что мы читаем легендарное сказание, созданное спустя почти семь столетий после гибели бургундского королевства, основанное отнюдь не на исторических хрониках, а на поэтическом видении, естественно, весьма далеком от реальности. И здесь, как почти во всех эпических поэмах средневековья, роковым событиям предшествуют божественные знаки: предсказания, вещие сны и т. д. Еще в дороге бургундцам все говорило о том, что их у гуннов ждет гибель. Сначала вещие девы-русалки предупреждают об этом, затем перевозчик отказывается переправить их через Дунай. Но тогда «Хаген, муж бывалый», несмотря на предсказания даже всезнающих сестер-вещуний, что они «едут на гибель, а не на торжество», убивает строптивого перевозчика и на одной лишь его лодке перевозит все войско на другой берег, «трудясь до поздна, не покладая рук» (не важно, как это возможно, хотя автор все-таки несколько упрощает его задачу: лошади у него переплыли широкую реку как-то сами). Впрочем, совсем не понятно, зачем он к явному неудовольствию собратьев сбросил за борт своего же старого капеллана, стоящего «над утварью церковной». Когда же тот не утонул, «хоть был плохой пловец» и «от жестокой смерти его избавил Бог: добрался он до берега и вылез на песок», то даже сам Хаген, увидев спасшегося благодаря каким-то высшим силам, «помрачнел с лица» и уже ясно представил, что «всем конец сужден». Однако и это не останавливает его, с самого начала выступавшего против поездки. Теперь им движет другой посыл: после переправы, даже предчувствуя неизбежное, он «в щепы разнес борт челна». Когда же его младший брат «Данкварт, смелый воин» спрашивает: «Что ты наделал, брат? На чем же мы поедем, когда на Рейн назад из королевства гуннов нас Гунтер поведет?» — он скрыл от того, «что за удел их ждет», а только ответил:

Судно я изломал сейчас, Чтоб ни один предатель, коль есть такой из нас, Покинуть не решился товарищей в беде. Пусть знает: трусу всюду смерть — и в сече, и в воде.

Таким образом, мы видим, что с этой сцены в какой-то мере меняется тон повествования и художественная окраска главных героев, а описания придворных событий уступают место картинам жестоких битв, которые начинаются почти сразу, как только бургундцы прибывают в столицу гуннов Бехларен.

Сам Этцель и его приближенные, не подозревая о планах Кримхильды, поначалу встретили гостей дружелюбно, но королева, выйдя навстречу родным, поцеловала только младшего брата Гизельхера, а, встретив Хагена, пришла в ярость. Затем же, увидев из окна Хагена во дворе, сидящего на скамье с немногими соратниками, собрала верных воинов, чтобы наконец поквитаться со своим врагом, но тот даже не встал перед ней, а только взял в руки меч Бальмунг, присвоенный им после убийства Зигфрида. Кримхильда заплакала от гнева и унижения, но гунны тогда еще не решились напасть на отважных рыцарей.

Утром следующего дня Хаген «поднимать с постели бургундцев стал… идти к обедне ранней», но повелел вместо богатой праздничной одежды надеть «иной наряд» и быть «во всеоружии, коль (им) навяжут бой». Когда они подошли к храму, то внутрь по приказу того же Хагена (странно, что командует не Гунтер, его вообще как будто нет) не вошли, а встали перед дверьми, поставив щиты у ног. Подошедший с женой Этцель спросил, увидев их в боевом облачении, зачем они пришли в кольчугах, не оскорбил ли их кто-то в его стране. Предусмотрительный Хаген не преминул ответить, что они не оскорблены, а просто в Бургундии есть обычай «на пир три дня являться в доспехах и с мечами». Кримхильда знала, что это ложь, но промолчала, понимая, что, если бы муж узнал о ее намерении, то «раздору начаться бы… не дал».

После церковной службы начались привычные «воинские игры», в которых «рад показать был каждый, на что способен он», и, конечно, там же «любовались битвою Кримхильда с королем». Но постепенно напряжение росло, а когда произошло, вроде, случайно убийство бургундским «скрипачом-шпильманом», т. е. певцом-сказителем, прекрасного гуннского рыцаря, чуть было не разгорелась настоящая битва. Чтобы предотвратить ее, Этцель лично вырвал оружие у одного из своих зачинщиков ссоры, «разогнал буянов», сказав, что заставит их «долг гостеприимства впредь блюсти», и пошел в главный зал дворца «об руку с шурьями». Там же, пока Этцель усаживал гостей за стол с богатым угощением, Кримхильда обратилась к подошедшему к ней знаменитому Дитриху Бернскому, потерявшему свое королевство и служившего теперь Этцелю, с просьбой помочь ей отомстить бургундцам. Но тот отказался, сказав, что между ним и ее родными «счетов нет» и что «мстить им за Зигфрида» не станет. Его поддержал и прославленный в сказаниях старый Хильдебранд. Но Кримхильда не унялась и уговорила младшего брата мужа Бледеля расправиться с челядью бургундских королей, которая пировала отдельно, пообещав ему за это земли и золото. Тот напал на почти безоружных слуг, и хотя они сражались с невиданной отвагой, однако все погибли, один только брат Хагена Данкварт, поставленный им охранять их, прорубив себе дорогу мечом, ворвался в главный зал с известием о неслыханной измене.

На этом скрытые намерения главных противников вышли наружу, маски были сброшены, и началась кровавая резня. Цитировать ее подробно не имеет смысла, поскольку это лучше было бы созерцать визуально, чем читать в описании, поэтому вот лишь основные фрагменты дальнейших кровавых событий.

Узнав о гибели своих верных собратьев, Хаген снес голову наследнику королевской четы юному Ортлибу, после чего возврата назад уже быть не могло. Бургундцы позволили выйти из зала только служившим Этцелю, но дружески к ним расположенным Дитриху и Рюдигеру, а затем разгорелся жестокий бой. Так называемые гости перебили семь тысяч гуннов и выбросили их трупы на лестницу (как вообще могло уместиться столько людей, считая обе стороны, пусть даже и в большом зале — автор, видимо, как-то не подумал), а когда в кровавое побоище вступили датчане и саксы, расправились и с ними.

Между тем наступил вечер, и бургундцы предложили перенести сражение во двор, чтобы иметь возможность вырваться за стены замка, но мстительная Кримхильда потребовала за это голову Хагена. Братья пытались ее смягчить, прекратить бессмысленную вражду, но она была непреклонна, да и Этцель не мог теперь оставить убийство сына безнаказанным и приказал поджечь зал. Тогда бургундцы стали тушить пламя кровью (опять же реально все это трудно себе представить, но такова фантазия сказителя, он описывает происходящее так, словно был его свидетелем, хотя всякой гиперболе, даже поэтической должен быть предел).

Наутро Этцель послал в бой остатки своей дружины и вынужденных при всем нежелании исполнить свой вассальный долг Дитриха и Рюдигера. Началась настоящая бойня, где пали обе дружины последних, а у бургундцев в живых остались только Гунтер и Хаген. Дитрих, потрясенный потерей ближайшего друга Рюдигера и всех своих верных воинов, но все равно не желая проливать кровь тех, кто не были его прямыми врагами и поневоле попали в ловушку, предложил им сдаться и обещал «лично доставить на Рейн». На это непреклонный Хаген опять-таки ответил отказом, гордо заявив:

Не тратьте время даром, Здесь не возьмете пленных вы с Хильдебрандом старым — Постигнет нас бесчестье, коль разнесется слух, Что убоялись мы врагов, причем всего лишь двух.

В последовавшем после этих слов неотвратимом поединке Дитрих с огромным трудом одолел одного за другим бургундских героев, которые бились мужественно до конца, но вынуждены были сдаться, поскольку, дает нам автор (подчеркиваю — без иронии), обоих «усталость доконала». После этого они были отправлены «в темницу», где Кримхильда «приказала держать их врозь», Дитрих же удалился, «взяв с королевы слово, что пленных пощадят». Однако она не собиралась его исполнять и, явившись к Хагену в тюрьму, потребовала, чтобы он сказал ей, куда скрыл подаренный ей Зигфридом клад нибелунгов:

Верните то, что взяли вы у меня когд-то, А не вернете — я велю казнить и вас, и брата».

Но Хаген и здесь, находясь в безвыходном положении, не собирается ей уступать. Более того, он теперь, не надеясь на силу воли всегда колеблющегося Гунтера, хочет остаться единственным, кто знает местонахождение клада, чтобы сохранить его для страны, и бесстрашно отвечает ей:

Не след меня стращать. Поклялся вашим братьям о кладе я молчать, Покамест не узнаю, что умерли все трое, И где он — этого я вам до гроба не открою.

Кримхильда не заставила себя ждать и «обезглавить брата велела сей же час», чтобы вернуться к Хагену, «отрубленную голову (не кого-нибудь, а родного брата!) влача за шелк кудрей». Тому только этого и было нужно, он с победным вызовом объявил ей:

Напрасно ты ликуешь, что верх взяла в борьбе. Знай, я поставил на своем благодаря тебе. Погиб державный Гунтер, король моей страны. Млад Гизельхер и Гернот врагами сражены. Где клад — про это знаем лишь я да Царь Небес. Его ты, ведьма, не найдешь — он навсегда исчез.

Что теперь ей, обезумевшей и не способной остановиться в гневе, оставалось делать, как не идти до конца:

Из ножен королевой был извлечен клинок, И пленник беззащитный ей помешать не смог. С плеч голову Кримхильда мечом снесла ему.

Казалось бы, наконец справедливость восторжествовала: месть Кримхильды обидчику-интригану Хагену за подлое убийство Зигфрида и похищение его дара — клада нибелунгов свершена, однако автор при этом не оправдывает героиню, более того, он даже меняет свои оценки главных персонажей. У него ни честный Дитрих, ни даже собственный ее муж не одобряют такой дикой жестокости:

Увы! — воскликнул Этцель с горячими слезами. — Убит рукою женской храбрейший меж мужами, Превосходил отвагой он всех, кто носит щит, И смерть его, хоть он мой враг, мне совесть тяготит.

А образец подлинного рыцарства легендарный Хильдебранд, герой предшествующих сказаний, участник в прошлом многих сражений, просто не смог выдержать того, что женщина, пусть и королева, посмела убить безоружного, связанного путами воина:

Старик, пылая гневом, к Кримхильде подскочил. Мечом своим тяжелым взмахнул он что есть сил. Она затрепетала, издав короткий крик, Но это ей не помогло — удар ее настиг. Жену владыки гуннов он надвое рассек.

На этом автор наконец завершает свой напитанный кровью рассказ, не обойдясь, естественно, без по-детски наивной, однако претендующей на извечную мудрость сентенции, выраженной в трех предложениях:

Кто обречен был смерти, тот смерти не избег. Бесстрашнейшим и лучшим досталась смерть в удел. За радость испокон веков страданьем платит мир.

Ничего не скажешь — мысли глубокие, хотя и носят присущий всякому неспокойному времени фаталистический характер. Однако что же мы имеем в итоге? А имеем мы произведение, корнями уходящее в прошлое с элементами языческой мифологии, овеянной фантастическими элементами, но уже отражающее новую, феодальную реальность, где род и племя постепенно заменяются семьей и складывается твердый кодекс сеньориально-вассальных отношений. Это смешение подтекста во многом и определяет поступки главных героев эпоса, где конфликт, а в данном случае предмет ссоры двух королев, диктуется как сказочными скандинавскими истоками Зигфрида (Сигурда) и его отношений с Брюнхильдой (волшебницей-валькирией), так и в новых реальных условиях, где стоит вопрос о том, является ли Зигфрид вассалом Гунтера, из-за чего собственно и возникает конфликт. При этом нельзя не заметить, что религиозные мотивы почти не затронуты. Да и какое здесь может быть призывающее к смирению христианство, когда даже женские образы еще до того суровы, что их трудно представить наделенными материнскими чувствами. Кстати, об их бургундских сыновьях упоминается только однажды. О чувствах вообще речи быть не может: разве неприступную, суровую Брюнхильду, вышедшую из древних сказаний как дева-воительница, можно представить в роли подруги, а тем более ласковой матери? Это скорее легендарный тип из времен матриархата и амазонок, случайно оказавшийся в декорациях куртуазного рыцарского романа.

Прекрасная в начале эпоса Кримхильда, вроде, совсем иная. Ей чуждо ратное дело, она наделена даром предвидения, беспокоится о своем муже и в этом беспокойстве даже поддается на уловку коварного Хагена, выдавая секрет его уязвимого места. Узнав о смерти супруга, Кримхильда переживает не как скованная этикетом придворная дама — она просто по-бабьи «застонала, кляня судьбу свою». Но при этом в мрачном гуннском стане, в суровом каменном пиршественном зале дворца, залитом кровью, мы видим не убитую горем женщину, а мстительную фурию. Что привело ее к такой не присущей нежному полу жестокости, что даже верность Зигфриду не может оправдать безумия, с которым она расправляется с братьями и Хагеном, в результате чего погибает и сама? Ответа на этот вопрос в тексте поэмы мы не найдем, автор еще далек от того, чтобы показать внутренние переживания своих героев, эволюцию их характеров — его внимание сосредоточено лишь на том, как бы проще, но при этом эмоционально донести до слушателя внешний сюжет. Так, во 2-й части Кримхильда без какой-то мотивировки автора предстает перед нами совсем иной, нежели вначале, а ее соперница Брюнхильда вообще исчезает из повествования.

Что касается мужских образов, то особое место в поэме занимает Хаген. Он, пожалуй, самый яркий пример вассального служения своему сеньору и в еще большей мере его супруге. Для него ничего больше не существует, во всяком случае в иных ипостасях мы его не видим. Находясь не один год в свите короля, он возненавидел Зигфрида, появившегося ниоткуда, и, ревнуя того из-за возникшей близости к Гунтеру, старался любыми путями разорвать их складывающуюся дружбу. Он считал Зигфрида выскочкой, заслужившим с помощью волшебства симпатии сеньора, которому сам он служит со всей страстью изначально. Ненависть настолько переполняет его, что, не считаясь с рыцарской честью и достоинством, он, не отваживаясь на открытое противостояние, что было принято и объяснимо, решил заманить того в ловушку и коварно лишить жизни. Более того, и короля, кого тоже трудно при этом назвать благородным, он сделал соучастником бесстыдного действа, соблазнив несметными богатствами клада нибелунгов и новыми землями.

Однако во 2-й части поэмы мы видим как бы другого Хагена. Отправляясь к гуннам, уже предчувствуя недоброе в приглашении Кримхильды, которое только усиливается после всех предсказаний, он, несмотря на то, что было бы разумным вернуться в Вормс, разбивает челнок, на котором они приплыли в недружественную страну, чтобы его соплеменники не могли опозорить себя трусливым бегством. Затем он мужественно бьется с превосходящими силами противников и, попав в плен, отказывается выдать Кримхильде тайну клада, пока жив могущий по слабости это сделать его сеньор. Он гордо принимает смерть как настоящий рыцарь, и этим вырастает в легендарную фигуру хотя и злодея, но злодея в какой-то степени героического. Честь бургундских королей ему оказывается дороже их бренной жизни, как и своей собственной.

Единственным откровенно положительным из главных героев в конце концов остается ничем не запятнавший своей чести и достоинства прямодушный и благородный Зигфрид, ставший для немцев символом, в котором воплотились лучшие национальные черты. Конечно, в этом отражается особенность немецкого же сентиментального мистицизма, как и легенда об императоре Фридрихе Барбароссе, который не мог просто случайно погибнуть и исчезнуть. По сложившейся легенде он временно покоится «в недрах одной горы… со свитой вооруженной». И этот тоже ставший мифологическим для нации герой «бодро встанет в нужный час, когда потребует слава», как иронически передает эту сентиментальную выдумку Гейне в поэме «Германия. Зимняя сказка».

Подводя итог, позволю себе выразить спорное мнение, что разбираемая нами поэма при всей своей содержательности и достижениях в области поэтической техники уступает, по-моему, подобным произведениям, сложившимся в это же время во Франции и Испании. В ней будто слышны отголоски традиционного бюргерского немецкого характера с его прямолинейной тяжеловесностью, нашедшей отражение в темной, лишенной изящества архитектуре и мало интересных по содержанию, весьма далеких от живой жизни операх Вагнера, созданных на те же легендарные сюжеты. Да простит меня читатель, но при всем вагнеровском новаторстве и совершенстве музыки мне лично трудно слушать ее до конца. Это, естественно, никак не умаляет великую немецкую культуру, идущую не столько от этих корней, сколько от глубинного народного творчества. Хотя, если рассуждать объективно, рассматриваемый нами эпос тоже идет в какой-то степени от него.

3

«Песнь о Роланде», первая редакция которой была сделана в XI в., повествует о небольшом фрагменте, в общем, неудачной войны Карла Великого в Испании, когда на обратном пути при переходе Пиренейских перевалов баски (отмечу — христиане), мстя за разрушение франкскими войсками Памплоны, 15 августа 778 г. перебили их арьергард. Ко времени создания поэмы эти реальные события приобретают, естественно, несколько иной характер, поскольку в обстановке частых столкновений с испанскими маврами оживает идея «священной войны» против мусульман, особенно на фоне подготовки Первого крестового похода. Эта идея красной нитью проходит через всю «Песнь». С самого начала мы видим властителей обеих стран, совершенно разных и по внешнему облику, и по внутреннему содержанию. С одной стороны, Карл — мудрый, увенчанный сединами величавый старец, который после того, как «провоевал семь лет в стране испанской», чего на самом деле не было, распространяя истинную веру, остановился под стенами не взятой им еще Сарагосы. С другой — коварный «Марсилий-нехристь, который «там царит всевластно, чтит Магомета», но при этом, что уже предопределено заранее, «не уйдет он от господней кары».

Действие поэмы разворачивается последовательно, в определенный временной отрезок. Начинается повествование в городе Сарагосе и под его стенами. Царь Марсилий, собрав своих герцогов и графов, говорит им:

Узнайте, господа, о нашем горе: Карл-император нам грозит разгромом. Пришел из милой Франции он с войском. А у меня нет силы для отпора, И не хватает мне людей для боя.

При этом мы сразу можем заметить некоторое несоответствие логике в изложении автором материала. Так, Марсилий, враг Франции, называет ее «милой», затем он же жалуется своим приближенным, что у него нет войска, хотя только «он прилег на мраморное ложе», как тут же его окружают «мавры: тысяч двадцать их и больше». Ну, это так, к слову. Идем дальше.

Марсилий просит совета, как им всем избежать «смерти и позора», поскольку Карл требует от них или принять христианство, или погибнуть. Подданные, естественно, подавлены и молчат, однако, как обычно в таких рассказах, должен найтись идеальный герой, спасающий всех. Таким героем выступает Бланкандрен, который «блистал умом» и одновременно «на поле битвы был боец лихой». Он советует Марсилию послать к Карлу послов с богатыми дарами со следующим предложением: если французы покинут их страну и вернутся в Ахен, то «в Михайлов день святой» сам мавританский царь придет туда вместе со всем своим окружением и примет «завет Христов», став Карлу отныне «честным слугой». Он уверен, что доверчивые французы «лагерь снимут, во Францию уйдут, в свой край родимый, и разбредутся по родным жилищам», а когда обещанные сроки прибытия мавров в столицу врага для принятия новой веры минут, Карл о них «словечка не услышит». Он, конечно, «горяч и в гневе лют», и «с плеч голову заложникам он снимет, но лучше уж им головы лишиться, чем потерять нам край испанский милый, да горе мыкать, как бездомным нищим». Совет принят, и Марсилий с этим отправляет послов в стан Карла.

Далее автор переносит действие в лагерь французов. Выслушав послов противника, Карл советуется со своими «тысячью баронов», среди которых «граф Роланд с могучим Оливьером» и тут же «меж ними был изменник Ганелон». Так автор сразу выделяет главных героев эпоса, уже косвенно давая им характеристику, должную подтвердиться в ходе дальнейшего повествования. Карл находится «в сомнении великом», он не знает «насколько маврам можно доверять». Роланд изначально не принимает предложения Марсилия, напоминая, что тот не единожды таким образом обманывал их и даже казнил франкских послов. Он считает, что надо вести «рать на Сарагосу-крепость» и «бить арабов без пощады». Карл в раздумьях «головой поник, мнет бороду и теребит усы, племяннику ответить не спешит». И тут при общем молчании баронов поднимается Ганелон и «королю бесстрашно говорит», чтобы тот не слушался Роланда, поскольку «он кичлив», и надо заключить мир с Марсилием, который готов как вассал вложить им в руки Испанию и «в нашу с вами веру перейти». Его поддерживает седовласый Немон Баварский, «самый славный при дворе вассал»:

Он молвит королю: «Разумен граф. Благой совет он подал вам сейчас. Не надо просьбу мавра отвергать. Войну король Марсилий проиграл… Пощады просит ныне он у вас, И вам ему грешно ее не дать… Великую войну кончать пора.

При этих словах «французы восклицают: «Герцог прав!» Раздается как призыв к действию клич «Аой!», который венчает большинство строф героического эпоса. Карл одобряет предложение своих соратников и спрашивает, кого послать к Марсилию, чтобы передать его согласие на условия, выдвинутые маврами. Первым, естественно, откликнулся бесстрашный Роланд, всегда готовый служить родине и королю. Но Оливье, менее подверженный эмоциям, не считает это разумным, указывая, что «надменный нрав» друга может привести только к ссоре. Он предлагает себя в качестве посла, хотя тоже понимает, с каким риском для жизни это связано. Карл отвергает их обоих, и, когда повторно спрашивает, «кто быть послом к Марсилию достоин», тут-то между двумя главными героями эпоса Роландом и его отчимом Ганелоном возникает конфликт, который во многом предопределит дальнейший ход действия. Роланд, как явствует из текста, без какой-либо задней мысли предлагает послать послом Ганелона, считая, что «он на это годен» и лучше никого не найти, с чем соглашается Карл и все французы. В ответ на это Ганелон, который прекрасно понимает, чем это ему грозит во вражеском стане, затевает перебранку с Роландом:

Безумец злобный, Известно всем и так, что я — твой отчим. Из-за тебя к Марсилию я послан, Но коль вернуться мне господь поможет, Тебе за все воздам я так жестоко, Что будешь ты меня до смерти помнить.

Роланд не менее жестко отвергает обвинение Ганелона в том, что он сознательно его «подставляет»:

С ума свела вас гордость: Все знают, что угрозы мне не страшны. Кто всех мудрей, тот быть послом и должен.

Более того, он готов заменить Ганелона, «коль Карл позволит». Ссора доходит до апогея, пока Карл не прекращает ее приказом последнему «ехать, раз я повелел». Тот «исполнить волю» короля готов, но в заключение бросает Роланду: