Тропа в детство. Босиком в Никуда

Чего здесь только не было: кожаный колчан с костяными стрелами, большая меховая шапка с подвесками-монетами, старинное ружьё, которое бабушка строго-настрого запретила даже трогать. На самом дне сундука, под бережно сложенной дедушкиной гимнастёркой, Соня нашла круглый серебряный бубенец с какими-то значками. Она поднесла его к самому уху и задумчиво прислушалась к тихому звону.

— Бабушка, а можно, я этот бубенчик себе возьму?

— Какой бубенчик? — Антонина Петровна удивилась. Много раз долгими зимними вечерами перебирала она содержимое сундука, вещь за вещью, но эту безделицу не видела ни разу. — Надо же, внучка… Ты знаешь, этот бубенец — дядьки Никона, старшего брата твоего деда. Только как он здесь оказался?

— А кем был дядя Никон? Музыкантом?

Бабушка звонко, по-девичьи, рассмеялась.

— Нет, Соня, дядька он был очень сурьезный, а из всей музыки только бубен знавал. Молодым совсем глубоко в тайгу ушёл, жил сначала с лесным народом, а потом и вовсе зажил отшельником. Тувинцы говорили, до самого края земли дошёл. Они даже прозвали его по-своему — «Снежный шаман». Всё он умел: людей лечить, погоду выправлять, и всё знал — и что война долгая и страшная будет, но мы победим — сразу сказал. Его за слова о долгой-то войне в лагеря забрали, да ты ещё маленькая, страсти такие слушать.

Бабушка замолчала. Соня смотрела, как бабушкины руки быстро-быстро перебирают спелую клубнику. Чуть погодя бабушка продолжила:

— Потом, как война закончилась, отпустили. Приходил он к нам, незадолго до смерти деда твоего. Предупреждал его, чтобы не работал много: «Ты, — говорит, — Иван, побереги себя год-другой, а там можно и снова работать. А если так дальше будешь продолжать — детей сиротами оставишь…» Но мой-то упёртый был, земля ему пухом. «Что ж, говорит, я буду на печи лежать, а жена бревна таскать?» Меня всё берёг, да сам не уберёгся. — И бабушка чуть слышно вздохнула. — Ладно, чего уж там. Вот, видно, в один из приходов своих и потерял бубенец.

— А он потом ещё приходил?

— Приходил, как же, и не раз. И всякий раз в аккурат перед событием каким важным, — я же говорю, — он всё наперед знал, что и как случится. Кабы не его советы, мы бы первую зиму военную, поди, не пережили. Он же весной сорок первого пришёл и расписал — что и сколько посадить, наказал купить спички, соль, мыло, а главное — ульи поставить. И каждый раз придет, посоветует, что и как делать, а как уходит — никто не видал, даже собака не лаяла. А на него вообще собака всегда молчала — хвост поприжмёт, на землю ляжет и смотрит снизу-вверх, уши прижав, как на Господа Бога. А мы в первый год, как дед на войну ушёл, еле дотянули до весны, — потому как урожай весь на фронт отдали. А по весне первый мёд выкачали, и уже поняли, что выживем. А по деревне тогда малышей много помёрло с голодухи. И вот сколько раз Никон приходил — совсем не менялся, ни лицом, ни статью. И не скажешь, сколько лет ему.

— А он живой сейчас?

— Ой, не знаю. Посчитай, дед твой меня старше был на восемь лет, а брат его, должно быть, ещё лет на десять старше. Лет девяносто ему, поди сейчас. Может, и живой — кто ж их знает, шаманов. Да только давно не слышала я ничего о нём… Приглянулся тебе бубенец-то? Что ж, бери, коли хочешь.

Бубенец Соня повесила на шею, на цепочку, которую папа ей подарил на восьмое марта, и с тех пор не снимала.

Ниточка

Дневник Марины. Сонечке 6 лет.

Вчера снова перед сном папу затребовала: «А когда папа придёт?» Я говорю, у него работы много, занят.

— А я хочу, чтобы завтра пришёл. Позвони папе, скажи, чтобы пришёл!

Я, естественно, звонить отказалась. Вот ещё — захочет дочь увидеть — сам позвонит. И ей говорю — надо быть гордой.

А сегодня с утра вдруг продолжила:

— Я с папой во сне поговорила, мы были на нашей старой даче, собирали малину и ели, и он сказал, что сегодня придёт! — Ну, думаю, фантазируй дальше! Всё бы ничего, но сразу после этого разговора, действительно, позвонил Андрей, и они договорились встретиться. Телепаты они, что ли. Яблочко от яблони.

***

Вечером они вдвоём с папой ходили в кафе, ели её любимую сырную пиццу, а потом долго гуляли по оттаивающему от зимы городу. Ветер трепал остатки новогодней мишуры, чудом уцелевшей на ёлке на центральной площади. И казалось, ещё совсем чуть-чуть, и вместе с обрывками мишуры теплый ветер унесет зиму прочь.

— Папа, а тебе сны часто снятся?

— Нет, а ты почему спросила?

— А сегодня тебе ничего не снилось?

— Странно… Смутно помню, что ты снилась, но что там было — не помню. Кажется, мы с тобой, где-то на даче. Утром проснулся и понял, что тоже соскучился.

— Почему «тоже»?

— Ты знаешь, по-моему, ты во сне сказала, что соскучилась.

Соня долго молчала, задумавшись. Когда-то бабушка рассказывала сказку, в которой Аленушка приходила к Иванушке во сне, и во сне ему рассказывала, что и как делать надо. Она тоже попробует научиться делать, как Алёнушка. Доев эскимо, она дала папе вытереть платочком рот и щеки, а потом важно сказала:

— Папа, ты должен мне обещать: если я тебе во сне ещё приснюсь, ты меня слушайся, и сразу ко мне приходи, хорошо?

Андрей рассмеялся и, подхватив дочку на руки, закружил её в воздухе. Потом поставил на землю, поправил шапку и очень серьёзно сказал:

— Приду. И буду слушаться.

Так и повелось.

Ученье — свет

В школу Соня ходить очень хотела. Папа привёз из Москвы безумно красивый ранец, желто-синий, с красными пластмассовыми отражателями на замочках, с тремя отделениями и двумя карманами. Он вкусно пах кожей, приятно щелкали замочки, гремел в глубине деревянный пенал. Соня казалась себе очень важной с ранцем за плечами, наполненным тетрадками, ручками, карандашами, линейками: все канцтовары, найденные в доме, она сложила аккуратно в ранец и уже в августе расхаживала вечерами по дому с «багажом». Форму надевать мама пока не разрешала, и Соня часто заглядывала в шкаф, где она висела, и прикасалась к ребристой плиссированной юбке.

Наверное, школа — это такое место, где могут ответить на все вопросы, на которые не может ответить даже мама и папа.

Утром первого сентября будильник зазвенел очень рано, но Соня проснулась ещё раньше, засветло. Умылась, убрала кровать, покормила хомячиху Дусю, шепотом рассказала ей свой сон. По улице пошли первые прохожие. Было ощущение праздника, чего-то волшебного. Торжественные гладиолусы, срезанные в выходные на даче для букета первой учительнице, казались самыми праздничными цветами, и Соня вплела в них свою любимую ленточку. Наконец, встала мама, и Соня без писка вытерпела процедуру плетения «дракончика» на голове. Огромный белый бант тяжело лежал на макушке, накрахмаленный воротничок немного царапал шею, но всё это были пустяки. Букет гладиолусов маме нести не дала.

На школьном дворе люди разбились на кучки, но Соня потянула маму в нужном направлении и спросила, указав на невысокую плотную женщину в сером строгом костюме:

— Это моя учительница?

Мама удивленно приподняла брови:

— Да, надо же — как ты отгадала! Здравствуйте, Евгения Павловна!

Соня протянула гладиолусы учительнице:

— Это Вам! — Но та строго посмотрела на неё и сказала: «Подожди, вот сейчас будет линейка — тогда и подаришь.»

Линейка показалась Соне бесконечно долгой, и когда, наконец, все дети выбежали дарить цветы, она спокойным шагом подошла к учительнице и без слов отдала букет. Цветы уже не казались такими красивыми, как будто из них за время ожидания понемногу уходила радость.

Войдя в класс, Соня сразу села за первую парту, но не прошло и пяти минут, как их пересадили, и Соня, как самая рослая, оказалась «на Камчатке», рядом с толстым веснушчатым мальчиком, от которого пахло семечками. Ну, ничего, зато рядом, в шкафу у задней стенки, оказалась большая стопка новеньких красивых учебников. От них пахло свежей краской, и спрессованные страницы приходилось разлеплять. Соня схватила «Природоведение», но зоркая Евгень Пална тут же среагировала:

— Учебники не брать, вот раздам всем — тогда ещё насмотришься!

Жалко. Ещё два урока снова было скучно. Объясняли, что такое школа, что дети должны учиться, чтобы потом получить профессию, и что те, кто плохо учится, будут мало зарабатывать и не принесут пользы людям. Наконец-то выдали учебники, но до конца второго урока читать их так и не разрешили. И в первый день так и не успела ни с кем поговорить, если не считать соседа по парте, который тайком, под партой, предложил семечки. Соня вежливо отказалась, но в ответ подарила симпатичную закладку со смешной таксой.

— Тебя как зовут?

— Коля. А тебя?

— Соня. — Ну вот, хоть с кем-то познакомилась.

Сразу после уроков мама забрала её домой, был торт и новое платье в синий горошек, которое Соня сразу же невзлюбила — пуговицы были на спине, и, чтобы одеться, ей нужно было кого-то звать на помощь. Глупое платье. Но, чтобы сделать маме приятное, Соня не сняла его сразу, а сидела в нём за столом, как дура.

***

Странно, но почему-то всё оказалось не так, как ей думалось сначала. На уроках нельзя было задавать вопросы не по теме. А переменки были такие короткие, что тоже не успевала ни о чём спросить. Учителя вечно куда-то спешили, на любой вопрос говорили: «Тебе это знать ещё рано, это слишком сложно, вот в старших классах…» Одноклассники вместо ответа на её вопросы только смеялись, мальчишки крутили пальцем у виска. Маме вечером тоже было некогда, и всё, что она говорила: «Иди, почитай книжку!» Но в книжках ответов почему-то тоже не было. А так хотелось узнать уже сейчас!

Почему бабочка умирает, если ей потрогать крылышки? Почему растения растут? Как птицы поворачивают в воздухе? Почему ветер дует то в одну сторону, то в другую? Почему девочки и мальчики такие разные? Почему люди так часто не понимают друг друга? Вопросов было много.

Ждать не хотелось.

И Соня начала спрашивать по-своему. Перед тем, как заснуть, она «загадывала», что хочет узнать. И она знала, что, если спросить правильно, к утру вопрос решится…

***

Евгению Павловну эта девочка просто раздражала. Да, Софья постоянно тянула руку на уроке и готова была рассказать многое из того, что первоклассники ещё не проходили. Но рассказы девочки были излишне подробными, изобиловали просторечиями и кардинально отличались от материала в учебниках. Можете себе представить, про древние цивилизации она выдала — что, мол, математика и астрономия у них были лучше развиты, чем в современности, и лазер у них, видите ли, был, и летательные аппараты у них были лучше. И всё подробно, в деталях рассказывает, с какими-то техническими словечками! И где только нахваталась? Начиталась фантастов, а теперь выскакивает с места некстати, срывает план урока.

В её тетрадках было не к чему придраться, и Евгения Павловна, поджав губы, ставила пятёрку за пятёркой, но эта девочка для педагога высшей категории с двадцатилетним стажем была хуже двоечника Федюнина, который до сих пор читал по десять слов в минуту. Неудобная девочка.

Засоня

Этим утром Соня летала, как на крыльях. После ночного полёта ей казалось, что весь мир вокруг стал ярче и радостнее. Лужи во дворе сияли алмазами, небо было прозрачным, как хрусталь, а мама — самой милой мамочкой на всем свете. Даже вредный Пашка Сорокин казался совсем не вредным, а просто мальчиком, с которым весело было играть в догонялки по школьному коридору.

Соня с трудом дотянула до большой переменки, чтобы поделиться радостью с лучшими подругами. Надо рассказать, что там, на дубе в парке — гнездо белок.

— Маша, там так здорово, там даже летать можно!

— Где — летать? Во сне? Ну, мне тоже снилось, что я во сне летаю. Мама говорит, что, когда дети во сне летают — это значит, они растут.

— Да нет, там по-правде можно летать, я специально над домом пролетела, и в парке на дуб села. Я была не девочкой, я была… — договорить ей не дали.

— Да врешь ты всё, никем ты не была, просто тебе приснилось, и всё! Так мы тебе и поверили — летала она! — Настино лицо отчего-то стало злым и серым.

— На дубе сидела! А с дуба ты не падала, случайно? А то очень похоже! — Маша неожиданно толкнула Соню, та упала и больно ударилась коленкой об угол стула.

— Вы что? — день вдруг померк, солнце спряталось, и на глазах выступили предательские слезинки. Соня терпеть не могла, когда кто-нибудь видел, как она плачет. — Ну и дурочки! — и она стремительно выбежала из класса. Всю большую переменку Соня просидела в кабинке девчачьего туалета на четвертом этаже школы. Она тихонько хлюпала носом, стараясь, чтобы не услышали старшеклассницы, курящие и сплетничающие рядом с умывальниками.

Ну и пусть. Она всёравно будет летать. И вовсе не обязательно кому-то об этом рассказывать. Всё равно они не верят. Но это же так здорово! Они же не пробовали! Как они могут говорить, что она выдумывает, если не пробовали? Никто не верит. Даже мама. Соня боялась, что даже папа не поверит, если она ему расскажет…

В класс она специально зашла перед самым звонком. Села за парту, стараясь даже не смотреть в сторону теперь уже бывших подруг. А они, тихо пошушукавшись, запустили по классу записку. И каждый, кто её читал, сначала смотрел на Соню, а потом тихонько прыскал со смеху в кулачок. Увидев это, Соня прямо посреди урока встала, подошла к парте, за которой читали теперь записку, и вырвала её из рук читавшего. «Соня засоня сдуба упала зубы сламала!!!» У девочки на карикатуре были смешные крылышки, как у ощипанной магазинной курицы, а рот довольно растянулся в улыбке, обнажив недостаток передних зубов. У Сони, и в самом деле, выпали два молочных зуба, а коренные ещё не выросли, из-за чего она и без того переживала. Но, поскольку было решено больше не плакать, а оставлять такое безнаказанным было нельзя, она подошла к парте подружек, порвала перед ними записку на клочки, а потом быстро засунула обрывки Маше за шиворот. Подумав, что Настя тоже должна понести часть наказания, Соня выхватила у той карандаш и демонстративно сломала. Опомнившаяся учительница начала что-то кричать, но Соня просто молча собрала свои вещи и так же молча вышла из класса.

— И без матери можешь не возвращаться! — долетел до неё последний крик Евгеньпалны.

— И не вернусь, — буркнула она себе под нос. Ей теперь вообще казалось, что со школой отныне покончено. Всё равно никто не смог ответить на её вопросы, и никто её не слушал. Только хотели, чтобы она всё время что-то писала, решала, пересказывала то, что и без того все знали. Писать она умела, считать папа её научил ещё в три года, а уж интереснее чтения могли быть только ночные полёты.

Вечером мама, вернувшись с работы, услышала:

— Я больше не пойду в школу.

— Как это — не пойдёшь? Все ходят — и ты пойдёшь. Что-то случилось? (Опять капризы её, надоело уже. То одно не так, то другое не эдак, не ребёнок, а катастрофа)

— Ничего. А можно учиться дома?

— Ты что, дорогая, думаешь, я тебе учителей на дом водить буду? Будешь ходить, как миленькая. Я тебя с таким трудом в эту школу устроила, а теперь — не пойдёшь, как же! Чем тебе школа не угодила? (Вечно она не как все, у всех — дети как дети, учатся, в кружки ходят, а у неё только книжки да фантазии на уме).

— Я больше в эту школу не пойду.

— Не пойдёшь — я тебя за ручку отведу.

— А я всё равно с уроков уйду!

Нет, ну что за упрямая такая!

— Да что случилось-то?

— Ничего!

На следующее утро в школу пошли с мамой, прямо с утра, в кабинет директора. Была вызвана Евгения Павловна, которая в твёрдой форме заявила: «Ребёнок неуправляем, ведёт себя неадекватно, и вообще, я бы очень советовала сводить её к невропатологу». Вызвали с уроков Настю и Машу, от рассказа которых взрослые пришли в полное замешательство. В итоге завуч отвела Марину в сторонку от Сони, аккуратно взяв за локоток, и, поджав губы, сказала:

— Знаете, Марина Николаевна, я, конечно, ничего против вашей девочки не имею, но у нас школа непростая, большие нагрузки… Мне кажется, это могло послужить источником стресса для ребёнка. Я рекомендую Вам перевести девочку в обычную школу. У Вас ведь, кажется, по месту жительства — тридцать первая школа? Неплохая школа, маленькая, спокойная. Там девочке будет лучше.

Первая тетрадь

30 октября

Вчера во сне я летала. Я была сова. Я летела очень высако. И видела наш город. Потом я увидела большое дерево в парке. И села на нево. Я увидела как внизу ходят люди а я сижу наверху. Дерево было старым и ширшавым но я цыплялась своими коготками. Мне было не страшна. Ещё я видела что на том дереве живёт белка и у ниё есть там дупло. Белка убижала когда увидела миня. Летать мне понравилась очень. Я ни буду никаму расказывать что я летаю или что делаю во сне. Если меня не спросят.

Я низнаю пачему меня неслушают и неверят. И пачему другие невидят то что вижу я во сне. Я хачу расказать всем но не буду больше расказывать Мама говорит я пойду в другую школу рядом с нами.

В новой школе ей понравилось даже больше. Учителя удивлялись, почему из английской спецшколы прекрасно успевающую девочку перевели в их, обычную. Одноклассники оказались вполне нормальными ребятами, и Соня быстро со всеми подружилась. Только про свои ночные приключения она никому больше не рассказывала. Вместо этого Соня выпросила у мамы красивую толстую тетрадку.

Первая запись в дневнике далась нелегко. В школе прошли уже все буквы, но писать длинные слова без отрыва было пока очень трудно. И некоторые слова, которые так просто было сказать вслух, совершенно невозможно было написать. Но самое трудное было, оказывается, не это. Просто описать словами то, что во сне ощущаешь совсем иначе, оказалось невозможным. Как описать, чем пахнет дерево? Или как, оказывается, интересно устроены крылья? Или о том, как во сне видишь всё, что хочешь — хоть близко, хоть далеко…

Но Соня училась, и каждая запись в дневнике становилась всё длиннее.

10 декабря

Севодня мне захотелось увидеть наш земной шар. Мы учили на природоведении что наша планета круглая и крутится вокруг сонца. И там были снимки земли с ракеты. А во сне я видела что земля не такая круглая как мяч а немного прижатая какбуто на мяч надавили сверху. И в космосе очень темно и только звёзды как крошечные точки и их очень много. Мне показалось что там на меня ктото смотрел но я не знаю кто это. Я хотела ево увидеть но немогла. И я захотела назад на землю и полетела и пролитала черес тучи. Я думала раньше они мягкие как вата а они как туман и там пахнит как после дождика. Я летела долго но могла лететь быстрее но не хотела. Ещё я не была уже совой а кем была незнаю. Когда я прелетела домой я видела как я лежу в кровати. А потом я праснулась. Я спрашивала у Натальи Андреевны пачему земля не круглая а прижатая как буто её стукнули а она сказала что незнает и засмеялась и сказала что мы будем это проходить в старших класах. И ещё я спрасила откуда взялась земля и учительница сказала что это никто точно не знает. Мне кажетса ктонибудь всётаки знает. Я видела у старшекласников учителя он очень старенький и добрый. Он наверно прочитал много книг у нево такие толстые очки. Я спрошу у нево он мне раскажет.

Физик

Учитель оказался и вправду очень добрым. Когда Соня начала заваливать его вопросами, он тихо рассмеялся, отчего очки на его переносице начали мелко подпрыгивать, а потом очень уважительно спросил:

— Из какого же Вы класса, милая барышня?

Так с Соней ещё никто никогда не разговаривал.

Лев Яковлевич, казалось, не замечал, что перед ним — первоклассница с расплетающимися косичками. Он всегда разговаривал как будто немного не со своим непосредственным собеседником, а просто делился с окружающим его миром тем, что он об этом мире узнал. И выходило это у него так необычно, как если бы он узнал о каждом чуде физики вот только что, и так удивился, что до сих пор не может прийти в себя, и слова переполняли его, иногда вылетая не в свой черёд. А иногда он замолкал ненадолго, как будто что-то вспоминая, и от этого становилось вдвойне интереснее, когда он начинал говорить снова.

Соня стала часто приходить к нему после уроков, просто посидеть на задних партах, пока отстающие старшеклассники на передних «подтягивали хвосты». Он даже с ними разговаривал всегда очень уважительно и терпеливо, и очень расстраивался, когда видел, что ученик не понимает его объяснений. Как бы извиняясь, что не сумел доходчиво объяснить, он начинал объяснение заново, но уже другими словами.

У старого физика и Сони обнаружилась общая болезнь. Они оба болели звёздным небом. И несколько раз, уже после того, как занятия были окончены, и Лев Яковлевич был в хорошем настроении, ребятам удавалось «раскрутить» его на зрелище, которое было интереснее всех аттракционов в городском парке. И тогда выключался свет, и на стенах и потолке кабинета физики загорались созвездия, и начинался рассказ. Чего в нем только не было: и чёрные дыры, и параллельные миры, и красные карлики, и белые гиганты. А потом они все вместе пили в лаборантской чай с ароматными ржаными сухарями.

— Лев Яковлевич, а почему Вы стали физиком? У Вас мама с папой тоже были учёными?

— Нет, ребята, мои родители были очень простыми людьми. Мы жили в Одессе, и папа мой тачал сапоги, а мама шила. Тогда ещё почти ни у кого не было швейных машинок, и подушечки пальцев у мамы были шершавые, все в следах от иголок. Как-то раз папа пришёл домой без пальто, а было уже холодно. И мама испуганно вскрикнула, я помню: «Яша, у тебя что — украли пальто?» А он хитро улыбнулся и сказал ей: «Нет, Роза, я просто хочу, чтобы ты сшила мне новое пальто!» Он продал свое пальто и подарил ей швейную машинку. От счастья мама просто не могла сказать ни слова, а потом обняла его и заплакала. — Лев Яковлевич задумался и надолго замолчал.

— А почему Вы из Одессы приехали к нам? Там же море и тепло? — любопытный Пашка всёне унимался.

Старый учитель не сразу ответил.

— Вы, наверное, будете проходить это на уроке истории, ребята. Был такой период в истории нашего государства, когда люди, которые вслух говорили то, что думают, часто вынуждены были менять место жительства, переезжая на север или в Сибирь. Так я здесь и оказался. Но я оставлю историю историкам, они вам это лучше объяснят.

— Лев Яковлевич, а говорить всё, что думаешь — это хорошо? — Соня так долго об этом думала, что вопрос вырвался сам собой.

— Я видел многих людей, которые говорили не то, что думают, а то, чего от них ждали, или то, что им выгодно было сказать. Поверьте мне, ни с одним из них я не хотел бы поменяться местами. Рано или поздно любой человек, который обманывает себя или других, оказывается лицом к лицу с зеркалом. Иногда сказать правду бывает так трудно, что язык отказывается тебя слушаться. Но соврать или промолчать — ещё хуже. Несказанное, как червь, будет грызть тебя изнутри, пока ты не станешь пустой и никчёмной оболочкой от человека.

Соня представила себя оболочкой, пустой внутри, и ей стало страшно.

20 декабря

Вчера у нас был диктант. И я его написала на пятерку. Но я не учила правила в учебнике. Вместо этого я когда засыпала очень захотела быстро узнать все правила и найти там учителя который бы меня быстро научил. Когда я заснула я попала в школу. Но не в нашу а в какуюто странную, там парты были на разной высоте. Пришел высокий дядечка и сказал занимайся раз пришла. И ещё наругал немного и сказал что сразу всему научится нельзя. Что надо понемногу а то голова испортится. Сказал что его звать Николай Фёдорович. Мне показалось что у нас урок был долгий-предолгий. Он мне рассказывал много, про корень, приставки, суффиксы и окончания. Он так рассказывал интересно и я сказала что обязательно вернусь. Он тогда стал довольный и сказал что я молодец хоть и тороплюсь. А наутро в школе мне стало даже смешно какой диктант был простой. Я быстро написала и Наталья Андреевна сказала что мне пора во второй класс уже. Но я сказала не хочу потому что нельзя спешить а то голова испортится. И все засмеялись.