Тропа в детство. Босиком в Никуда

Ванька и Колька Тихоновы приезжали в Фоминское, как и многие здесь, к бабушке с дедушкой. Приезжали каждое лето, когда на месяц, а когда и на все три. Погодки, они везде ходили вместе — и на речку, и по грибы, и проказничали тоже вместе, так что уж если влетало — так обоим сразу. Ещё с вечера они договорились рано утром отправиться на дальнее озеро. Об озере этом проговорился недавно их сосед, дядька Шишкарь. Будто бы карпов там столько, что и прикорма не нужно — хоть сачком доставай. Уж и так, и эдак выспрашивали братья у Шишкаря дорогу к потайному озеру, но тот отделывался только намёками и словами: «Я рыбных мест не выдаю». И ведь важничал так, что аж противно стало. А тут, как назло, с утра не клевало на их прикормленной протоке. Ну, хоть бы подлещик, хоть бы щурок какой попался. Это всё та девчонка с её ворожбой!

Что ж, — решили братья, — мы и сами с усами. Коле недавно исполнилось девять, он даже умел стрелять и чувствовал себя практически взрослым. Поэтому за ужином поели поплотнее, натаскали бабушкиных пирожков и набрали в походную флягу воды. Пока Ваня добывал на заднем дворе червей, Коля украдкой готовил снасти. Баба Аня удивилась, увидев, что мальчишки ложатся спать ещё засветло, но не взяла в голову. Подумала — умаялись ребята, пускай поспят… У тех же были уже собраны рюкзаки, и, догадайся бабушка заглянуть под одеяло, увидела бы, что спят они одетыми. Коле отец подарил наручные часы с вибробудильником, так что ровно в три ночи, никем не услышанные, рыбаки выскользнули из дома.

Утром бабушка, не обнаружив внуков, поняла, что пострелята уже умчались на речку. Но она и представить себе не могла, как далеко на этот раз они собрались порыбачить. Уже вечером, когда бабушка сбилась с ног, обегая все дворы и выспрашивая у всех соседей про братьев, выяснилось, что целый день никто их не видел. Не прошло и получаса, как собрались взрослые со всей деревни, кто с фонарем, кто с факелом, приехали из посёлка участковый и фельдшер… Бабушка, глотая корвалол, причитала и корила себя за то, что упустила внуков. Тут уже и Шишкарь припомнил, как настойчиво выпытывали ребята дорогу к дальнему озеру, поэтому стало понятно, в какой стороне искать. Вытянулись в цепь, пошли, аукая, гремя колотушками, чтобы отпугнуть ненароком встреченного зверя.

Искали почти до самого утра, до тех пор, пока уже взрослые не стали валиться с ног. Решили вернуться в деревню, немного отоспаться, запастись провизией, взять палатки и продолжить поиски основательно. Уже и с окрестных деревень стали приходить люди, прослышавшие о беде, и предлагать помощь. Все понимали, что у ребят, если они уйдут глубоко в тайгу, шансов выжить дольше пары дней немного, — и дело не в голоде и холоде, а в хищниках, для которых два безоружных глупыша — лёгкая добыча.

Соню бабушка разбудила затемно. Рассказала, что произошло, и предупредила, что она тоже отправляется на поиски.

— Ты со мной пойдешь?

— Нет, ба. Я лучше обратно спать лягу, ну их, Тихоновых этих, найдутся, никуда не денутся.

— Да ты что, Соня, осерчала на них, что ли? Они же дети малые, ну, подумаешь, подразнили, так ведь это ума нет ещё. Ты же старше, грех обижаться, пойдём?

— Нет. — Соня отвернулась к стене.

— Ну, как знаешь. Еда на столе. — Сонино безразличие удивило Антонину Петровну, но разбираться было некогда. Она достала из сундука двустволку, патроны, быстро оделась и вышла.

Ночью в тайге страшно. Это только в кино всё просто — разжёг костер, разбил палатку… Ночью в тайге тихо. Так тихо, что кажется, будто сосны вот-вот наступят со всех сторон, нависнут над головой тяжёлыми ветвями, придавят широченными стволами и уже не выпустят никогда. И от этой тишины каждый услышанный звук становится пронзительно-громким, неожиданным и пугающим. Мальчишки с горем пополам наломали лапника, исцарапав все руки, сложили его в большую кучу и залезли вглубь её. Они жались друг к другу. Коля, как старший, обнимал Ваню, но ему самому было страшно так, что сводило зубы, и каждое слово давалось с трудом.

Они поняли, что окончательно заблудились, когда не смогли найти не то что озеро, к которому стремились, но и дорогу, по которой пришли сюда. Пошёл дождь, и промокшая одежда уже не грела. У Коли в часах был маленький компас, но со стыдом и ужасом он вынужден был признать, что не умеет им пользоваться. Тогда Ваня заплакал, а за ним заплакал и Коля, и уговаривал младшего не плакать. Наревевшись вдоволь, они доели последние пирожки, допили воду и постарались хоть как-то устроиться на ночлег.

Заснуть было очень трудно, потому что редко-редко, но шуршали вокруг какие-то звери, скрипели от ветра сосны, а иногда вдалеке строго ухала сова, будто бранясь: «Ушли? Зачем? Ушли!»

Только глубоко за полночь, совсем измученные, они наконец уснули.

***

На ветку села совершенно белая сова с янтарно-желтыми глазами. И показалось совершенно естественным, что сова заговорила с ними человечьим голосом. Да ещё с насмешкой, с издевкой:

— Что, страшно вам здесь одним? Звери дикие вокруг шастают? И кто ж вас гнал в такую даль? Чего вам дома не сиделось, у бабушки с дедушкой? Героями захотелось побыть? Рыбку большую поймать? Вот, посмотрите на себя теперь, герои! Как вдвоем на одну девчонку, так вы шибко смелые! Вся деревня вас ищет вторые сутки, а вы тут спите, как котята!

И они вдруг увидели себя и свое убежище высоко сверху, с высоты птичьего полёта. И увидели совсем рядом, на востоке, всего в часе-полутора быстрой ходьбы, небольшую аккуратную деревушку. Из труб тянулся сладкий дымок, лениво ходили по пригорку коровы, и спешила к колодцу дородная баба. Белая сова, взмахнув крылом, описала круг над деревней, и сверкнул серебром на солнце бубенец на пернатой шее.

***

Братья проснулись одновременно. Солнце уже взошло, стало тепло, и даже одежда у мальчишек успела просохнуть. Коля первым огляделся и сказал: «Я знаю, куда идти! Мне во сне сова…» — и тут он понял, что не сможет объяснить, что с ним произошло во сне. Но Ваня, с округленными от удивления глазами, закричал: «Мне тоже сова дорогу показывала!» Ошеломлённые, они с минуту смотрели друг на друга, а потом, не сговариваясь, побежали в нужном направлении, что было сил.

Не прошло и часа, а они уже сидели в избе, в той самой деревне, и ели взахлеб вкуснейшие горячие щи со сметаной. Хозяйка крайнего в деревне дома, в который они вбежали, запыхавшиеся, но счастливые, сначала не поняла, о чём ей пытаются наперебой рассказать двое чумазых и оборванных ребятишек. Заставила рассказывать Колю, а поняв, в чём дело, всплеснула руками, усадила мальчишек за стол и побежала в сельсовет, звонить в Фоминское.

Оказалось, что от родной деревни отошли они почти на тридцать километров. Через час их, умытых и переодетых во всё чистое, забрал председательский «газик» и повёз домой.

Счастью бабки, уже не чаявшей найти внуков, не было предела. Дед сгоряча схватился было за хворостину, да отговорили, и он, поостыв, тоже кинулся обнимать мальчишек и ласково трепать их за волосы. А баба Аня всё приговаривала: «Ах вы, нехристи, что ж вы с бабкой-то делаете! Чуть жизни через вас не лишилась!» Успокоившись, стали расспрашивать, — что, да как. Слово за слово, оба мальчишки рассказали свой сон. Убедившись, что ребята не выдумывают, взрослые посчитали такое спасение чудом. Говорили, что и раньше в тайге были похожие случаи, когда заблудшему снилась дорога к людям. Дядька Шишкарь обещал, когда дед разрешит, сводить ребят на то самое озеро, которое они искали.

С тех пор Колька с Ванькой притихли, и озорничать стали заметно меньше. Много раз обсуждали они промеж себя случившееся с ними в тайге. Вспомнили всё — и как сова насмехалась над ними, и то, что бубенец на её шее был «аккурат такой, как у Соньки на цепке». Задумались… На рыбалку им, за их провинность, ходить дед пока строго-настрого запретил. А поскольку без дела братья сидеть не любили, они решили выяснить получше, что за девчонка живет по соседству. Приметили тропинку, по которой она часто уходит в лес, взяв собаку, и решили проследить.

Следить пришлось издали, потому как пёс мог учуять, если бы они подошли чуть ближе. Странная она какая-то. Вроде и обычная, травы пошла в лес собирать. Так многие в деревне травами промышляют — насобирают, насушат, а потом в городе в аптеки сдают. Но Соня каждый раз тащила в рюкзаке покрывало: придёт в лес, травы нарвёт, а как рвёт траву — всё с ней разговаривает, как будто извиняется. А потом идёт на полянку на утёсе. Постелет себе покрывало там, ложится на спину и спит. И собака рядом тоже спит. Они сперва эту полянку чуть не пропустили. Видели — шла по тропинке, а потом раз — и нет её, пропала. Но Колька прислушался, и поманил брата вправо, через кусты. И тут же пришлось остановиться и присесть, потому что девочка была совсем близко. Братья долго сидели, притаившись, и наблюдали: Соня лежала на покрывале, лицо её было очень спокойным. Черныш тоже лежал рядом, положив голову на большие мохнатые лапы.

— Поспать она сюда пришла, что ли? — не выдержав долгого сидения, сердито прошептал Ваня.

— Ага, ты думаешь — ей баба Тоня дома спать не даёт? Нет, странная она. Нормальные люди так не спят.

Прошло ещё добрых полчаса. Девочка всё так же лежала неподвижно, и только Черныш изредка бросал строгие взгляды в сторону мальчишек, заставляя их сидеть ещё тише. Наконец, Ваня снова не выдержал:

— Тихо-то как!

— А ведь точно! Сколько мы сидим тут, ни ворона не каркнула, ни белка не скакнула. Даже кукушки — и те не кукуют…

— Что-то страшно мне, Коль. Пойдём домой, а то дед увидит, что нас нет долго — нам опять влетит!

Коле и самому уже надоело сидеть, скрючившись, за кустом. Они тихонько отползли из своего укрытия обратно на тропинку и уже там побежали, сразу почувствовав, как будто бежать с каждым шагом становится легче.

С той поры братья никогда не дразнили Соню, а просто тихо сторонились.

Церковь всепрощающая

Галина Вилевна, Сонина вторая бабушка, мнила себя дамой образованной и умной. Вообще, папу её звали Вилис. Потому что преданный делу партии прадед Сони назвал сына по буквам имен вождей: «Владимир-Ильич-Ленин-Иосиф-Сталин». Но после шестьдесят первого отец поменял паспорт, обрезав ставшие неудобными последние буквы, и изменил документы всем детям, в том числе и дочери. Так Галина стала «Вилевной».

Всю жизнь она прожила в городе, и прожила, надо сказать, неплохо. Выйдя замуж за сына партийного друга отца в девятнадцать лет, закончила педагогический институт, и после его окончания и рождения старшего сына по решению семьи не работала ни дня, если не считать труднейшую педагогическую работу с собственными детьми. За своим мужем она была как за каменной стеной, хотя никогда ему этого не говорила, а, напротив, при любом удобном поводе старалась пожаловаться на его «несносный» характер, вредные привычки и сомнительных друзей. Хотя из вредных привычек у него было лишь редкое курение, а несносный характер не мешал ему безропотно делать после работы практически всю работу по дому, включая мытьё полов и глажку белья, и сомнительные друзья появлялись на пороге раз в месяц, чтобы смущенно постоять и подождать «Павлика», которому супруга давала подробнейшие инструкции относительно поведения, прежде чем «отпустить погулять с друзьями». К слову сказать, именно он и был единственным кормильцем в семье, и на заводе его ценили настолько, что уже к сорока пяти годам он дорос до главного инженера.

Поэтому позже, когда организм мужа не вынес нагрузки на два фронта, и Галина Вилевна осталась одна, она бросила все свои силы на воспитание внуков и внучек. Те почему-то от воспитания всячески уклонялись, что, в свою очередь, служило блестящим поводом повоспитывать собственных детей, обвиняя их в недостаточном почтении к матери.

К несчастью, бывшая Сонина классная руководительница оказалась бывшей однокашницей бабушки. Однажды они встретились, и произошло непоправимое: Галине Вилевне ткнули, можно сказать, в лицо грязной тряпкой! Как же так, её внучка, оказывается, совершенно психически неуравновешена и социально опасна! Этого «прирождённый педагог», естественно, вынести не могла и приняла как вызов своей непростой судьбы.

В тот же день Марина была в экстренном порядке вызвана к маме, у которой уже был свой план по «излечению» Сони. Были подняты все знакомства, и по рекомендации выбран лучший врач-психотерапевт во всём районе. Марину же обвинили в слабохарактерности и в том, что она совершенно запустила дочь, позволив ей развиваться бесконтрольно.

А для закрепления результата решено было сводить девочку к батюшке, окропить святой водой и причастить. Ну, чтобы уж наверняка. Сама Галина Вилевна в церковь наведывалась больше для статуса, по великим церковным праздникам. Освятить пасхальные яйца, постоять со строгим лицом на службе, чмокнуть батюшку в подставленную руку, положить хрустящую бумажку на блестящее блюдо — всё это вызывало у неё ощущение заботы о реабилитированной после перестройки душе. Опять же, нужно было чем-то разбавить идеологическую пустоту, возникшую после падения с пьедестала великих вождей. Из молитв она назубок помнила только «Отче наш», особо не вдаваясь в смысл и значение слов. Ближе всего были слова про хлеб и прощение.

И, поскольку священники говорили всем, что чем больше платишь за прощение, тем вероятнее, что Бог простит, выбрана для действа была самая богатая и красивая церковь в центре города. Галина Вилевна, как дочь старого коммуниста, к задаче спасения внучки отнеслась предельно обстоятельно. Она заранее сходила к батюшке, описала ему проблему, и вердикт батюшки «беси искушают отроковицу» поддержала, по шагам распланировав процедуру изгнания нечисти из хрупкого сосуда детской души.

Поститься три дня до похода в церковь для Сони труда не составило, она и без того мяса не любила, и гречневая каша с вареньем казалась во сто крат вкуснее пельменей, поедаемых со сметанкой Галиной Вилевной. Заучить наизусть молитву Соню тоже заставлять не пришлось: ей очень понравились старославянские слова и выражения, вот только на все вопросы вроде «как это — избави от лукавого?» бабушка почему-то отвечать отказывалась и говорила, что нужно просто верить, не задавая вопросов. Ну, ладно, может, батюшка объяснит.

Соне показали, как креститься, снова не объяснив, почему это делают тремя пальцами, а не двумя, как крестилась баба Тоня. Извлекли из шкатулки с украшениями и повесили на шею детский серебряный крестик. Нарядили в кружевное платье с рюшами, от которого у Сони сразу зачесалось всё, и опять навесили на хлипкие хвостики большие белые банты с тянущими волосы резинками.

В назначенный батюшкой день торжественная процессия «бабушка-мама-внучка» рано утром, как на линейке, стояла у входа в церковь.

Внутри Соне очень понравилось. Пахло чем-то непонятным, но очень старым, и запах показался очень знакомым. В глубине, в полумраке, раздавалось тихое пение, потрескивали горящие свечи, и грустные глаза святых как будто наблюдали со всех сторон.

Священник предупредил Галину Вилевну, что одержимые бесами люди часто ведут себя в церкви неадекватно, ругаются, дерутся и пытаются вырваться из чутких объятий церкви. Поэтому она морально готовилась к худшему, и, когда Соня смело зашла, перекрестившись, подошла к батюшке и попросила окропить её святой водой, совершенно растерялась. Батюшка, похоже, тоже не был готов к такому повороту, от неожиданности зачерпнув святой воды столько, что чуть не смыл с головы белые банты. На неожиданное Сонино «спасибо» он невпопад ответил «Помилуй тебя, Боже», но потом собрался, расставил всех по местам и приступил к молитве, думая про себя, что что-то идёт не так.

Периодически поверх псалтыря вглядываясь в девочку, повторяющую слова молитв, отец Алексей недоумевал, что в ребёнке могло заставить бабушку думать о какой-то одержимости. Прочитав всё, что полагалось, с великим тщанием, и не заметив следов бесовщины, он подозвал девочку на исповедь и причастие.

Соня почувствовала, как он укрыл её голову какой-то тканью, и голос сверху спросил:

— Ты знаешь, что такое молитва? — карие глаза удивленно распахнулись.

— Конечно. Это когда разговариваешь с Богом.

— Молодец. А ты разговариваешь с Богом?

— Конечно. Я у него часто спрашиваю, как мне быть. И он всегда отвечает. — Отец Алексей еле ощутимо напрягся. Гордыня или бесы?

— Как он тебе отвечает?

— Просто, в голове. Не словами. А я… вдруг понимаю, как правильно. А вы тоже с ним разговариваете? Ведь священники всё время общаются с богом? — Отец Алексей поспешно кивнул, чтобы у девочки не осталось сомнений, что это именно так.

— А скажите, бабушка говорила, что нужно обязательно ходить в церковь, чтобы спасти свою душу. Разве я не могу сама разговаривать с богом, и обязательно нужно передавать через вас то, что я ему хочу сказать, или что хочу спросить?

— И что ты хочешь спросить, раба Божия Софья?

— Я уже спрашивала, но он мне пока не ответил. Я хотела узнать, почему люди так часто воюют, и убивают друг друга, и обижают. Почему, если он всё может, он разрешает им это делать?

— Потому что у каждого человека есть выбор. Быть плохим или хорошим. Делать добро или творить зло.

— Но ведь он всемогущий, то есть может всё, так зачем он так сделал, чтобы хорошие люди страдали от плохих? И, если мы все рабы Божии, пусть заставит людей не делать плохие вещи. Или зачем нужны пожары, наводнения, землетрясения? Ведь там гибнут и хорошие люди тоже?

Отец Алексей не ожидал, что ему вот так вот придется доказывать правоту божественного мироустройства маленькой девочке. И самое страшное — что он при разговоре с «рабой божией» Софьей начинал чувствовать себя чуть ли не еретиком, ведь она задавала те же вопросы, которые таились в самой глубине его послушного христианского сознания. И полноценного честного ответа он не мог бы дать и самому себе.

И, чтобы изгнать страшную ересь из себя ну и, конечно, из невинной девочки, он громко, во всеуслышанье, провозгласил:

— Пути Господа неисповедимы, и не нам, смертным, сомневаться в справедливости Отца нашего. Только в церкви вы можете ощутить в полной мере Божие присутствие, ибо на храм Божий обращены очи Господа нашего и денно и нощно. Храм — это место, где силы сатаны низлагаются, и прийти в храм — всё равно что припасть после засухи к чистому роднику, питаясь его силой. Кто не ходит в церковь еженедельно, обрекает душу свою на неутолённую жажду, и бесы крепнут в ослабшей душе. И начинают точить душу греховными мыслями: «Почему Бог допустил то, допустил это», — а это не Бог допустил, а люди, поддавшиеся обольщению диавольскими страстями. Слаб человек, пока он один, аки перст в пустыне безверия. И ещё слабее становится, еже усомнится в милосердии божием. Поэтому и говорят — вера. Ибо не усомняшеся, веровать надо в то, что Господь любит нас, детей своих, и не желает нам зла.

Повернулся к Соне обратно и, перекрестив, сказал что-то на старославянском языке про отпущение грехов.

Позже, когда Галина Вилевна и Марина попытались подойти к нему и понять, как там Сонина душа — не загублена ли безвозвратно — отец Алексей издалека перекрестил обеих и, почти уже отвернувшись, низким басом задумчиво сказал:

— Чистота сердца — есть величайшее чудо Господа, ибо сказано в писании от Матфея: «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят».

Галина Вилевна, принявшая слова отца Алексея на свой счёт и польщенная, крикнула было в ответ:

— Спасибо, батюшка, мы стараемся! — Но он брезгливо поморщился и добавил:

— Да это не про вас, прости Господи, а про девочку.

И вот тут уже Галина Вилевна задумалась. Может, и правду говорили коммунисты, что религия — опиум для народа?

Цветомузыка

Марина теребила тонкими нервными пальцами яркий шейный платок.

— Доктор, поймите, меня не волнует, что она там, во сне, видит. Мало ли что ночью может присниться. Но ведь нельзя же так — она совершенно уверена в том, что всё, что происходит с ней там — такая же жизнь, как и здесь. Она и меня в этом пытается убедить, и подружек своих пыталась. А те, представляете, родителям рассказали, такой был скандал! — Марина максимально тяжело вздохнула. — Пришлось в другую школу перевести, дети стали травить, пальцем у виска крутить…

— А как Софья реагировала на отношение одноклассников?

— Вы знаете, я думала, что мнение девчонок её хоть немного… отрезвит, что ли… Ничего подобного! Сначала она удивлялась, что они её, как она говорила, «понимать не хотят», а потом и вовсе сказала: «Жалко мне их! Не знают, что ТАМ так интересно!»

— А когда она впервые Вам сказала, что её сны — это реальность?

— Ой, сложно сказать, это как-то постепенно произошло. Вы знаете, я сначала думала, что ей внимания недостает нашего, что из-за развода переживает. Мы развелись с мужем пять лет назад… — Ресницы нервно затрепетали, — Или скучно ей. Но ведь нет! Понимаете, она целую сказку себе придумала, и живёт этим! После того скандала в школе она мне перестала рассказывать про сны, я уже обрадовалась — думала, перебесилась. А недавно нашла у неё дневник. Она, оказывается, там сны записывает. Я чуть с ума не сошла. Там такой бред, я даже при желании такого не придумаю.

— Мда… Ну что ж, ведите свою сказочницу, поговорим. Только, если можно, мы одни, хорошо?

Он ожидал увидеть совсем не такую девочку. Как-то не вписывалась эта девочка с солнечной улыбкой и карими спокойными глазами в психотип девочки-невротика, какой её описала мама. А уж невротиков и просто психов он повидал предостаточно, хотя только год назад закончил мединститут.

— Здравствуйте! Вы — Егор Матвеевич? Мама сказала, что вы вопросы будете задавать, про мои сны. — Девочка смущённо мялась на коврике у двери.

— Здравствуй, Соня! Не разувайся, проходи. Мы можем просто поговорить, о чём хочешь. Если ты не захочешь, можешь не отвечать.

— Можем и про сны поговорить. Может быть, вы знаете, что это такое.

— Соня, а ты часто помнишь, что тебе снится?

— Конечно, всегда помню, — в карих глазах читалось лёгкое удивление.

— Прямо всё помнишь, подробно?

— Ну да, вот вы в кино ходите — после этого кино помните? Я просто просыпаюсь, но это даже лучше, чем кино. В кино — там только смотришь, а я как будто живу, там и звуки есть, и запахи, и как будто двигаюсь. Могу разговаривать с кем-нибудь, могу летать где захочу.

— А ты как думаешь, то, что тебе снится — оно настоящее, на самом деле?

— Я думаю, что на самом, ну или почти как на самом. Я, если что-то хочу, а у меня не получается, засыпаю и говорю себе: «Соня, тебе нужно… ну, например, научиться задачки с иксами решать». И потом сплю, и мне снится, вот как недавно, что я разговариваю с каким-то профессором, очень умным. Он мне всё про эти уравнения рассказал, и я контрольную хорошо написала, быстрее всех в классе.

— А как он выглядел — этот профессор?

— Обычный такой дядечка, высокий — как Вы. Волосы красивые, тёмные. А костюм у него смешной, с таким длиннющим пиджаком и на рубашке кружавчики, ну как у девочек! Да, он ещё сказал, что его зовут Николай Фёдорович, Кошанский. Я запомнила. Смешная фамилия, да ведь, как «кошка»?

— Да, пожалуй. Соня, а если бы тебе вдруг перестали сниться сны? Ты бы обрадовалась или огорчилась?

— Нет, они не могут перестать. Я просто хочу, чтобы они снились, и они снятся. Я во сне всё-всё могу сделать, могу через стенки ходить, могу летать, или плавать под водой долго-долго. Там, если захочешь, можно всё увидеть — горы, океан, хоть Северный Полюс! Я только к звёздам пока боюсь лететь, вдруг заблужусь. Мне Лев Яковлевич, это физик наш, ну то есть не мой, мы ещё физику не проходили, а у нас в школе… — Соня немного запуталась. — Так вот он рассказывал про звёзды, и про чёрные дыры, и про притяжение, я не знаю. А вдруг меня куда-нибудь в дыру затянет, если я туда полечу? Как Вы думаете, может затянуть?

— Придется признать, в физике я не очень силён, Соня. А как ты обычно засыпаешь? Просто ложишься в кровать, и всё?

— Ну, я сначала ложусь и лежу с закрытыми глазами, и стараюсь представить себе то, что я хочу увидеть, или место какое-то, где хочу побывать. Только нужно, чтобы было тихо, и шевелиться нельзя. А потом вдруг то, о чем я думаю, как будто передо мной появляется, как настоящее, и я уже как бы сплю. Я же девочкам говорила, — и Насте, и Маше, — что надо только очень захотеть, и у них тоже получится, только они глупые, не верят. И Вы тоже думаете, что у меня крыша поехала? — в голосе послышалась совсем недетская грусть.