Тропа в детство. Босиком в Никуда

Тропа в детство

Босиком в Никуда

Людмила Лялина

© Людмила Лялина, 2026

ISBN 978-5-0071-4487-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Эта книга о поиске: себя, своего пути, своего способа жить в этом мире. О том, как важно сохранить себя, даже если ты не вписываешься в чьи-то представления о том, каким ты должен быть.

Жила-была девочка, которая умела жить не только наяву, но и во сне. Так получилось, что для неё эта, вторая жизнь, была ничуть не менее реальной, чем «жизнь наяву». Думаете, это сказка? Может быть. А может быть, стоит попробовать?

Вступление

Я не знаю, откуда взялась эта книга. У меня не было цели её написать. Много лет назад она начала прорастать из меня, как сорная трава. Иногда она замирала, иногда буквально «пёрла» наружу, не давая думать о чём-то ещё, герои приходили ко мне во сне, я думала о них днями, как о живых людях.

Часто мне вообще не верилось, что когда-нибудь я её вообще закончу. Было очень много ситуаций, когда каждая попытка продолжить писать упорно тормозилась какими-то внешними событиями, и это даже иногда заставляло меня усомниться в том, что я имею право её писать вообще. Даже сейчас она кажется мне незаконченной, очень многое осталось не вписанным в неё, многое не объяснено, что-то выпало или вычеркнуто вовсе.

Конечно, абсолютно все персонажи вымышлены, совпадения случайны, параллели непреднамеренны. Всё изложенное в книге, все намёки и фантазии — исключительно художественные, абсолютно ненаучные, не имеющие отношения к реальности, истории, психологии, мифологии и прочим «логиям». Но если что-то в этой книге откликнется в вас и заставит задуматься, или измениться, или стать внимательнее к своей жизни, возможно, эта книга появилась не зря.

Я очень благодарна судьбе за тот жизненный опыт, который помог мне записать эту историю.

Полет

Зрачки её янтарных глаз сузились в чёрную точку. Когти напряглись, и сразу же, резко оттолкнувшись от ветки, она бросилась вниз, рывком расправив крылья. Там, внизу, стремительно проносилась земля, воздух был твёрдым и надежно держал ее, упругими нитями расчесывая оперение. Запахи земли, травы, животных сменялись один за другим, то становились ярче, то угасали и таяли, растворяясь в воздухе, когда крылья поднимали её выше. Она не была голодна, но движения мелких грызунов там, внизу, будили древние инстинкты.

Ненадолго замерев без движения, она сгруппировалась и, прижав крылья, камнем ушла по крутой параболе вниз, к точке, в которой тихо шуршала травой её цель — небольшая рыжеватая землеройка. Перед самой землей она чуть изменила наклон крыльев, замедлилась, а потом неожиданно снова ушла ввысь, заставив сердце грызуна на долгий миг замереть от ужаса.

Она ещё немного покружилась над долиной, наслаждаясь силой своих крыльев, наблюдая, как сгущаются тени, и небо на западе окрашивается в невозможно яркий пурпур.

Вернувшись, она с легкой грустью отметила, что краски в городе намного бледнее, и запахов ей будет ещё долго недоставать. И сказала себе самой, что сегодня она — молодец. Теперь этот «грызун» Павел Андреевич будет её бояться до колик.

Она научилась уходить в реальность снов давно, ещё маленькой девочкой.

Врозь

— Нет, я не понимаю, неужели тебе совсем наплевать, как мы живем, что едим? У меня до зарплаты пятьдесят рублей осталось, а мне ещё Соньке обувь надо купить, между прочим! И мне надоело занимать постоянно, хожу, как попрошайка! Мужчина ты или самец, в конце концов? Видите ли, Семенов ему — друг! Хорош друг — ты делаешь всю работу, а начальником поставили его. И всё нормально! Уткнулся в тряпочку и молчишь!

Ругаться Андрею не хотелось. Глядя в исказившееся от эмоций лицо жены, он с грустью и «не в тему» вспомнил, как в прошлом году, в деревне у мамы, они шли с речки, и вдруг начался ливень, и втроём они бежали под дождем и смеялись, а потом Марина заварила чай с вороникой. Или это было в другом мире?

— Марин, перестань, уже поздно, Соню разбудишь. Ну да, не меня сделали начальником, да и какой из меня начальник? Я проекты могу писать, но руководить толпой бездельников, половина из которых — женщины — нет уж! Давай, я лучше сторожем где-нибудь устроюсь, ночным?

— Да ты что, совсем сдурел? У тебя работа — золотое дно, там можно каждый месяц шабашить на десять зарплат! Посмотри — никто не стесняется, все зарабатывают, как могут. Время такое! А ты, как дурак, работу за всех тянешь, а начальником — Семенов, тут как тут! Ты что думаешь — тебе памятник поставят за это? Оценит кто-то? Да на тебе ездят, просто ездят, как на старом осле!

Соня уже давно не спала. Она не понимала, почему мама стала такой злой и кричит на папу. Она нырнула под подушку и попробовала закрыть уши, и не слышать, как они ругаются, и как папа всё время говорит что-то виноватым голосом. Всё равно было слышно.

Она очень любила папу и не понимала, как он мог сделать что-то плохое. И маму тоже любила, но мама стала часто кричать на папу, а папа от этого становился грустный и усталый, и говорил, что у него «нет настроения» играть с Соней.

Раньше они часто ходили в парк, и папа качал её на больших качелях, и было весело. Потом шли кормить ослика Гену морковками. Ослик тянулся тёплыми губами к рукам и аккуратно брал кусочки моркови.

Иногда приходила мама, и они играли все вместе. Соня вспомнила, как они втроём играли в снежки, и один снежок попал ей за шиворот. Было холодно, но очень весело и хорошо. Мама тогда смеялась, и папа поднял её на руки и кружил. А потом кружил Соню. От этого воспоминания стало совсем грустно.

Она встала с кровати, прошла на кухню и, встав в ночной рубашке перед родителями, решительно заявила:

— Еси буите югаться, я от вас улесю далеко-далеко, и больсе не вейнусь!

Дневник Марины

Софья утром рассказала свой сон, я сразу записала:

«Мама! Сегодня мне снилось, что я — котёнок. Я залезла на дерево, и мне было страшно, и очень высоко. И я боялась, что, если начну слезать, мне будет больно коготочки. Я мяукала, мяукала, а потом пришла моя мама и мяукала снизу, и объяснила мне, как слезать. И я слезла, и она меня вылизала, сначала спинку, а потом животик. Мама, я на лесенку теперь высоко-высоко забираться буду в садике, меня кошечка научила лазить.» Вся в отца, фантазёрка, тот постоянно в облаках витает.

Шпильки

До лета было ещё далеко, но пьянящий запах молодой листвы уже обещал скорое тепло. Над ярко-зелеными ветвями пестрели васильковые клочки неба, стремительно подсыхали лужи, звуки становились звонче, и после долгой, необычно морозной зимы, такая весна казалась чудом. Даже на лицах прохожих сквозь зимние защитные маски начали, наконец, проступать улыбки.

Как только стало потеплее, улицы в центре обсыпали резвые лоточники, сулившие несравненные джинсы «от Версаче» по подозрительно китайским ценам. Их крики смешивались с шумом самосвалов и рёвом экскаватора: рядом возводили очередной торговый центр.

Андрей с Мариной стояли в относительно спокойном уголке сквера, рядом с городской библиотекой, которую по привычке все называли «ленинкой». Андрей, смотря на жену, не к месту задумался, почему подводка на её губах темнее, чем помада… А губы шевелились как будто сами по себе, и слова казались странными, чужими.

— Андрей, я думаю, мы уже всё обсудили. Девочке мать нужна больше, чем отец. Да и какой из тебя воспитатель — тебя самого ещё воспитывать и воспитывать. Со своей стороны, я гарантирую, что видеться вы с ней будете, когда захочешь. Понимаешь? — последнее слово она проговорила чуть с придыханием, и с утвердительной интонацией, отчего Андрею стало зябко.

Каким-то не своим, ватным языком он продолжал говорить, стараясь перевести всё в шутку, и беспомощно ощущая, как слова воздушными шариками подвисают в воздухе:

— Марин, ну как это — отдельно? А на кого же ты ворчать по утрам будешь? И блинчики только я в нашей семье умею жарить. Я тебе обещаю, что постараюсь работу найти, мне уже Славка, ты его помнишь? — предлагал завлаба. Ведь Соня маленькая ещё совсем, три годика…

— Она маленькая, зато мы с тобой большие. Давай честно друг другу признаемся — прошла любовь. И я, извини, не собираюсь делить с тобой постель просто потому, что у нас ребёнок. Ладно, как устроишься, звони.

И она ушла, покачиваясь на высоких шпильках, оставив запах духов, которые не продавались в магазинах. Андрей смотрел ей вслед, пока она не затерялась среди множества спешащих по своим делам людей.

Всё было неправильным, и этот день, и то, что будет с ними дальше. Ему сложно было представить, как он будет жить теперь, приходить в пустую комнату в старой тёткиной квартире, ужинать, смотреть телевизор. И уж совсем невозможным было, что утром он не будет вести за ручку в садик маленькое сокровище, кутая от ветра в старую шаль, и не будет в коридоре на стульчике снимать сапожки, и развязывать полосатый шарф, и обещать, что заберет пораньше… При мысли о Соне у него противно защипало в носу, он быстро повернулся и побежал догонять автобус, даже не разобрав номер.

Дневник Марины

Софья снова рассказала сон. Она, видите ли, плавала в море и была рыбкой. Я спросила, как ей понравилось море, она же его не видела никогда.

— Оно большое-пребольшое и красивое! А ещё оно качается. Только я не поняла — у меня внутри был такой большой пузырь, он за меня дышал. Это у всех рыбок такие пузыри есть? А ещё я видела других рыбок, и знала, что там есть рыбка-мама, рыбка-папа и много-много рыбок братиков и сестричек. И мы кушали такие штучки в воде, очень вкусные. Мама, а что рыбки кушают? А когда мы пойдем в бассейн? Я там буду плавать, как рыбка. Я теперь плавать умею!

Откуда она знает про дыхательный пузырь и планктон?

P.S. Спр. Андрея, не расск. ли он ей про рыбок.

Иногда Марине казалось, что это — не её дочь. Когда Софья была ещё грудной, Марина мечтала, что будет наряжать свою кровиночку в пышные платья с бантами, завивать ей локоны, вплетать шелковые ленты и вязать крючком кружевные воротнички… И — обязательно — отдаст её на бальные танцы. Матери девочек — это вообще особая категория матерей. Есть возможность воплотить в жизнь все свои нереализованные детские мечты о нарядах, куклах и кавалерах…

Но с Софьей всё оказалось совсем по-другому. Это была не девочка, а какой-то сорванец в юбке! Началось с того, что она ни за что не желала надевать платья с рюшами. Банты на её косичках постоянно развязывались и свисали белыми лапшинками. А тут ещё сестра Андрея «подложила свинью» — отдала джинсы, из которых выросли её мальчишки. Догадалась! Ну скажите, какая нормальная девочка променяет ТАКОЕ платье на драные джинсы? А эта — нацепила, и носит, не снимая!

Она всё время носилась за дворовыми мальчишками, играла во что попало: в казаки-разбойники, в салки, и даже — о, ужас! — в «слона». Карабкалась по деревьям выше всех, так что Марина устала бояться и плюнула на эту обезьянку. Вечно ободранные коленки, перепачканная мордашка и грязь под ногтями, на которых Марина тщетно пыталась изобразить некое подобие маникюра.

В довершение ко всему, девочка попросила постричь её коротко. Естественно, нет! Такие красивые, длиннющие волосы цвета платины — и под ножницы??? Но после маминого отказа эта хулиганка сама взяла ножницы и «постриглась». Придя с работы, Марина долго не могла поверить своим глазам: это даже не косая чёлка, это ступени к мавзолею какие-то… Пришлось вести в парикмахерскую. Парикмахер, увидев девочку, хихикнула: «Ничего, отрастут. Но каре не получится, только „гарсон“».

Только тогда Марина поняла, что и с бальными танцами, видимо, тоже не получится.

И ведь, надо же, Андрей её даже не поддержал! Всё смеялся, когда она ему описывала все свои мучения с этой пацанкой. А на пятилетие подарил ей — девочке! — воздушного змея. Сам сделал, в своей лаборатории. Змей был непростым, держался даже на самом слабом потоке ветра. Теперь уже довольная Соня собирала вокруг себя толпу мальчишек.

Кстати, надо будет поговорить с Андреем, пусть свяжется со свекровью. Девочке перед школой надо как следует отдохнуть, а у бабушки в деревне — просто идеальное место. К счастью, Антонина Петровна внучку обожает. Да и ей не мешало бы заняться поисками новой кандидатуры на выборную должность мужа. Годы идут, не девочка уже…

Фоминское

К бабушке её всегда отвозил папа. Соня всю дорогу ёрзала на лакированной скамейке вагона и считала остановки, когда, наконец, строгий женский голос объявил по громкоговорителю: «Следующая станция — Фоминское».

От станции до деревни нужно было добираться пешком километра три. Сначала тропинка шла вдоль железной дороги. Вкусно пахло мазутом, мимо зелёными стрелами проносились скорые поезда, оглушая стуком колес и сбивая дыхание потоками ветра. Бесконечно тянулись товарные составы, рядом широко шагали деревенские с сумками и рюкзаками, набитыми накупленными в городе продуктами.

Они с папой шли не спеша, и скоро все, кто приехал с этой электричкой, их обогнали. Потом дорога свернула в лес, и Соня, отвыкшая от волшебных запахов леса, остановилась и с минуту не могла надышаться и тронуться с места. Потом побежала, догоняя папу.

— Пап, а ты своего папу помнишь?

— Очень смутно, Сонюшка. Больше по фотографиям, ну и по рассказам бабушки, конечно. Мне же всего четыре года было, когда он умер. Тётя Лена, та ещё помнит, она меня на два года старше. А дядя Ваня вообще после его смерти родился.

— А отчего он умер?

— Он на войне ранен был, тяжело. Осколок в груди застрял, рядом с сердцем, хирурги оперировать не стали. После войны работы было много в деревне, а мужчин осталось мало. Бабушка говорила, отец себя инвалидом считать не хотел, работал за двоих. Вот осколок и сдвинулся.

— А бабушка плакала, когда он умер?

— Не знаю. Бабушка у нас замечательная. Я вообще не помню, чтобы она плакала когда-нибудь, всегда весёлая. В детстве часто, помню, песни нам пела. Ты её попроси как-нибудь спеть, она много песен старых знает!

— А правда, мама говорила, что бабушка умеет из ружья стрелять?

— Правда. Когда в войну мужчины на фронт ушли, женщины научились на охоту ходить. А бабушка — вообще заправская охотница. Она и зверя выслеживать умеет, и силки ставить, хоть на зайца, хоть на птицу. У нас в детстве всегда шубы и шапки были тёплые, меховые, — в городе ни у кого таких не было, — столько она с охоты мехов приносила. А рыбу как ловит! У нас же на речке рыбы много разной водится — так бабушка знает, какую рыбу как ловить, какой прикорм кто любит, и места у неё есть свои, заветные. Нас с братом в детстве научила, да я уже давно не рыбачил, многое забыл…

Андрей задумался. В детстве жизнь казалась такой простой и понятной. Он вспомнил, как они с сестрой и братом бегали по этой тропинке на лыжах в школу. Нужно было идти три километра, и, когда они выходили, было ещё темно. Сестра, как самая старшая, шла первой и несла фонарь — большой, трофейный. Снег по бокам от проторенной тропки был таким высоким, что только сестра могла видеть, что происходит там, за тропинкой. И дорога казалась лёгкой, переполняла радость от предстоящей встречи с друзьями, и от того, что на их с братом меховых шапках пришиты военные звездочки, и от того, что на обед мама дала свежий хлеб, и ещё теплая краюха лежала у Андрея во внутреннем кармане. Сейчас у него есть всё — жилье, машина, еда в холодильнике, — но куда-то исчезла та лёгкость, и жизнь превратилась в последовательность необходимых действий, и невыполнение хотя бы одного из них неизбежно повлечет за собой огромные проблемы.

Соне показалось, что дошли очень быстро. Внезапно из-за леса вынырнула деревня. По берегу речки важно вышагивали гуси, топтались в пыли, недовольно ворча, куры, в палисадниках отцветала сирень. Город сделался теперь очень далеким, почти нереальным. Вся деревня состояла из одной длиннющей улицы, которая шла вдоль реки. Бабушкин дом был крайним, и, чтобы дойти до него, они прошли через всю деревню. Соня удивилась тому, что каждый встреченный ими человек радостно здоровался, расспрашивал папу, надолго ли они приехали, и обязательно звал к себе в гости, и незнакомая бабушка дала Соне гостинец — большую, пахнущую мёдом коврижку.

Наконец, пришли. Дом стоял на небольшом пригорке, и через невысокий штакетник виднелись ажурные наличники. Дом строился долго, но и простоять мог целую вечность: каменный фундамент заложил ещё дед, но достроить дом не успел, и бабушка нанимала строителей, расплачиваясь с ними то звериными шкурками, то самогоном. Уже позже, когда подросли сыновья, они перестроили дом заново, оставив нетронутыми только фундамент и печку.

Калитка открылась, тихонько скрипнув. Воровства в бывшей кержацкой деревне не знали, и двери хозяева запирали, только отправляясь куда-то надолго.

Папа оставил Сонин чемоданчик на крылечке, и вдвоем они пошли искать бабушку на задний двор. Соня почувствовала, что здесь — какой-то иной мир, и волны непонятных запахов и звуков нахлынули на неё.

Радостно залаял пёс, и бабушка, увидев гостей, выбежала с птичьего двора.

— Андрюша! Эк ты мне такой подарок привез! Вот уж не надеялась даже! Дай-ка, посмотрю на тебя, раскрасавица ты моя! А глаза-то наши, карие, ты смотри! Вырастет, поди, все женихи её будут! — и она лукаво подмигнула сыну, увидев, как засмущалась девочка.

***

Через месяц жизни в деревне Соню было не узнать. На загорелом лице бурно высыпали веснушки, светлые волосы выгорели добела, а на исцарапанные руки и коленки она уже не обращала внимания. Днем она бегала с ребятишками, вовсю плавала на мелководье, по деревьям карабкалась, как белка. Бабушкин пёс, Черныш, стал девочке лучшим другом и нянькой одновременно, и только с ним бабушка отпускала Соню в лес и на речку. Стоило Соне увлечься вкуснейшей лесной малиной и уйти подальше в лес, как Черныш начинал строго рычать и тянуть девочку за одежду домой. А, увидев, что Соня заплывает дальше обычного, пёс начинал лаять так громко и надрывно, с истерическим повизгиванием, что невозможно было не послушаться. Это вам не с бабушкой спорить…

А больше всего Соне нравилось ходить с Чернышом по крутой тропинке на плёс, с которого вся деревня была видна, как на ладони. Она присмотрела там себе «секретную» полянку: совсем рядом с тропинкой, но, если не знать, где нырнуть в лес, ни за что не заметишь. Там она садилась на траву, пёс устраивался у неё в ногах, и можно было сидеть долго-долго, и мечтать, или наблюдать, как муравьи идут по своей тропе, и как колышется трава на ветру.

А вечером было очень уютно растянуться на большой медвежьей шкуре рядом с бабушкиной кроватью и слушать, как бабушка рассказывает истории из своей жизни, а иногда и чудные сказки про духов, шаманов и великанов. В комнате царил полумрак: бабушка так и не полюбила электричество, и вечером часто зажигала свечи или керосиновую лампу. Три свечи в тяжёлом бронзовом подсвечнике делали почти реальными сказочных героев, и пламя их волновалось, когда бабушка рассказывала что-нибудь особенно страшное.

Сказка о старом шамане

Давно-давно, люди сказывали, в тайге, высоко в горах жил старый шаман. С птицами он разговаривал на птичьем языке, со зверями — на зверином, а уж как он говорил с рыбами — кто его знает, а только и рыбы его понимали… Духов верхнего мира просил он о хорошей жизни для всего народа, умел и духов нижнего мира задобрить. А ещё в обе стороны он хорошо и далеко видел — и в прошлое, и в будущее.

Аил у шамана был тоже необычным, потайным — только тот человек к нему дорогу находил, кому помощь шамана нужна была больше жизни.

Жил он долго, не один век, и не два, и многое узнал о жизни, и о том, как людям жить в мире друг с другом, и со зверями, и с птицами, и с землёй, и с водой, и с огнём, и с ветром. А потом узнал шаман, что кончается его век на этой земле. Опечалился шаман не тому, что умрёт, а тому, что сила его и знание уйдёт из Срединного мира вместе с ним, ведь не было у него ни учеников, ни детей.

Тогда он оставил свой аил и пошёл вниз, чтобы найти человека, которому мог бы он передать свои силу и знание. Искал он человека с чистым сердцем, сильной душой и светлым умом.

И увидел шаман молодого охотника. Тот был силён и быстр, ум его был цепок, как коготь тигра, а душа — сильной, как лапа медведя. Хотел шаман передать свои знания охотнику, но потом увидел, что знание нужно ему только для того, чтобы убивать зверя и птицу.

Ещё увидел шаман сына хана. Он был смел и умён, мог в одиночку победить десять воинов, и к его словам прислушивались даже мудрые старейшины. Хотел шаман передать знание сыну хана, но увидел, что знание нужно ему, чтобы завоевать всех соседей, убить всех врагов, долго править и увеличить свое богатство.

Так и не нашёл шаман человека, которому знание нужно было бы, чтобы на землю алтайскую принести мир и процветание. Не нашёл, и вернулся в свой аил. Решил тогда искать совета у верхних духов. Надел шапку высокую, и плащ надел с железными подвесками, и бубен взял с колотушкой, и стал шаман камлать. День, два — шесть дней шаман кружился, не ел, не пил и не спал. Шесть дней прошло в этом мире, а сколько дней в верхнем мире — никто не знает. Только на седьмой день нашёл ответ шаман. И сказано было ему взять ровное дерево и гладкие камни, и на них сохранить свое знание. И будут дерево и камень хранить знание до тех пор, пока не найдёт их человек с чистым сердцем, сильной душой и светлым умом.

И ещё шесть дней лежал шаман, и не мог встать. Только на седьмой день встал, нашёл ровное дерево и гладкие камни, и стал записывать на них свое знание. Никто не знает, где спрятал шаман свои письмена, и успел ли он записать всё, что знал. Но с тех пор реку, которая течет рядом с аилом старого шамана, люди называют «Самуралу», что значит «хранящая знание на дереве и камне».

И если когда-нибудь появится человек, которого так и не нашёл старый шаман, и найдёт заветные письмена, наступит на нашей земле мир и благодать.

Рассказав эту сказку, бабушка почему-то всегда вздыхала. Только однажды Соня спросила, почему бабушка вздыхает. Мягкой морщинистой рукой пригладив растрепанные кудряшки, та задумчиво протянула:

— Уж скорее бы нашёлся человек, от которого людям полегче жить стало.

— Бабушка, а почему людям жить тяжело?

— На этот вопрос я тебе не отвечу. У каждого — своя тяжесть. Кто-то пошёл не своей дорогой, другой вроде и человек хороший, а не идёт к нему удача. А бывает, что всё у человека есть, а счастья нет. Потому что сам так и не понял, что ему от жизни нужно для счастья.

— А как понять, что тебе нужно для счастья?

— Да кто ж его знает, девонька! Одно скажу: важно не глядеть завистливо на тех, кто вокруг, на чужой достаток или на чужую удачу не зариться. Тут понять важно, что тебе радость приносит, а что душу не трогает. У нас вот полдеревни, почитай, в город за счастьем уехало. Здесь у них были дома большие, скотина, река, воля. Сейчас в городе живут, в клетушках своих, даже с соседями порой не знаются. Счастливы они там? В городе кого встречаю — глаза блёклые, спина понурая, ходят быстро, и поговорить пять минут им некогда. Зато у них и пылесосы есть, и холодильники, и туфли на каблуках. Кому какое счастье…

Бубенец

В дальнем углу бабушкиной комнаты стоял сундук. Бабушка говорила, что достался он ей ещё от прабабки-староверки. Соня сперва немного побаивалась большого, обитого железом, тёмного сундука. Казалось, что, если поднять тяжёлую крышку, какая-то сила может вырваться оттуда и утянуть Соню в нафталиновую ловушку. Но как-то раз, когда на праздник Антонина Петровна доставала оттуда свое «парадное» платье, шитое невероятными узорами, Соня рискнула заглянуть туда, и глаза её загорелись.