Утонувший поцелуй. Рассказы

4

Терехов стряхнул снежинки с пальто, поднялся на второй этаж. В лаборатории горел свет. Странно, в такую рань уже кто-то пришёл. Он приоткрыл стеклянную дверь. За столом, перед химическим штативом с закрепленной бюреткой, сидела Настенька, молоденькая лаборантка, недавно взятая на работу. Она занималась титрованием. Тоненькими пальчиками надавливала на металлический зажим и выпускала из резиновой трубочки по маленькой капельке раствор реагента. Другой ручкой она нежно покачивала колбу с исследуемым раствором.

Её силуэт в белом халате, светлые локоны на шееь — всё сошлось. От этого волшебного зрелища и нежного её движения он почувствовал желание.

Увлечённая занятием, она будто не замечала его. Григорий тихонько прошёл в кабинет и встал за девушкой, поглощённой работой. Ему захотелось поцеловать её в шею, место между воротником и светлыми локонами, нет, даже не поцеловать, а страстно покусать до кровоподтёков. Не ожидав от себя, он вдруг наклонился и прижался к прохладной нежной коже губами. Она вздрогнула и нажала сильнее на зажим, брызнул реагент. Опыт был безнадёжно испорчен.

— Ну вот, теперь заново начинать, — с улыбкой заметила она, ничуть не расстроившись. Настя, конечно, слышала, как хлопнула стеклянная дверь в коридоре, но виду не подала.

— Оставь, потом сделаешь. Я тебе помогу, — сказал Григорий.

— Ты не умеешь, у тебя грубые руки. Забивай свои железки в землю, что вы ещё там делаете?

Под её халатом ничего не было. Он разглядел за краем белой ткани розовый ареол соска. Настенька угадала желание Терехова, повернулась. Её пальчики ловко расстегнули ремень на его джинсах, скользнула вниз молния, и Гриша почувствовал нежное касание маленьких ладоней между ног, посмотрел вниз и похолодел: увидел, что вместо члена у него тоненький резиновый шланг, точь-в-точь как на лабораторном штативе. Она теребила эту пипетку и хихикала, смотря на него снизу вверх.

— Ну что, займёмся титрованием? — Её ротик приблизился к красноватому кончику диаметром в пять миллиметров. Лаборантка закусила его белыми зубками и оттянула далеко в сторону, и без того тонюсенький конец превратился в длинную розовую нить, словно это была не часть тела, а жевательная резинка.

— Это всё радиация, Настя, он у меня другой, это всё неправда, он нормальный, Шурка сказал, что больше среднестатистического, я измерял его ещё школьником! — отчаянно закричал Григорий и открыл глаза.

За стеной храпел Морозов. Ветер шумел в ветвях рябины за окном. Слышно было, как дышало озеро. Гриша схватился за трусы и облегчённо вздохнул, почувствовал под натянутой тканью напряженный член. Аспирант не соврал во сне, он, правда, мерял своё хозяйство в рабочем состоянии деревянной линейкой с золотистой надписью, стилизованной под старославянский шрифт: «Олимпиада-80».

Какой только ерундой не занимаются восемнадцатилетние юноши, лишённые разума в результате острого спермотоксикоза. На эксперимент его подвигнул друг Шурка Исаченков, тот ещё фантазёр. Как-то в начале мая выпускного класса они сидели на покрышках, вкопанных в грунт школьного стадиона вдоль беговой дорожки, и наблюдали, как мимо неторопливо перемещались девчонки из биологического класса. Они сдавали кросс на время, судя по скорости передвижения, еле-еле укладывались в норматив. Груди девиц волнующе колыхались, и Шура завороженно наблюдал за волшебным зрелищем, теряя нить разговора. Вначале юноши обсуждали экзамены и возможные варианты факультетов, куда могли бы поступить со своим скудным багажом знаний. В очередной раз, сделав длинную паузу и проводив голодным взглядом длинные ноги отличницы Раи Ефимовой, Шура окончательно потерялся. Помолчав, он спросил:

— Гришаня, а ты измерял свой прибор, когда он стоит?

— Шурик, ты совсем уже с дуба рухнул? — Гриша засмеялся. — Конечно, нет! Зачем?

— У тебя было с девчонками?

— Вообще-то это не твоё дело, — строго заметил Григорий.

— Знаю, что не было, ты девственник, как и я. Но, в отличие от тебя, я читаю литературу, журналы и готовлюсь. Хочу произвести на свою девушку впечатление. Изучаю позы, предварительные ласки.

— У тебя будто кто-то есть? — хмыкнул Гриша.

— Будет, надеюсь и у тебя тоже случится, как бы не зажимался, — пришла очередь хихикать Шуре.

Гриша, действительно, был очень стеснительным и избегал девичьего общества.

— Я прочитал недавно в газете «Двое», — продолжил Шурик, — что влагалище среднестатической женщины глубиной двенадцать сантиметров, а у европейского среднестатистического мужчины длина болта на сантим больше. Я провёл опыт, возбудил себя самостоятельно и померял от яиц до кончика — получил свои честные пятнадцать сантиметров. Меня природа снабдила с запасом, — в голосе друга послышались гордые нотки. — Надеюсь произвести впечатление на свою будущую девушку, — подытожил Шурик.

Разговор этот вскоре забылся: пришло время контрольных и экзаменов. На выпускном вечере Григорий, насмотревшись на колени одноклассниц, разгорячился, набрался смелости и пригласил на танец Раю Ефимову, и — о чудо — она согласилась и даже протанцевала с ним два медляка подряд. «Scorpions» завывали про ветер перемен, Гриша чувствовал, как у него набухает внизу живота, он стеснялся и немного отодвигался, а Рая, наоборот, льнула к нему. Потом все пошли гулять в город. Рая поправляла причёску и смотрела на него, ждала чего-то, но неопытный Гриша не понимал тогда женских знаков. Позже он видел, как её увёл Антон Теплицкий, серенький невзрачный парнишка, но шустрый и при деньгах, будущий хозяин эскорт-агентства. Гриша мог бы оттолкнуть его, прибить одной рукой, но не решился. Так они и удалились вместе, Антоша-гандоша и Рая — девушка его мечты, а Григорий побрёл домой, один в утренних сумерках. Хотя нет, не один, их было двое — он и его твёрдый член, задвинутый в штанину. С облегчением Гриша стащил брюки в своей комнате, случайно или нет, но его взгляд упал на стол, где в жестяной банке из-под леденцов торчала деревянная линейка. Он усмехнулся, взял рейку в руки и приставил к горячей твёрдой плоти: небольшая моральная компенсация за испорченный вечер — его болт оказался длиннее Шуркиного на четыре сантиметра.

С тех пор Гриша терпеть не мог мерзкую песню «Wind Of Change». Сокурсницы, ждавшие на дискотеках этот медляк, искренне недоумевали, почему Гриша уходил с танцпола, когда включали Скорпов.

***

Очень хотелось пить. Гриша тихонько, чтобы не разбудить товарищей, пробрался на кухню, открыл сорокалитровый молочник и чертыхнулся: «Вот же черти, не глоточка не оставили. Наверное, Пряхин всю воду в лаборатории извёл, а на озеро, как всегда, мне идти».

Он натянул комбинезон, стащил с гвоздя ватник, взял алюминиевый бидон, в сенях подхватил другой. Гриша всегда так делал, чтобы не бегать лишний раз. Набирал по очереди ёмкости водой и закидывал на плечи, притаскивал сразу две фляги за одну ходку, впечатляя мужиков молодецкой удалью.

Мелкая морось застилала глаза. К воде вела узкая тропинка, уходящая направо от геологической базы, вдоль забора, на небольшую горку, с которой в ясный день открывался красивый вид на залив. Выйдя на берег, он не увидел озера, только почувствовал присутствие чего-то огромного и сильного. Беззвёздное низкое небо слилось с землёй и водой. Где-то внизу рокотали холодные волны ноябрьского Онего.

Григорий сбежал к мосткам, сложенным из бетонных плит, торец к торцу. Ступил на пирс, в темноте не рассчитал, задумался, как всегда, о смысле и судьбе или о том рыжем звере, а может, представил, как он лихо смотрится со стороны, широко шагающий с двумя блестящими молочниками наперевес, по инерции сделал лишнее движение вперёд и рухнул в бурное озеро.

От неожиданности перехватило дыхание, Гриша побарахтался немного, отплёвываясь, нащупал камень под ногами, оказалось, что вода ему здесь по грудь. Падая, он каким-то чудом не упустил фляги, и сейчас они, как бакены, болтались в волнах, удерживаемые им на вытянутых руках. Осознав нелепость произошедшего и его положения, Григорий прыснул от смеха, расхохотался в голос, перебивая грохот волн, бьющихся о каменистый берег. Первым желанием его было выкарабкаться обратно на пирс, но вода оказалась не такой уж холодной, теплее гораздо, чем воздух, и стало даже как-то уютно.

«Брошу бидоны и поплыву в темноту, раз в этом мире нет справедливости, вдруг свет будет там?» — бывало, что на него накатывала странная и опасная блажь.

В детстве, катаясь на велосипеде он иногда, сам не зная почему, направлял руль к обочине и часто съезжал в придорожную канаву, а как-то в деревне даже спрыгнул на велике с обрыва в пруд. Странные поступки не поддавалась рациональному объяснению. Этим летом он до смерти напугал Винни-Пуха, когда они ночью пошли из полевого лагеря в село за добавкой. У клуба тусовалась молодёжь, выстроилось с десяток мотоциклов. Из-за угла вырулил местный мажор на «Яве», резко притормозил рядом с группой девчонок. И газовал, газовал. Двигатель надсадно ревел, нарушая спокойствие белой ночи на километры вокруг.

Григорий не выдержал, пробрался, раздвинув зевак, к буйному ездоку и изо-всех сил пнул по переднему колесу. Парень заглушил мотор. Наступила тишина. Шедший рядом Винни-Пух растворился в безмолвной массе наблюдающих.

— Ты чего? — спросил белобрысый мотоциклист.

— Ничего, не газуй, люди спят. Понял? — спокойно сказал Григорий.

Круг вокруг него сужался.

— Понял? — громко и дерзко повторил аспирант.

— Понял, понял, только не бей, дяденька, — белобрысый поднял руки от руля, и окружающие заржали, нивелируя педагогический эффект.

Гриша повернулся, рассёк толпу в обратную сторону и двинулся в сторону магазина. Его не тронули, может потому, что он показался странным отморозком или кто-то его видел с начальником местной администрации, знает, что чужак пришёл из полевого лагеря с окраины, где ведутся поиски подземного источника водоснабжения, всё-таки люди делают полезное дело. Вода нужна всем.

Винни-Пух также внезапно нарисовался рядом, как и пропал, смахнул рукавом пот со лба:

— Я думал, тебя сейчас прибьют, хотел за подмогой бежать.

Тяжёлая мокрядь ватника и утеплённого комбинезона сковала тело, и холод начал проникать в мышцы. Плыть расхотелось. Гриша тряхнул головой, отбросил дурные мысли. Открыл один бидон, притопил в волнах и подтащил к пирсу наполненный до краёв, закинул на бетонный блок, потом набрал второй бак, не вылезая из воды. Всё равно уже вымок до нитки. Очень сложно было выбраться самому. Насыщенные влагой ватные штаны и фуфайка тормозили Григория. Он будто оказался во сне, хотел двинуть ногой, но не мог, отяжелевшие брючины и громоздкие гидрологические сапоги с широкими голенищами и толстой подошвой сковывали движение. Гриша долго боролся, карабкался, наконец, в отчаянном рывке бросил тело на мокрую цементную крошку пирса. Выпрямился, проливая с одежды ледяные потоки, ветер свистел в ушах, сдувал с ног. Вот теперь стало действительно зябко. Он присел, закинул по очереди фляги на плечи и покачиваясь, медленно двинулся к дому, хлюпая сапогами, полными воды.

Григорий аккуратно, чтобы не разбудить товарищей, поставил бидоны в угол кухни. Разделся догола, достал сухое бельё из рюкзака. Развесил у печки мокрые вещи, потом залез в спальник. Его отсутствие никто не заметил, и Гриша так никому не рассказал о ночном падении в озеро.

Терехов заснул и не слышал, как притих ветер. Волны уже не бились в каменистый берег, а только слегка поглаживали его. Набухшие тёмные тучи над свинцовыми водами Онежского озера не выдержали груза, треснули и рассыпались ледяным пухом. Хлопья нежно опускались на воду и медленно растворялись, ведь толща влаги ещё держала тепло, накопленное за лето. Озеро замёрзнет позже, а чёрный холодный берег покрывался постоянным белоснежным одеялом до апреля, а может, и мая — в общем, на целую жизнь. Если уж зима решилась и заступила на смену, то и не закончится никогда.

ГРИШИНА ЗИМА

1

«Ох уж эти поэты, и не спится им», — думал Григорий, наблюдая круженье снега в свете фонаря. Окно его комнаты выходило на пустырь, недавно очищенный от леса, где планировалось строительство большого квартала, а пока был поставлен забор и столб освещения. Улица заканчивалась домом Григория. Ночь, одинокий фонарь и снег. Не хватало аптечной вывески с мерцающим крестом, картина бы сложилась, но аптека будет позже, по новому широкому бульвару вырастет грядка из аптек, цветочных лавок и пивных круглосуточных разливаек.

Он прижался лбом к холодному стеклу, смотрел вниз на снежные отвалы и белую дорогу, теряющуюся в темноте. За декабрь выпало очень много снега, городские службы не справлялись, не хватало машин, чтобы вывозить его за город и вдоль улиц на газонах к новому году сформировался бруствер выше человеческого роста. Маршрутки высаживали пассажиров раньше по требованию, но с новыми вводными незапланированные остановки запретили, и правильно сделали. Люди выскакивали в случайном месте, оказываясь один на один с ледяными горами, которые надо было штурмовать, некоторые сдавались и брели по проезжей части до ближайшего перекрёстка, раздражая и без того нервных водителей.

Хлопья носились в освещённом круге не как частицы мёртвой природы, — они казались живыми, колыхались кудряво, затейливо, будто мотыльки вокруг огня, тысячи и тысячи белых мотыльков. Траектория движения снежинок повторялась, словно Гриша просматривал коротенький видеоролик до конца и начинал сначала. «Матрица опять сбоит», — подумал он, лёг на диван и закрыл глаза. Обидно, и поспать время есть, а не хочется. Сегодня последний рабочий день в году и праздник на работе. «Встречу нового тысячелетия необходимо провести достойно», — так сказали в бухгалтерии, а, как известно, слово главбуха на бюджетном предприятии иногда весомее директорского.

Григорий покрутился, пытаясь удобнее устроиться, но сон никак не шёл. Виноват в раннем подъёме был поэт Вадик Афонин, друг со двора, мастер спорта международного класса по выносу мозга. Вадик старше Гриши, успел поучиться в университете на биологическом, бегал от армии, потом ему надоело, в двадцать пять решил сдаться, пришёл в военкомат. Получилось смешно, ему не хватило веса, на врачебной комиссии посмотрели на него — бледного, худого и нервного, сказали, «давай уже два годика погуляй где-нибудь, мы сделаем вид, что тебя не видели», но Вадя упрямо стоял на своем, и военком махнул рукой. Служил поэт в топографическом отряде, дембеля его не трогали, называли «бумажный дед». Нехитрые премудрости тахеометрической съемки он не освоил, даже с нивелирной рейкой не ходил. Его часть вообще не выезжала в поля. На вопрос «чем же ты там занимался целый год?» поэт пожимал плечами:

— Воровал соляру под командой прапорщика Слюсаренко. Автохозяйство большое, ГСМ начальство по бумаге проводило по-крупному на выезды в несуществующие летние полевые лагеря. Ну а прапор наш довольствовался малым, «курочка по зернышку клюёт», так он говорил. Сливал немного с каждого ЗиЛа, мол «спишут на усушку», я выносил канистры к забору, там ждали знакомые дальнобои.

— Тебе-то какой с этого навар? — интересовался Гриша.

— Сигареты, пара пива, ещё по мелочи, откормил меня «кусок» в каптёрке при гараже домашним салом, а главное — в серой беспросветной армейской скуке дарил мне прапорщик Слюсаренко немного тепла человеческого.

После дембеля Вадик, побухав с месяц, устроился в милицию. Как-то Григорий встретил его в форме на овощном рынке. Они остановились поболтать, и Гриша с удивлением наблюдал, как торговцы почтительно здоровались с Вадей.

Поэт попросил подождать, сбегал вглубь торговых рядов, вернулся с пакетом.

— Держи, фрукты свежие, родителей угостишь, платить не надо.

— Ты чего, совсем Вадя? Дань собираешь? Не нужны мне такие фрукты, надо будет, куплю, — усмехнулся Григорий. — Забыл слова про мзду из любимого фильма, которую мы не должны брать, понимаешь, не должны, ты всё испортил, вроде поэт, божий человек, а туда же.

После встречи на рынке друзья долго не общались. Вадик всерьёз обиделся и не звонил. Позже он рассказал, что анонимно зашился и, работая в милиции, не пил поначалу, был на хорошем счету. Не секрет, что непьющий человек даже с небольшими зачатками разума в любой организации чего-то добивается, главное, изъявить преданность начальству и общему делу. В ментовке трезвенник — это вообще нонсенс. Злые языки поговаривали, что Вадя зашитый, а может, и наркоман, но поэт убедил всех, что вообще ни капли не употребляет, ему это неинтересно, и, похоже сам в это уверовал. Будучи трезвым, он открыл в себе невиданные ранее деловые качества. Писал грамотные отчёты, сочинял поздравления и очень угодил руководству однажды, накропав оду столичному полковнику, приехавшему на отдых в северные края. Там были строки (позже Вадя декламировал другу хвалебную песнь на берегу Онежского озера, как Демосфен, перекрикивая шум прибоя):

Звёзды упали вам на погоны, Небо в печали, Небо лишилось звёзд Умные мысли, мерцают нейроны Вы решаете дело с колёс!

— Погоны, нейроны, биофак не прошёл даром, это гениально, Вадя! Лизнул, так лизнул! — хохотал Григорий.

На сообразительного лейтенанта обратили внимание, готовили в отдел внутренних расследований, но тут закончился срок, отведённый наркологом, поэт расшился, и то самое печальное небо с оставшимися звёздами рухнуло на землю. Даже в милиции поразились, как может человек самозабвенно бухать. Большой поэтический талант оказался талантлив во всём. Вадя вылетел из ментовки, нырнул в запой, побултыхался в алкопучине, но нашёл в себе скрытые силы, протрезвел и был выброшен жизненной волной в ряды охранников.

На новом месте Вадик скучал, подбирал рифмы, прохаживаясь по торговому залу, стараясь не смотреть на ряды алкогольной продукции в красивых бутылках, и мог с рабочего телефона позвонить Григорию в любое время суток. Сегодня это случилось ночью, в три часа:

— Гриня, я придумал себе псевдоним, — с ходу затараторил Вадик. — Илларион Невесомый! А, каково? Скажи, красиво звучит.

— Я вообще-то сплю.

— У меня тут возник вопрос, — у Вадика была особенность, свойственная увлекающимся творческим людям, он никогда не слушал и не слышал собеседника. Вот и сейчас Вадя пропустил мимо ушей реплику друга. — Хотя, не буду загружать ерундой. Давай почитаю новое, буквально с печки, с пылу с жару, для самого любимого критика.

Григорий хотел сказать, что хочет спать, ему рано вставать, но вместо этого промямлил, проклиная свою мягкотелость:

— Да, конечно, почитай. — И в очередной раз подумал: «Какой же ты Гриша размазня». Впрочем, отвечать было вовсе необязательно в трубке уже монотонно раскатывалось:

…Поляны тихие, тропы опрелые Болота рыжие, заиндевелые Морщины ранние, осины грустные Слова негромкие, рассказы устные Стаи гусиные, крики унылые Деревни старые, места замшелые Поля заросшие, озёра чёрные Лодчонки дряхлые, вёсла тяжёлые Граниты серые, ладони твёрдые Пути неровные, оледенелые Шрамы глубокие…

— Стой-стой, этак причитать можно до рассвета, — прервал друга Григорий. — Я могу за тебя продолжить. Сараи обгорелые, бутылки запотелые и травы ещё, травы какие-нибудь омертвелые и прочее-прочее, список тоскливых прилагательных. И так грусть кругом, давай повеселей. Видишь ли, Вадя, я этой безнадёги и разрухи провинциальной насмотрелся в экспедициях предостаточно, мозг чернотой заполнен, скоро из ушей потечёт. Кстати, скажи мне, ты пишешь про «болота и граниты», сам-то хоть раз выбирался своей жизни на настоящее болото, на дряхлой лодчонке загребал «вёслами тяжёлыми»? Мне кажется, автор должен писать про то, что хорошо знает, что сам пережил, а то какая-то тоска у тебя фальшивая.

— Хочешь сказать, что Герберт Уэллс гонял на машине времени, или, может Алексей Толстой жил при Петре Первом? — парировал Вадик.

— Ты сравнил, это другие жанры. Ладно, беру слова обратно, но ты же поэт, попробуй дать нам, обывателям, чуток позитива, и будет замечательно. Хорошо?

— Какой позитив, Гриня? У меня связь с космосом, если ты не знал, обстановка так себе складывается на белом свете, а будет ещё хуже, — недовольно буркнул Вадя.

Поэт помолчал немного, и Григорий хотел закончить разговор, но трубка снова ожила:

— Погоди, вопрос по новому псевдониму. «Илларион», понятно, а вот сомнение есть насчёт второй части — Невесомый. Мне понравилось двойное значение слова: «не весомы», мол, нельзя меня повесить, а «невесомый», значит, легче воздуха, легче души. Как тебе в целом?

— Илларион Невесомый, нормально звучит, правда, несколько старозаветно, но ничего, поэтично, — ответил Григорий. Он лукавил, псевдоним показался ему дурацким, но не хотелось затягивать дебаты.

— И ещё, Гринь, мне нужны деньги, умираю, нет сил и средств, я всегда в бедности, и эта нищета меня убивает. Пишется очень тяжело последнее время, а я ведь создан для творчества.

Вадик любил давить на жалось, то у него кто-то умирал из близких родственников, то он сам заболевал смертельной болезнью. Как правило, он и звонил, чтобы «совместить приятное с полезным» — поделиться свежим произведением, а за чтением стихов всегда следовала денежная просьба.

«Гриня, нужны деньги, немного, я отдам», — говорил он, зная, что не вернёт, а Григорий чувствовал себя почему-то виноватым, старался давать по возможности, хотя с наличностью он сам не особо дружил, работа в Академии наук не способствовала накоплению избыточной денежной массы, и никогда не спрашивал возврата. Ему казалось, что он в ответе за Вадика перед вселенной, — Вадя же поэт, есть у него предназначение и цель в этой жизни. «Надо любить поэтов, беречь их. Поэты страдают за всех, они совесть этого мира и несут слишком тяжёлую ношу», — думал Григорий без сарказма (хотя иногда всё-таки малюсенькая хихикающая тень проскакивала).

И ещё, может, это и было главной причиной: Григорий опасался, что если он не выслушает или откажет в деньгах, то Вадя запросто может накинуть на шею шнурок. Художников ведь так легко обидеть. История знает много подобных примеров, и грех на душу брать не хотелось.

— Хорошо, Вадя, то есть как там тебя теперь называть, Илларион? Короче, Илларион, завтра вечером занесу денежку.

— А сейчас не сможешь? — жалостливо спросил Вадик-Илларион.

— Ночь на дворе, Вадя. Попроси у своих, кто там у тебя на кассе?

— Не могу Гриня, всему миру торчит поэт Илларион Невесомый. Никто меня не любит. Нет, возможно, и гуляет сейчас моя любовь в летнем платьице на другой стороне земного шара, например, в Буэнос-Айресе по проспекту Сервантеса, там же наверняка есть такая улица, но ведь мне от этого осознания не легче.

Гриша поморщился, все эти жалобные забросы он знал наизусть:

— Ладно, Вадя, давай, до завтра. То есть до вечера, загляну после работы.

— Да, Гриня, до вечера, спасибо, что выслушал.

Григорий повесил трубку: «Ох уж эти поэты».

Он так и не смог заснуть, пошёл на кухню ставить чайник.

2

За спиной бухнула тяжёлая дверь подъезда, отозвавшись эхом в панельном колодце. На спящих стенах светилось всего четыре окошка. В последний рабочий день люди никуда не торопились. Общественный транспорт ещё не ходил, и Григорий решил прогуляться пешком.

Снег, кажется, не собирался заканчиваться в этом году.

— Последний снегопад тысячелетия, — шепнул Григорий. Опрокинув голову, он поймал языком несколько малюсеньких ледяных небесных подарков. Сегодня он чувствовал себя счастливым и красивым. Редкое для него состояние. Ради праздника облачился в костюм и пальто, и даже папин галстук непривычно обтягивал шею. Он пересёк спальный район, миновал парк, не встретив ни души. Когда шёл под железнодорожным мостом, прогрохотал, поднимая тучу снежной пыли, грузовой поезд. Гриша обхватил пуговицу на пальто и загадал желание, он всегда так делал в этом месте, когда проходил под движущимся составом. Кто-то в детстве сказал ему, что, если над тобой проезжает поезд, надо загадать желание и взяться за застёжку одежды: пуговицу или молнию.

Желания не сбывались, он проходил под этим путепроводом много раз, держался за пуговицы, молнии, шнурки от шорт и резинки спортивных штанов, всё тщетно, но сегодня было особенное утро, последнее утро двадцатого века. «Не шутки, проснулися мишутки». Он зажмурился и сжал пуговицу на груди. Сердце колотилось в такт ударов колёсных пар над головой. Это был очень длинный состав. Обледеневшие порожние угольные вагоны, хопперы, цистерны с севера неслись над головой, и он шептал, шептал, что бы ему хотелось, о чём он мечтал в свои огромные бесконечные двадцать четыре года, крутил пуговицу сильно-сильно. Затрещали нитки. Чего только не было в этом беззвучном крике — и желание добра и справедливости всем, родной стране, всему миру, еды голодным, и чтобы больные стали здоровыми, особенно дети, а потом он перешёл к личному: чтобы мама и папа тоже не болели, сдать бы этот дурацкий кандидатский минимум по английскому, и ещё в остатке находились интимные вещи с несколькими молодыми знакомыми и малознакомыми особами. Поезд всё никак не хотел заканчиваться, и Григорий шептал. Очнулся он в тишине с оторванной пуговицей в руке. Аспирант улыбнулся, разглядывая чёрный кругляш с четырьмя дырочками: «Теперь точно сбудется», — с надеждой подумал Гриша. «Это же как надо было крутить». Он положил пуговицу в карман, стащил перчатку и выдернул обрывки ниток из пальто.