Утонувший поцелуй. Рассказы

— Вставай, Коленька. Придумал же дед неугомонный в такую рань дитя поднимать.

4

Утренние лучи пробивались между сосновых стволов, раскраивая туманное пространство на тёмные и светлые сектора. Лес на рассвете открывает самые потаённые сокровища, новые ростки, былинки, капельки росы, бесчисленные созвездия паутинок.

Мальчик не бывал в лесу в столь ранний час, робко оглядывался по сторонам, стараясь запомнить всё, каждый лучик, капельку, веточку, впитать в себя окружающую красоту. Он ходил с отцом в лес за ягодами, с содроганием вспоминал гуденье комаров, долгий изнуряющий поход и неприятное ощущение, когда ветви бьют в лицо и паутина лезет в глаза. Днём он брезгливо смахивал паутинные нити, свалянные в пыльные комки, а сегодня нагибался, обходил переливающиеся на свету кружева, чтобы не нарушить гармонию. Всё вокруг было опутано серебряными нитями. Сколько же много живёт паучков в лесу. Так тихо и не страшно. Лес его встретил ласково, а впереди ждала чужая стихия, глубокая трещина в земле, заполненная водой.

Так думал маленький человек, вздыхал, готовился. Уверенности придавала любимая собака. Лохматый сторожевой Дик сегодня отпущен с цепи. Горячий и злой к чужим, этот барбос был очень добр к своим. Не смотря на преклонные годы, Дик, ощутив свободу, бешено носился вперёд и назад. Иногда собака замирала, принюхивалась, брала след притаившейся лесной животинки. Дед держал внука за руку. Он чувствовал, как дрожит детская ладошка, и сжимал крепче маленькие пальчики. Старик любил внука больше всего на свете, и мальчик знал это, он навсегда запомнил его тёплые большие, шершавые ладони с чёрными железными вкраплениями, въевшимися в кожу.

Широкая утоптанная просека спускалась к озеру. Под ногами пружинила мокрая земля, усыпанная жёлтой хвоей и шишками. Чем дольше они шли, тем тревожнее становилось внуку. Дело в том, что он никогда не катался на лодке, плавать не умел и очень боялся воды.

В просветах между сосен показалось озеро. Они подошли к лодке с чёрными просмолёнными бортами. Дед открыл замок, откинул цепь, вычерпал дождевую влагу, вставил вёсла в уключины, закинул рюкзак в челнок. Обнял дрожащего мальчика и посадил на корму, свистнул Дику, который всё это время сидел рядом, нетерпеливо виляя хвостом, ожидая очереди на посадку.

Дед взялся за форштевень:

— Держись крепче.

Сильным движением столкнул нос с берега, запрыгнул сам, киль царапнул по песку, и лодка закачалась на воде.

Созерцая спокойного деда, мальчик с облегчением осознавал, что тревога отступала. Он опустил ладошку в прохладную воду, и дрожь ушла из коленей. Солнце поднималось, в глубине играла розовыми бликами галька, казалось протяни руку — вот она, рядышком, можно ухватиться за красивый камешек. Мальчик наклонился, внимательно разглядывал дно. Лодка словно плыла в воздухе, такая прозрачная была вода.

Дедушка будто читал его мысли, улыбнулся и отрицательно покачал головой:

— Обман зрения, яма сразу от уреза метров пять, а дальше и того больше.

Мальчик представил: «Пять метров — длина комнаты в городской квартире. Откуда же берётся столько воды, чистой как слеза?» В озёрной толще под тенью деревьев зависли зеленоватые силуэты окуней. «Здесь можно и встать, берег близко, не так страшно».

— Тут мелочёвка, мы за лаптями идём, — опять старик опередил его вопрос.

Над поверхностью озера струился туман, он не поднимался и не падал, а именно струился, как живой, колебался пушистыми разветвлёнными ватными лапами, бледнел и таял в лучах восходящего солнца. Дед, прищурившись, наблюдал за мальчиком и улыбался:

— Красиво, правда?

— Очень красиво. Хорошо, что ты меня взял с собой.

— Теперь не страшно?

— Теперь нет, ни капельки.

Маленькая робкая «капелька» всё же оставалась в душе, но и она растворилась через некоторое время, как утренний туман исчезает после восхода солнца.

Дед всё понимал. Чувствовал и мальчик, что они на одной волне. И казалось, Дик, сидящий на носу, всматривающийся в лес и принюхивавшийся, тоже заодно. Трое живых существ: старик, повидавший многое, мальчик, только начинавший свой путь, и собака с ними — они проживали сейчас мгновение красоты и абсолютной гармонии окружающего мира.

Мальчик спросил:

— Дедушка, а деревья на берегу ниже сорока метров?

— Конечно ниже, метров пятнадцать.

— А мой дом в городе ниже сорока метров?

— Ниже, — уверенно кивнул дед.

Мальчик жил на первом этаже, а его друг на самом верхнем — девятом. Когда мальчик поднимался к нему и выглядывал в окно, то кружилась голова от высоты.

«Неужели внизу такая глубина?» Он представил бездонную пропасть под лодкой, и мурашки побежали по спине.

Дед вытащил из-под носовой банки якорь, кинул за борт, следил, как разматывается канатная бухта и взлетает шустрой змейкой пеньковый трос.

— Двенадцать метров под нами, — сказал он, закрепляя конец.

Потом достал из рюкзака ведро, банку с червями и семь донок, удочек для зимней рыбалки. Обычными поплавочными снастями на Урозере с лодки не ловили, слишком глубоко.

Мальчик сам насадил червяка и закинул леску с наживкой в воду.

— Раскручивай, не стесняйся, — дал добро дед, и внук отпустил катушку.

Сам старик снарядил сразу шесть донок, по три с каждого борта.

Они следили за снастями, не говоря ни слова. Щурился на солнце Дик. Лодка едва заметно покачивалась на воде. Дедушка изредка по очереди поддёргивал удочки, и мальчику казалось, что он играет на невидимых барабанах лёгкую, воздушную мелодию, но вдруг дед рванул сильнее, лодка качнулась. Леска натянулась струной, и собака радостно гавкнула, почувствовав возбуждение хозяина.

Далеко внизу бился окунь на крючке, мерцающая точка в глубине.

— Смотри, до рыбины метров семь-восемь, а мы уже видим её.

Дед тянул, складывал леску широкими кольцами у ног, рыба поднималась, теперь можно было различить как окунь двигал плавниками, рвался, а потом будто замирал, словно теряя волю. Дед вытащил полосатого лаптя, снял с крючка, показал мальчику и кинул в ведро. Рыбина бешено заколотилась, выбивая суматошную дробь хвостом и подпрыгивая чуть не до края.

— Поздно, братец-полосатец, доплясался, попадёшь теперь в уху. Прости, но такая твоя рыбья доля.

Мальчик тоже поддёрнул удочку, и его леска через минуту зазвенела раздражённой тетивой. Бросил донку, потянул, всматриваясь в глубину, различил маленькую рыбку, рыскающую из стороны в сторону, она становилась больше, он почувствовал приятный груз, и леска врезалась в нежную детскую ладошку.

— Тащи, любушко, давай, — подначивал дед внука, радуясь и торжествуя в душе сильнее, чем маленький рыбак. И вот окунь упал к ногам ребёнка. Таких больших рыб он никогда не ловил в своей короткой жизни.

В это время у старика снова клюнуло, причём сразу на нескольких донках, он рванул вверх одну, потом другую, третью, подсёк четвёртую, и тихая, сонная музыка, исполняемая на его невидимых барабанах, переросла в неистовую симфонию.

За три часа они надёргали почти целое ведро окуней. Солнце поднялось высоко, и клёв закончился.

— Давай ещё на одно место съездим, ближе к берегу, и домой, а то бабка заждалась, небось, сидит у окошка, волнуется: «Где мой внучок-кормилец, наверно, бочку наудил, сущика на всю зиму насушу».

— Да, деда, точно так она и думает, — поддакивал мальчик, разгорячённый удачной рыбалкой.

Дед выгреб под скалистый берег, поросший сосняком, и они двинулись вдоль, мальчик смотрел вниз, держа руку в воде. Толща упругой влаги, нагретой за прошедшие часы, сопротивлялась ладошке, оставляя бурлящий след. Дно здесь было засорено утопленными деревинами, местами поднимались к самой поверхности коряги, как распростёртые пятерни, словно водяные тянулись к свету. Дед замедлил ход, чтобы не пропороть днище. И в этот момент мальчик увидел внизу человека, замершего в толще воды, чётко выделявшегося на фоне светлого дна в окружении извилистых веток топляка, почему-то не по сезону одетого, в валенках, ватных штанах и фуфайке. На белом лице чернели пустые глазницы.

Дед метнулся к корме, обнял мальчика:

— Это сон, любушко моё, это сон, сон.

Они больше не ловили рыбу в этот день. Приведя внука домой, дед ушёл куда-то надолго и вернулся затемно. Засыпая, мальчик слышал, как он шептался с бабушкой.

— Нашёлся, бабка, Петька Кивиряйнен, утоп, видно, по весне, совсем рядом с берегом. Ходили ведь на Урозеро, искали, не всплыл, видать, за корягу зацепился. Говорили люди, что видели на вокзале в городе, вот и порешили миром, мол, уехал на старости лет за длинным рублем на севера. Всё время об этом болтал: «Сидите тут киснете, а я уеду, дорогу свою найду, мир посмотрю…» Знаешь, он мне как-то говорил на рыбалке, что светлое озеро наше, Урозеро, значит на местном наречии Путь-Озеро, получается выбрал свою тропу Петька… Может, и верную?

— Окстись, старый, думай, что мелешь, — шикнула бабуля.

Мальчик вздрогнул, вспомнив пустые чёрные глазницы и колыхающиеся пряди седых волос в прозрачной воде.

5

— Дедушка, давай порисуем сегодня? Мы так давно не рисовали вместе.

Старик берёт из серванта тетрадь, раскрывает её на чистом клетчатом развороте, подмигивает внуку, и начинается чудо. Он медленно двигает карандашом, слегка касаясь листа, проявляются силуэты пологих гор вдалеке, потом грифель врезается в бумагу и из-под его руки выскакивает чёрная собака, ещё одна, а потом лошадь вместе с седоком. Мальчик хлопает в ладоши.

Старик распознал в малыше родственную душу, когда тот едва научился ходить. Он догадывался, что мальчик может видеть, что не видит никто, как и он сам. Это был их секрет. Говорят, гены передаются через поколение. Мальчик тоже любил рисовать и жалел всех на этом свете. Вылавливая рыбу и убивая комара, он мысленно просил у них прощения. Он верил, что его дед самый добрый человек, и даже случай с котом не смутил его и не поколебал веру.

Дед в тот день как-то странно себя вёл. Много курил и часто заглядывал в сарай, проверял самогонный аппарат. Бабушка вначале поругивала его, а потом только испуганно тихонько ворчала. Мальчик, встав на табуретку, рассматривал фотографии над комодом. Это было очень интересное занятие. Карточки разнокалиберные, некоторые совсем маленькие, со спичечный коробок, они как мозаика размещались в большой рамке. Рамок таких было несколько, и мальчик каждый приезд находил в них что-то новое и необычное. Особенно долго всматривался в небольшую картинку с двумя красивыми людьми. Он знал, что это молодые бабушка и дедушка после войны, у них уже есть папа. Дед в пиджаке, похож на киноартиста, очень красивый, бабушка в платьице, совсем юная, даже не верилось, что годы так меняют внешность.

Хлопнула дверь. Он услышал знакомую тяжёлую поступь, спрыгнул с табурета и побежал навстречу, но, казалось это был не его дедушка, а совсем другой человек. Старик покачивался в дверном проёме с топором в руках.

— Вот, бабка, Маратика нет, голову я ему отрубил, могу и тебе оттяпать. — Дед положил топор на стол. Пошёл к рукомойнику и сполоснул руки. — Старый кот мучился, устал болеть, нашёл я ему лекарство, — пояснил он, взлохматив волосы внука мокрой ладонью, пахнущей кровью. Мальчик смахнул слезу: наверное, деду виднее.

Раздался шорох из спальни. Бабушка, свернувшись под кроватью, шикала, давала знак внуку: иди сюда. Тот не шелохнулся, только сжал ладошки в кулак и что-то шептал про себя. Мальчик глядел на страшную, ранее невиданную улыбку деда и тягучую тёмную каплю на лезвии топора. Страха он не чувствовал, скорее — удивление. Маратик, дедов любимец, вот он только залезал ему на грудь, мурчал под огромными ладонями. А сейчас эти руки в чём?

Мальчик не хотел думать об этом. Он знал, что даже если очень сильно захочет и соберёт всю волю мира в кулак, то Маратика не оживит, но деда вернёт, это точно. Усилия его и мысленные посылы не прошли даром.

Настоящего деда он увидел на следующее утро. Старик кряхтел, виновато откашливался в кулак, громко бряцал ложкой, размешивая сахар в стакане, что-то заискивающе спрашивал у бабушки, а та отвечала невпопад. Потом дед ушёл и вечером вернулся с большим свёртком под мышкой и незнакомым испуганным котом, прижатым к груди.

— Встречай, бабка, нового котея. Тёзка оказался нашего, Маратом тоже звать, немного похож, может, племянник внучатый, побочная ветвь с помёта.

Старик выпустил усатого пленника, который метнулся было в сторону двери, но, осаженный дедовским окриком, юркнул в спальню и спрятался под кроватью.

Мальчик налил молока в блюдце, достал пару окушков из холодильника и отнёс новому Маратику.

— Не бойся, дед добрый, — он подвинул угощение.

Чёрный нервный молодой котик с белой грудью абсолютно не походил на серого важного и пушистого покойного Марата. Гость опасливо подошёл к блюдцу и принял дары, даже разрешил себя погладить.

— Ты хороший, не знаю, как тебя зовут, но пока побудь Маратиком, — шепнул мальчик.

Дед тем временем развернул плотную упаковочную бумагу, встряхнул широкий пуховый платок и накинул на плечи жены.

— Принимай, бабка, гостинец тёплый и не ворчи.

Бабушка и не ругалась, спросила только, не украл ли дед кота у кого-нибудь? Может, люди ищут? Тот кинул знамение и заверил: «Кот бродячий, по своей воле к нему у столовой прибился». Бабушка сделала вид, что поверила, пошла готовить ужин.

Вечером после программы «Время» показывали французскую приключенческую картину. В фильме дрались на шпагах, главный герой попадал во всевозможные передряги, вот он побивает пятерых, а потом взбирается на башню по кинжалам, воткнутым в стену, и у мальчика замирало сердце от восторга, правда, в душе присутствовало сомнение, сколько же с собой надо иметь ножей, чтобы забраться на такую верхотуру, впрочем, рациональное зернышко затерялось в калейдоскопе скачек и сражений. Дедушка же недоверчиво хмыкал с самого начала. Потом одного персонажа стали допрашивать и для сговорчивости, повесили над костром.

— Это уже слишком, — не выдержал дед. — Выключай бабка, как можно на это смотреть, живого человека огнём жгут, ведь убьют же всё равно. Смерть надо уважать!

Бабушка послушно переключила на другую программу.

Мальчику было очень интересно, чем закончится кино, и, когда дед ушёл спать, попросил вернуться на кино и досмотрел до конца. Перед сном он думал: «Почему дедушка воспринимал всё серьезно, видно же, что выдумка, люди притворяются, как на новогодней ёлке. Понятно, что нянечку нарядили в Деда Мороза, все делают вид, что верят, а у настоящего Деда Мороза есть заботы поважнее. И в фильме тоже самое, никого там не убивают, главного героя он вообще видел в другом фильме, про Фантомаса. Всё в кино понарошку, а вот рассказы деда про войну, страшный его приход с топором, и тот мёртвый человек в воде — это настоящее».

Мальчик очнулся в странном месте. Чёрные стены срослись над ним, далеко вверху увидел блёклое окошко, он будто находился на дне пропасти. Знал, что существует сейчас во сне, но почему-то место показалось знакомым. Похоже на двор, и в то же время нет, слишком узкое и каменное пространство. На дворе всегда должна быть трава и дрова, здесь дров не было, и не было травы, почему-то постель — холодная и мокрая. На подушке, сбитой из тающего снега, превращающегося в грязь, лежал он, или не он, не худенький мальчик, а широкий бородатый дядька. «Неужели это моё будущее?» Почувствовал сладковатый привкус во рту. Его обступили силуэты чёрных людей. Один наклонился.

— Смотри, улыбается. Ты придурок, что ли? Шваркнем тебя наглухо и посмеёмся вволю. Коленька, ты чё лыбеся, неужели смерти не боися?

Мальчик сжал кулаки на простыне, но ладони оказались наполнены талым грязным снегом. Он вспомнил деда:

— Нет, я её уважаю.

— Передавай тогда привет, — человек хмыкнул и потянулся во внутренний карман куртки, будто бы за кошельком.

— Подожди. — Мальчик увидел, как сзади над смехачём наклоняется большая знакомая тень. — Знаешь, — сказал он, — а ведь ты меня не убьёшь…

Мальчик проснулся, на груди мурчал и толкал лапками новый Маратик. В памяти растворялся тревожный осадок ночного видения. Солнце пробивалось сквозь красивую пушистую крону дедовой берёзы. Утренний ветерок колыхал занавеску на приоткрытом окне. Радостно лаял Дик. Слышно, как мама с бабушкой хлопотали на кухне и дед разговаривал во дворе с прибывшим из Таллина сыном.

— Папа приехал, — улыбнулся мальчик, аккуратно подвинул освоившегося кота и поднялся с постели.

***

Дед никогда не пользовался ветеранскими льготами, но в больничке после инфаркта его уговорили съездить в Крым, в санаторий для ветеранов. Дед собирался основательно, купил костюм, две сорочки и новый чемодан.

Он волновался, не находил себе места, за неделю до выезда каждый вечер долго стоял у забора, разговаривал со своей берёзой.

Наступило утро отъезда. Дед присел на дорожку. Проверил в десятый раз паспорт и билет. Мальчик прижался спиной к печке, сжал кулаки, напрягся и мысленно сказал ему: «Дедушка ты ведь не хочешь, я вижу, не надо ехать, ты никуда не поедешь, ты не хочешь».

Дед хмыкнул:

— И правда. — Двинул ногой чемодан, встал, бабушка хотела обнять его. Он отстранился: — Знаешь что, бабка, никуда я не поеду. Расхотелось. Лучше мы на Урозере порыбалим, — он подмигнул внуку.

Мальчик бросился к старику и уткнулся лицом в широкую грудь, обтянутую новой голубой сорочкой.

— Деда, значит, ты меня услышал? — тихо спросил мальчик.

Старик ничего не ответил, он нежно гладил внука широкой ладонью по растрёпанным жёстким волосам, смотрел на бабушку. Она что-то пришептывала, беззлобно ворчала и мелко крестила внука, а дед за спиной мальчика грозил ей пальцем и шептал беззвучно:

— Не блажи бабка, лучше баню затопи.

ГРИШИНА ОСЕНЬ

1

Осень на Севере приходит разом: минуло первое сентября, и полетели листья, а вот зима иногда стесняется, долго топчется на пороге, нерешительная белая подруга, но если уж заступит на смену, освоится, то и не закончится никогда. Ветер на заонежских каменистых равнинах ждал новую хозяйку, готовил подопечные угодья к зиме, выгнал шумных пернатых на тёплые квартиры, сдувал последнюю желтизну с ветвей, убирал с глаз долой последние осенние приметы.

Тем временем голубоглазый лисёнок наблюдал на опушке осиновой рощи, как с горы катится с шумом и дымом непонятное существо, похожее на огромный камень с круглыми глазами. Он давно приметил странное огромное чудовище, несколько дней следил за ним из чащи, но сегодня природная его любознательность взяла верх, сыграла злую шутку. Пушистый красивый зверёк подкрался из леса поближе, вдохнул незнакомый и неприятный резкий запах, сморщился и чихнул. Лисёнок совсем недавно ушёл от мамы и не видел еще людей и их механизмы. Это была его первая осень.

Все его братья и сёстры родились с голубыми глазами, которые со временем пожелтели, превратились в тёмный янтарь, а его радужные оболочки сохранили цвет безоблачного неба. Лисёнок мог бы вырасти в большого умного и самого красивого на свете лиса, но любопытство сгубило его.

Он видел, как вонючая глыба остановилась, подняв облако пыли. Из живота чудовища выбрались странные создания, стоящие на двух лапах, не медведи, а поменьше, они смешно махали лапками, потом грянул гром, хотя небо было ясное и ничего не предвещало грозы, тотчас его тело пронзила жгучая боль. Лисёнок понял, что надо бежать, но увы, пуля перебила позвоночник. Рыжий задёргался в судороге, взбивая опавшие листья.

Говорят, у животных нет души и встречать смерть им проще, чем людям, кто знает, и нет у них сожаления о несделанном, наверное, жизнь не проносится в их глазах перед кончиной? А может, всё-таки лис вспомнил за одну секунду и горячее лоно матери, и первый глоток холодного воздуха, и тёплый сосок, и сладковатое счастье, которое он впитывал из него, и уютный клубок десятка слепых щенят, новые запахи и звуки, всё это родное, давно забытое мелькнуло в его голове, когда тело билось в смертельной агонии? Сие знание нам недоступно.

Двулапые шли к нему, лисёнок хотел убежать, очень старался, визжа от отчаяния, бессилия и запредельной неведомой ранее боли, но тщетно. Чужое необратимо приближалось. Одно существо подняло сухую длинную деревину, размахнулось и с глухим ударом опустило на хребет раненого животного.

***

«Буханка» раскачивалась на ухабах, в багажном отсеке гремело железо. Полевой гидрогеологический отряд возвращался с работы. Начальник — Сергей Наумович Морозов — клевал носом на командирском сиденье, опёршись локтем на кожух двигателя. Буровой мастер Калеви Савонен с гидрохимиком Андреем Пряхиным обсуждали план работы на завтра.

Григорий Терехов — аспирант второго года обучения — внимательно рассматривал район исследований на потёртой генштабовской пятисотке.

Карты Гриша любил с детства. Рисовал планы двора, своего района и его окрестностей. Праздником для него были дни, когда отец приносил с работы и давал сыну посмотреть перед сном секретные крупномасштабные планшеты с заповедными местами Карелии и Кольского полуострова. Гриша водил пальцем по берегам озёр с финно-угорскими и саамскими названиями, извилистым руслам рек, пересечённым голубыми штрихами, указывающими на пороги и водопады, залезал на высокие каменистые кручи. Тесно прижатые друг к другу коричневые линии с одинаковыми высотами — изогипсами — и нарисованные зубцы свидетельствовали об обрывах и крутых сложных для подъема в лоб склонах. Он знал все условные знаки, видел наяву нарисованный ландшафт и летал во сне над суровыми северными краями, ограниченными только чёрными рамками с отметками координат.

Отец предупреждал, чтобы Гриша никому не рассказывал про карты, даже самым близким друзьям.

— «ДЭ-ЭС-ПЭ», — тихо и отчётливо проговаривал папа загадочное слово, похожее на заклинание, стуча ногтем по голубой печати.

Григорий навсегда запомнил бледные штампы на верхних кромках листов со строгой надписью: «Для служебного пользования» и чувствовал, что приобщается к самой главной тайне. Так хотелось похвастаться об этом перед товарищами, но Гриша умел держать секрет.

Тайна рассеялась в девяностые, когда появились в продаже топографические карты Карелии и южной части Мурманской области. Материалы, за копирование которых в Союзе можно было получить срок по статье шестьдесят четыре (измена Родине), распространялись в ларьках с жёлтой прессой.

Как-то летом, между вторым и третьим курсом университета, Терехов варил уху и, распечатав пачку с лавровым листом, обнаружил, что упаковка пряностей напечатана на оборотной стороне советской генштабовской километровки. Высыпав содержимое в миску и аккуратно расправив бумагу на письменном столе, он сопоставил характерные топонимы с атласом мира и обнаружил, что грузины завернули лаврушку в крупномасштабную карту участка Турции в районе озера Ван. Григорий подумал тогда, сколько же человек рисковали жизнью, чтобы добыть данные и создать картинку местности государства — возможного противника.

Гриша принёс находку в универ, показал преподавателю картографии, полковнику топографической службы в отставке Полежаеву Алексею Михайловичу. Картограф направлялся в туалет на перекур, когда Григорий его перехватил и протянул расправленную упаковку с танцующими буквами народа Сакартвело.

Полковник Полежаев выпустил сигарету из уголка рта, и она скользнула по лацкану пиджака. Алексей Михайлович взял себя в руки, хлопнул широкой ладонью по груди, поймал беглянку, засунул её обратно в пачку «Космоса». Взял карту, внимательно рассматривал и даже понюхал.

— Лавровый, да… Оставь, покажу товарищам предел падения.

— Конечно, Алексей Михайлович, я ещё куплю, может, повезёт, и в следующий раз лавровый лист завернут в карты Арарата, там рельеф поинтереснее, — усмехнулся было Гриша, но осёкся.

Полежаев серьёзно смотрел на студента. Полковнику было не до смеха, он будто сразу осунулся и постарел.

— Что же стало с этой страной, а, Терехов? — спросил Полежаев.

Гриша не ответил, только пожал плечами, он догадался, что вопрос был риторический.

Машину тряхнуло на ухабе. Карта едва не выскользнула из рук аспиранта. Григорий, изучая район месторождения, с которого они возвращались, вспомнил тот случай с преподавателем. Наверно, было горько и обидно полковнику видеть труды своего ведомства на мятой бумажке, пропахшей лаврушкой.